Роберт Рик МакКаммон 
Королева Бедлама

Роберт Маккаммон
Королева Бедлама

Часть первая
МАСКЕР

Глава первая

Давно известно, что лучше зажечь свечу, нежели проклинать тьму, но в городе Нью‑Йорке в лето одна тысяча семьсот второе одно другому не мешало, потому что свечки были маленькие, а тьма – великой. Да, существовали назначенные городом констебли и сторожа. Но, увы, зачастую между Док‑стрит и Бродвеем эти герои ночи не могли при всей своей храбрости устоять перед зовом Джона Ячменное Зерно и прочих соблазнов, что так маняще доносил до них летний ветерок – будь то звуки шумного веселья из портовых таверн или же пьянящий аромат духов из заведения Полли Блоссом.
А ночная жизнь была – если охарактеризовать ее одним словом – живой. Хотя город просыпался до рассвета под бодрые колокола купеческого и крестьянского труда, много было в нем таких, кто посвящал свои часы отдохновения пьянству, азарту – и бесчинствам, никогда не отстающим на пути от этих беспокойных близнецов. И пусть неизбежен утром восход солнца, но всегда ночь полна искушений. Зачем бы еще этот дерзкий и энергичный, выхоленный голландцами и одетый ныне англичанами город щеголял дюжиной таверн, если не ради общения за непустой кружкой?
Однако молодой человек, сидящий одиноко за столом в задней комнате «Старого адмирала», не искал общения ни с людьми, ни с дрожжами пивовара. Да, перед ним стояла кружка темного крепкого пива, к которой он время от времени прикладывался, но это был всего лишь реквизит, чтобы не выделяться на сцене. Внимательный наблюдатель заметил бы, как вздрагивает и морщится этот юноша, поднося кружку ко рту, потому что проглотить огненное пойло в «Старом адмирале» мог только человек с луженой глоткой. Юноша не был тут завсегдатаем. Его хорошо знали в таверне «С рыси на галоп» на Краун‑стрит, но не здесь, у Больших Доков на Ист‑ривер, где шептались и постанывали в ночных течениях корабли с высокими мачтами да горели факелы рыбацких суденышек на фоне речных водоворотов. В «Старом адмирале» поднимался кругами синий дым от глиняных трубок, застилая свет ламп, орали гости, требуя эля или вина, пистолетными выстрелами малых войн грохотали по столам игральные кости. И всегда при этом звуке Мэтью Корбетту слышался пистолетный выстрел, выбивающий мозги у… ну, это было три года назад, и лучше не стоит вспоминать.
Было ему всего двадцать три года, но в нем виделось что‑то более взрослое. Может быть, его решительная неулыбчивость, или же суровая сдержанность поведения, или умение по нытью костей предсказать дождь не хуже беззубого старика, шлепающего губами над кашей. Если уточнить – не просто костей, а левого плеча и ребер слева – память о битве с медведем по прозвищу Одноглазый. Тот же медведь оставил Мэтью на лбу полумесяц шрама, уходящий под волосы. Доктор в колонии Каролина сказал ему тогда, что дамы любят молодых людей с лихими шрамами, но этот шрам предупреждал, что его обладатель побывал под косой смерти и холод склепа въелся ему в душу. Больше года Мэтью прожил с почти безжизненной левой рукой, и так и жил бы на штирборте все оставшиеся дни, если бы один хороший и весьма неортодоксальный доктор здесь, в Нью‑Йорке, не прописал ему упражнения для руки – добровольные самоистязания – с использованием железного лома, утяжеленного подковами. Эти упражнения нужно было выполнять каждый день плюс еще горячие компрессы и растяжка. И наконец настало чудесное утро, когда Мэтью смог сделать круговое движение плечом, а дальнейшее лечение почти полностью восстановило прежнюю силу руки. Так миновали следы последнего деяния Одноглазого на этой земле – но само деяние вряд ли забудется.
Холодные серые глаза Мэтью с крапинками темно‑синего – как дым в сумерках – смотрели на стол у противоположной стены зала. Он старался, чтобы это не было заметно – поглядывал время от времени и снова опускал глаза, поводил плечами и опять бросал косой взгляд. Хотя это и было не важно: объект его интереса должен был бы быть слеп и глуп, чтобы не знать о его присутствии, а этот представитель истинного зла ни слеп, ни глуп не был. Нет, зло сидело и вело разговор, смеялось и прикладывалось пухлыми губами к захватанному бокалу с вином, еще смеялось и еще говорило, и шла вокруг игра под бурные выкрики и громкий треск костей, и люди ночи орали так, будто хотели отпугнуть приближающийся рассвет.
Но Мэтью знал: не пьянство и азарт таверны в юном городе с океаном у груди и диким лесом причиной такому дикому веселью. Нет. Причина – То‑О‑Чем‑Не‑Говорят. Ужас. Несчастье.
Маскер – вот о чем хотели они забыть в диких пьяных выкриках.
«Что ж, заказывайте новые кружки вина, выдувайте кольца дыма до самой луны, – думал Мэтью. – Войте по‑волчьи, смейтесь разбойничьим смехом – все равно вам всем придется идти домой по темным улицам».
И ведь каждый из них может оказаться Маскером, подумал он. Или же Маскер ушел туда же, откуда явился, и его здесь никогда больше не увидят – кто может знать? Уж точно не те глупцы, что в наши дни называют себя констеблями и уполномочены городским советом патрулировать улицы. Мэтью понимал, что они наверняка сейчас не на улице, хотя погода теплая и луна вполовину. Они глупцы, да. Но не дураки, нет.
Он глотнул еще эля и глянул на дальний стол. Синими слоями висел табачный дым, колыхаясь от движений и выдохов. За столом сидели трое мужчин: один пожилой, жирный и разбухший, и двое молодых, похожих на головорезов. Причем головорезов, никогда не трезвеющих, что неудивительно. Мэтью никого из них раньше не видел с разбухшим толстяком. Одеты они были по‑деревенски, оба в сильно потертых кожаных жилетах на белую рубашку, у одного на коленях панталон – кожаные заплаты. «Кто они? – подумал он. – И какие дела ведут они с Эбеном Осли?»
Очень изредка и очень мимолетно Мэтью ловил на себе блеск черных глазок Осли, но тут же голова в белом парике отворачивалась от него, и продолжался разговор с двумя младшими. Посторонний наблюдатель, глядя на худощавое лицо молодого Корбетта с выдающимся подбородком, на его озаренную свечами бледность и непослушную копну тонких волос, вряд ли догадался бы, что перед ним крестоносец, чья миссия – постепенно, вечер за вечером, – переходила в одержимость. В своих коричневых башмаках, серых панталонах и простой белой рубашке, несколько обтрепанной на вороте и манжетах, но тщательно выстиранной, он был с виду вполне под стать своему занятию: клерк магистрата. Конечно, магистрат Пауэрс не одобрил бы эти ночные странствия, но Мэтью не мог не совершать их, поскольку самым глубинным желанием его сердца было увидеть Эбена Осли на городской виселице.
Осли отложил трубку и придвинул к себе настольную лампу. Его сосед слева – темноволосый мужчина с глубоко посаженными глазами, лет на девять или десять старше Мэтью – что‑то говорил тихо и серьезно. Осли – жирная свинья с выставленной челюстью, лет этак хорошо за пятьдесят – внимательно слушал. Наконец он кивнул и полез в карман своего сюртука вульгарного винного цвета – кружева задрожали на надувшемся брюхе. Белый парик на голове Осли украшали тщательно завитые локоны – возможно, в Лондоне это было современной модой, но здесь, в Нью‑Йорке, – украшением хлыща. Из кармана Осли вынул обернутый лентой свинцовый карандаш и блокнот, который Мэтью видел у него уже не первый и не десятый раз. Обложка была украшена узором в виде золотого листа. Мэтью уже размышлял, не являются ли для Осли записи в блокноте такой же страстью, как ломбер и триктрак, владеющие умом и кошельком этого человека. С мимолетной улыбкой он представил себе, что там может быть написано: «Сегодня утром – ломоть хлеба… пару фиг… о Боже, сегодня только маленький кусочек…» Осли послюнил кончик карандаша и стал писать. На странице, заметил Мэтью, появились три‑четыре строки. После чего блокнот был закрыт и убран, равно как и карандаш. Осли снова заговорил с темноволосым, а тем временем другой – светло‑русый и широкоплечий, с моргающими воловьими глазами под тяжелыми веками – следил за идущей по соседству шумной игрой в кости. Осли широко улыбнулся, и желтый свет ламп честно отразился от его желтых зубов. Группа уже выпивших прошла, спотыкаясь, между Мэтью и предметом его интереса, и как раз в это время Осли и его спутники встали и потянулись за шляпами к стенным крюкам. Треуголку Осли украшало алое перо, у темноволосого оказалась кожаная широкополая шляпа, а у третьего – обычная шапка с коротким козырьком. Все трое направились к стойке владельца платить по счету.
Мэтью ждал. Когда монеты опустились в денежный ящик и троица вышла на Док‑стрит, Мэтью надел собственную коричневую полотняную шляпу и встал. У него слегка кружилась голова – крепкий эль, клубы дыма и дикий шум таверны несколько выбили его из колеи. Быстро расплатившись, он вышел в ночь.
Ох, насколько же легче было на улице! Теплый ветерок в лицо казался прохладным по сравнению с духотой людной таверны – так всегда бывало, когда он выходил из «Старого адмирала». Много раз ему случалось прослеживать путь Осли до этой таверны, и можно бы уже не реагировать на нее так остро, но в понимании Мэтью хороший вечер – это стакан легкого вина и вдумчивая партия‑другая в шахматы с кем‑нибудь из завсегдатаев «Галопа». Ночной бриз нес вонь смоляных бочек и дохлой рыбы из гавани, но в том же бризе угадывался и другой запах: резкий одеколон Эбена Осли с ароматом гвоздики. Он почти купался в этом веществе. С тем же успехом этот человек мог прихватить с собой зажженный факел, чтобы отмечать свои приходы и уходы – так куда легче было успевать за ним по ночам. Но сегодня Осли и его спутники никуда не спешили, очевидно, потому что шли впереди, не торопясь. Они прошли круг света от фонаря на деревянном столбе на пересечении Док‑стрит с Бродвеем, и Мэтью заметил их намерение свернуть на Бридж‑стрит. Новый путь, отметил он про себя. Обычно Осли направлялся обратно за шесть кварталов к северу, к приюту на Кинг‑стрит. Лучше вперед не лезть, подумал Мэтью. Лучше идти следом и наблюдать.
Он пошел следом, переходя мощеную улицу. При высоком росте и худобе слабым он не был и шел широким шагом, который приходилось сдерживать, чтобы не упереться в спину своей мишени. Запах Больших Доков рассеялся, сменившись пьянящим ароматом сена и живности. В этой части города располагались конюшни и загоны со свиньями и коровами. На складах штабелями ящиков и бочек лежали товары с моря и с ферм. Иногда сквозь ставни мелькал огонек, будто кто‑то ходил со свечой по конюшне или конторе. Никогда нельзя было сказать, что все жители Нью‑Йорка ночью спят или веселятся – некоторые работали бы круглые сутки, если бы позволяла физическая выносливость.
Мимо процокала копытами лошадь, несущая всадника в начищенных сапогах. Мэтью увидел, что Осли и его двое спутников сворачивают на следующем углу на Бродвей рядом с домом губернатора. Он осторожно свернул туда же. Его дичь шла все так же на квартал впереди, по‑прежнему не торопясь. В нескольких верхних окнах белой кирпичной резиденции губернатора за стенами Форта Уильяма‑Генри горел свет. Новый ее хозяин лорд Корнбери прибыл из Англии всего несколько дней назад. Мэтью его еще не видел, как и никто из его знакомых, но по городу висели объявления о собрании завтра в Сити‑холле, и вскоре Мэтью рассчитывал увидеть этого джентльмена, которому королева Анна поручила бразды правления города Нью‑Йорка. Неплохо, чтобы кто‑то наконец натянул вожжи, потому что среди констеблей разброд и шатание, а мэр города Томас Худ в июне скончался.
Мэтью увидел, что попугай с красными перьями и его спутники подходят к другой таверне, «Терновому кусту». Место, еще более злачное, чем «Адмирал». В ноябре Мэтью видел, как Осли просадил здесь в банк небольшое состояние. Он решил, что хватит с него на сегодня таверн, пусть себе идут и напиваются в дым, если хотят. А ему пора домой, спать.
Но Осли и его спутники миновали «Терновый куст», даже не глянув в ту сторону. Когда Мэтью подходил к таверне, оттуда на улицу вывалились пьяный молодой человек – Эндрю Кипперинг, как стало видно в свете фонаря, – и темноволосая девица с грубо размалеванным лицом. Они смеялись какой‑то собственной шутке. Миновав Мэтью, парочка направилась к гавани. Кипперинг был довольно известный адвокат и мог бы сделать карьеру, если бы не пристрастие к бутылке и к заведению мадам Блоссом.
Осли со своей компанией свернули на Бивер‑стрит и снова перешли Бродвей, направляясь к реке, на восток. Кое‑где горели фонари на столбах, и в каждом седьмом доме был виден свет, согласно закону. За белой штакетной изгородью неистово залаяла собака, другая издали ответила ей. Какой‑то мужчина в шитой золотом треуголке, с тростью, выскочил вдруг из‑за угла перед Мэтью и чуть не напугал его до испарины, но быстро кивнул и зашагал прочь, постукивая по булыжникам тротуара.
Мэтью прибавил шагу, чтобы не упустить Осли из виду, однако под ноги смотрел внимательно, чтобы не вступить в коровий навоз, довольно часто лежащий здесь и на кирпичах, и на булыжниках. Прогрохотала телега с одиноким кучером, дремлющим с вожжами в руках. Мэтью зашагал по узкой улице между двух белокаменных стен. Впереди в свете гаснущего фонаря Осли и двое других свернули направо на Слоут‑лейн. Там в начале лета бушевал пожар, пожравший несколько домов. В воздухе до сих пор держался запах пепла и горелой свинины, смешиваясь с запахом гнилого чеснока и свиней, которых еще только предстоит зажарить. Мэтью остановился, осторожно выглянул за угол. Его дичь затерялась между потемневшими деревянными домами и приземистыми кирпичными строениями. Дальше кое‑где вместо домов стояли почерневшие развалины. Фонарь на углу мигал, будто готовый отдать богу душу. Легкое покалывание в затылке заставило Мэтью обернуться назад. Поодаль от него стоял человек в темной одежде и в шляпе, омытый светом того же фонаря. И тут Мэтью почему‑то пришла в голову мысль, что он сейчас очень далеко от дома.
Человек просто стоял, очевидно, разглядывая Мэтью, хотя лица его под треуголкой не было видно. У Мэтью сердце в груди заколотилось сильнее. Если это и есть Маскер, подумалось ему, то черта с два он, Мэтью, отдаст свою жизнь без боя. «Ну‑ну, мальчик, – сказал он сам себе с мрачным юмором. – Голыми руками против ножа – самый верный путь к победе».
Мэтью хотел окликнуть незнакомца… и что сказать? «Приятный вечер для прогулок, не правда ли, сэр? И не будете ли вы столь любезны меня не убивать?» – но тут вдруг таинственная фигура резко повернулась, решительным шагом вышла из царства света и исчезла. Мэтью шумно выдохнул. Холодная испарина выступила на висках – это не Маскер! Он повторил это себе с какой‑то глупой яростью. Ну нет, конечно же! Это мог быть и констебль, и просто прохожий, такой же, как он сам! Да, только он сам не просто прохожий, напомнил он себе. Он – овца, выслеживающая волка.
Осли и его собутыльники исчезли – их нигде не было видно. И теперь вопрос был таков: идти дальше по этой провонявшей пеплом улице или возвращаться обратно, туда, где ждет Маскер? «Так, стоп, дурак!» – скомандовал он сам себе. Не Маскер это, потому что Маскера в Нью‑Йорке нет! С чего думать, что он по‑прежнему таится на улицах города? Да потому что его не поймали, мрачно ответил сам себе Мэтью. Вот почему.
Он решил идти вперед, но внимательно поглядывать, что у него за спиною – на случай, если кусок тьмы решит отделиться от ночи и на него наброситься. И сделал не более десяти шагов, как кусок тьмы шевельнулся, но не за спиной, а прямо перед ним.
Мэтью застыл как вкопанный. От него осталась лишь пустая оболочка, вся кровь его покинула вместе с дыханием, и летний вечер вдруг стал зимней ночью.
Мелькнула искра, зажгла фитиль огнива, от огнива занялась спичка.
– Корбетт, – сказал человек, поднося огонь к трубке. – Раз уж ты меня так целеустремленно преследуешь, я решил, что должен дать тебе аудиенцию. Как по‑твоему?
Мэтью не ответил – главным образом потому, что язык еще не отлип от гортани.
Эбен Осли еще несколько секунд раскуривал трубку. За его спиной высилась обгорелая кирпичная стена, на ее фоне полная физиономия Осли наливалась красным.
– Ты, мальчик, просто чудо, – произнес он своим надтреснутым высоким голосом. – Целый день трудишься над бумагами и горшками, а потом ночью гоняешься за мной по городу. Когда же ты спишь?
– Успеваю как‑то, – ответил Мэтью.
– Мне кажется, тебе следует спать подольше. Тебе, наверно, нужен долгий отдых. Вы согласны со мной, мистер Карвер?
Слишком поздно Мэтью услышал за собой движение. Слишком поздно сообразил, что двое других прятались в обгорелых грудах щебня по обе стороны от…
Кусок бруса ударил его по затылку плашмя, прекратив дальнейшие рассуждения. Звук был громче пушечного выстрела – солдаты местной милиции наверняка решат, что началась война. Удар сбил Мэтью с ног, накатила ревущая боль, в глазах завертелись искры и огненные колеса. Он рухнул на колени и лишь усилием воли сумел не растянуться на мостовой. Зубы скрипели, все ощущения смешались. Сквозь дымку пробилась мысль, что Осли этой веселой прогулкой заманил его в овечий капкан.
– Этого, я думаю, достаточно, – говорил Осли. – Мы же не хотим его сейчас убивать, правда ведь? Как себя чувствуешь, Корбетт? Прояснилось в черепушке?
Мэтью слышал этот голос как эхо откуда‑то очень издали – хорошо бы это так и было. Что‑то сильно придавило его в середину спины – сапог, понял он. Так, будто хотел размазать по земле.
– Он вполне доволен своим положением, – безразлично бросил Осли, и сапог убрался со спины Мэтью. – Вряд ли он куда‑нибудь собирается прямо сейчас. Правда, Корбетт? – Он не стал ждать ответа, которого все равно бы не было. – Вы знаете, друзья, кто этот молодой человек? Вы знаете, что он гоняется за мной круглые сутки, где бы я ни был, снова и снова уже… сколько времени, Корбетт? Два года?
Два года бессистемно, подумал Мэтью. И только последние полгода из них – уже с какой‑то целью.
– Этот молодой человек был одним из самых любимых моих учеников, – продолжал Осли, мерзко ухмыляясь. – Да, из моих мальчиков. Воспитанный прямо в этом приюте. Нет, на улицах его подобрал не я, мой предшественник, Стаунтон. Бедный старый дурак считал этого мальчика перспективным. Из растленного беспризорника – образованного джентльмена, никак не меньше. Давал ему читать книги  и учил его… чему он тебя учил, Корбетт? Быть таким же дураком, каким был он сам? – Осли весело погнал дальше по той же кривой дороге. – Теперь этот молодой человек далеко ушел от своих истоков. О да, далеко. Он попал на службу к магистрату Айзеку Вудворду, который взял его к себе учеником клерка и вывел в мир. Дал возможность продолжать образование, учиться жить жизнью джентльмена и стать  личностью, имеющей ценность. – Пауза – это Осли разжигал погасшую трубку. – А потом, друзья мои, – сказал он между затяжками, – а потом он предал своего благодетеля, спутавшись с обвиненной в колдовстве женщиной в какой‑то дыре где‑то в колонии Каролина. Насколько я понял, она была убийцей. Побродяжка и бесстыдница, она сумела втереть очки этому молодому человеку и послужила причиной смерти достопочтенного магистрата Вудворда, упокой Господь его душу.
– Ложь, – сумел сказать Мэтью, точнее, прошептать. И попытался снова: – Это… ложь.
– Он говорит? Он что‑то сказал? – спросил Осли.
– Лопочет что‑то, – ответил человек, стоящий рядом с Мэтью.
– А, это он умеет, – согласился Осли. – В приюте он то и дело то лопотал, то ворчал. Правда, Корбетт? Если бы мне случилось убить своего благодетеля – сперва вытащив его под ливень, ввергнувший его в тяжелую болезнь, а затем добив своим предательством, я бы тоже превратился в лопочущую развалину. Скажи, как это магистрат Пауэрс настолько тебе доверяет, что рискует поворачиваться к тебе спиной? Или ты от той своей подруги научился колдовству?
– Если он и умеет колдовать, – отозвался другой голос, – это ему не сильно сегодня помогло.
– Нет, колдовать он не умеет, – согласился Осли. – Умел бы – догадался бы сделаться невидимой докукой, а не такой, на которую я вынужден смотреть каждый раз, когда выхожу на улицу. Корбетт!
Это было требование всего внимания Мэтью, которое он мог уделить, лишь подняв пульсирующую болью коробку с мозгами на ее ослабевшем стебле. Он заморгал, стараясь зафиксировать расплывающуюся перед глазами мерзкую жирную физиономию.
А директор приюта для мальчиков на Кинг‑стрит, он же расфранченный какаду с распухшим брюхом говорил с полнейшим презрением:
– Я знаю, что ты задумал. Я это знал заранее. Еще когда ты сюда вернулся, я знал, что ты это начнешь. И я ведь тебя предупреждал, верно ведь? Помнишь последний вечер в приюте? Ты забыл? Отвечай! 
– Я не забыл, – сказал Мэтью.
– Никогда не замышляй войны, которую тебе не выиграть. Так это было?
Мэтью не ответил. Он подобрался, ожидая, что на него снова обрушится сапог, но на сей раз его пощадили.
– Этот молодой человек… этот мальчишка, этот глупец,  – поправился Осли, адресуясь к своим спутникам, – решил, что не одобряет моих методов воспитания. Ах, эти мальчишки, эти испорченные  мальчишки! Среди них попадаются такие звереныши из диких лесов, что даже сарай для них слишком хорош. Они готовы откусить вам руку и мочиться на ваши штаны. Церкви и общественные больницы каждый день приводят их к моей двери. Все родные погибли во время переезда, взять к себе ребенка некому, так что же мне делать? У этого семью вырезали индейцы, тот упрям и не желает работать, а этот вот – юный пьяница, живущий на улице. И что же мне с ними делать,  как не внушать им уважение к дисциплине? И – да, многих из них я брал в руки. Многих приходилось дисциплинировать самым строгим образом, ибо они не подчинялись…
– Не дисциплинировать, – перебил Мэтью, найдя в себе силы заговорить. Лицо его покраснело, глаза под распухшими веками горели гневом. – Ваши методы… могли бы заставить церковных старост и больничные советы крепко подумать… о подопечных, которых они вам вручают. И о деньгах, которые город вам платит. Разве они знают, что вы путаете дисциплину с содомией?
Осли молчал. И в молчании казалось, что мир остановился и время прекратило свой бег.
– Я слышал, как они кричали по ночам, – продолжал Мэтью. – Много ночей я это слышал. Видел их потом. Из них некоторые… не хотели дальше жить. И все они изменились. Вы выбирали только самых юных. Только тех, кто не мог дать сдачи. – Он чувствовал, как слезы жгут ему глаза, и даже после восьми прошедших лет его оглушал наплыв эмоций. Следующие слова вырвались из него сами: – Так я тебе за них дам сдачи, сукин ты сын и шакал!
Хохот Осли разорвал темноту.
– О‑го‑го! О‑го‑го, друзья мои! Смотрите на этого ангела мщения! Кверху задом на мостовой и руками бьет по воздуху! – Он шагнул вперед, и разгоревшаяся в затяжке трубка осветила такую физиономию, что даже архангел Михаил испугался бы. – Достал ты меня, Корбетт. Твоей глупостью непробиваемой вместе с этим твоим гонором.  Что таскаешься за мной, путаешься под ногами, чтобы я об тебя споткнулся? Ведь именно это ты и делаешь, разве нет? Пытаешься раскопать правду? Шпионишь  за мной? И это говорит мне очень важную вещь: у тебя нет ничего. Будь у тебя что‑то – хоть что‑нибудь,  – кроме твоих смехотворных предположений и ложных воспоминаний, ты бы прежде всего напустил на меня своего любимого покойника Вудворда или этого твоего нового пса, Пауэрса. Разве я не прав? – Вдруг он осекся, и когда заговорил снова, голос звучал как у злобной старухи: – Ты посмотри, во что я из‑за тебя влез!
Потом, после молчаливого размышления:
– Мистер Бромфилд, не подтащите ли вы Корбетта сюда?
Грубая рука схватила Мэтью за ворот, другая за рубашку пониже, и его быстро и уверенно поволок человек, умеющий таскать тела. Мэтью напрягся и попытался дернуться, но костлявый кулак – Карвера, как он предположил, – врезался в ребра, недвусмысленно напомнив, что гордыня ведет к сокрушению.
– У тебя грязные мысли, – сказал Осли, подходя ближе в запахе гвоздики и дыма. – Я думаю, что их нужно слегка отскрести, начав с лица. Мистер Бромфилд, почистите его, пожалуйста, если не трудно.
– С нашим удовольствием, – ответил человек, держащий Мэтью. С дьявольской радостью он схватил Мэтью за затылок и ткнул лицом в засиженную мухами кучу лошадиного навоза, которую нашел сапог Осли.
Мэтью понял, что сейчас произойдет, и способа избежать этого не было. Он только успел сомкнуть губы и закрыть глаза, потом лицо воткнулось в кучу. Она была, как утверждала аналитическая часть мозга Мэтью, продолжавшая холодно оценивать все происходящее, прискорбно свежей, почти бархатистой, как внутренность бархатной сумки. Даже еще теплой. Дрянь забила ноздри, но вдох был зажат глубоко в легких. Мэтью не стал отбиваться, даже ощутив подошву сапога на затылке, когда лицо вбили в мерзкие отходы почти до булыжников. Они ждали, чтобы он стал драться, чтобы можно было его сломать. Значит, он драться не станет, пусть даже воздух рвется из легких и этот сын шлюхи прижимает лицо вниз своим сапогом. Он не будет драться сейчас, чтобы в другой день, на ногах, драться лучше.
– Поднимите его, – велел Осли.
Бромфилд послушался.
– Дайте ему воздуху в легкие, Карвер, – велел Осли.
Мэтью с размаху шлепнули по груди ладонью. Воздух вырвался изо рта и ноздрей, разбрызгивая навоз.
– Дьявол! – взвыл Карвер. – Он мне рубашку заляпал!
– Тогда отойдите, отойдите. Дайте ему как следует распробовать собственный запах.
Мэтью пришлось это сделать. Дрянь все еще забивала ноздри. Она покрыла лицо коркой, как болотная грязь, она тошнотворно воняла прокисшей травой, разложившимся кормом и… да просто навозом из стойла. Он сделал рвотное движение и хотел протереть глаза, но Бромфилд держал его руки не хуже веревки разбойника.
Осли засмеялся – коротко, пискляво, злорадно.
– Посмотрите теперь на него! Был мститель, стал воронье пугало! Такой рожей стервятников можно пугать, Корбетт!
Мэтью сплюнул и резко замотал головой. К сожалению, часть этого неаппетитного блюда пробилась сквозь губы.
– Можете теперь его отпустить, – сказал Осли.
Бромфилд отпустил Мэтью, одновременно дав ему солидного тычка, от которого он снова свалился наземь. И пока он поднимался на колени, пытаясь стереть грязь с век, Осли встал над ним и произнес с полным спокойствием:
– Больше ты за мной ходить не будешь. Это ясно? Запомни как следует, потому что в следующий раз мы с тобой не будем так деликатничать. – И повернулся к своим спутникам: – Что ж, оставим молодого человека наедине с его мыслями.
Раздался звук набираемой слюны, потом Мэтью ощутил плевок на левом плече – Карвер или Бромфилд продемонстрировали свою воспитанность. И топот уходящих прочь сапог. Осли что‑то сказал, остальные засмеялись. И ушли.
Мэтью остался сидеть на улице, вытирая рукавами лицо. Тошнота поднималась из желудка, бурлила. Жар гнева и жжение стыда создавали ощущение палящего полуденного солнца. Боль в голове была убийственная, глаза слезились.
И тут его вывернуло волной эля из «Старого адмирала» и всего того, что он съел на ужин. Да, сегодня ему придется потрудиться над умывальной лоханью.
Ему казалось, что этот ужас длился целый час, но все же он смог встать с земли и стал думать, как добираться домой. До своей постели на Бродвее над гончарной мастерской Хирама Стокли Мэтью было идти добрых двадцать минут. Да, двадцать минут, долгих и зловонных. Но ничего иного не оставалось – только встать и пойти, так что он встал и пошел, кипя возмущением, пошатываясь и воняя, жуть до чего несчастный в этой мерзкой коже. И искал лошадиную колоду, чтобы там умыться, очистить лицо и прочистить мозги.
А завтра? Быть настолько импульсивно‑безрассудным, чтобы притаиться в темноте у приюта на Кинг‑стрит и ждать, чтобы Осли направился в свои притоны азарта, шпионить за ним в расчете на… на что же? Или лучше остаться дома, в комнатушке, и принять тот холодный факт, что Осли прав: у него ничего нет, и вряд ли в этой погоне что‑нибудь появится. Но сдаться… сдаться… это значит всех их предать. Предать причину этой серьезной ярости, предать миссию, которая ставила его наособицу от прочих горожан. Давала ему цель. А без нее – кем он будет?
Клерком магистрата и помощником гончара, думал он, шагая по безмолвному Бродвею. Молодой человек, владеющий пером и веником, чей разум истерзан видениями несправедливости. Вот что заставило его три года назад в Фаунт‑Ройяле пойти против магистрата Вудворда – своего наставника и почти отца, если правду сказать, – и объявить Рэйчел Ховарт невиновной в колдовстве. И это решение приблизило смерть магистрата? Возможно. Это была еще одна боль, почти как горячий ожог бича, бесконечно повторяемый, по одному тому же месту, ложащийся на душу Мэтью в любой час, освещенный солнцем или свечой.
Он нашел лошадиную колоду возле церкви Троицы, на пересечении Уолл‑стрит с Бродвеем. Здесь кончалась твердая голландская мостовая и начиналась простая английская земля, утоптанная ногами и колесами. Наклоняясь над колодой и начиная мыть лицо, Мэтью чуть не рыдал. Но на рыдание ушло бы слишком много сил, а лишних у него не было.
Но завтра – это ведь завтра? Новое начало, как говорится? Кто знает, что может принести новый день? Только намерение Мэтью не изменится никогда, в этом он уверен. Он должен так или иначе предать Эбена Осли в руки правосудия за его гнусные насильственные преступления против невинных. Так или иначе, а должен, или – испугался он, – если не выйдет, эта миссия сожрет его в своей бесполезности, и он превратится в развалину с отвисшей челюстью, смирившуюся с тем, с чем мириться нельзя.
Наконец он привел себя в такой вид, когда можно было идти домой, хотя по‑прежнему выглядел как оборванец. При нем осталась его шапка, что было хорошо. И его жизнь, что было тоже хорошо. Поэтому Мэтью расправил плечи, считая плюсы своего положения, и пошел своим путем по ночному городу – одинокий молодой человек.

Глава вторая

В это ясное утро никто из хозяев, сидящих за завтраком вместе с Мэтью, не знал о его испытаниях предыдущей ночи, а потому все жизнерадостно щебетали о предстоящем дне, не щадя головную боль и изжогу у Мэтью. Он же про свои страдания не распространялся, пока Хирам Стокли и его жена Пейшиенс возились в освещенной солнцем кухне небольшого белого дома за гончарной лавкой.
На тарелке у Мэтью лежала кукурузная лепешка с ломтем соленой ветчины, что в иной день он счел бы лакомством, но сегодня некоторый дискомфорт мешал ему насладиться вкусом. Хозяева были люди милые и добрые, и ему повезло снять комнату над мастерской. В его обязанности входили уборка помещения, а также лепка и обжиг – в меру его скромных способностей. У хозяев было двое сыновей – капитан торгового судна и бухгалтер в Лондоне, и Мэтью казалось, что им нравится, когда за едой у них есть общество.
Но третий член семьи Стокли явно заметил в сегодняшнем поведении Мэтью нечто странное. Сперва Мэтью решил, что Сесили, ручная свинья, обнюхивает его как‑то демонстративно внимательно из‑за запаха ветчины. Учитывая, что сейчас он работал ножом и вилкой над кем‑то из ее родственников, Мэтью вполне понимал ее неудовольствие, но она ведь наверняка давно уже привыкла к тем каннибалам, что поселили ее у себя в доме. И наверняка после двух лет изнеженной жизни знала, что не предназначена для стола, хотя и была симпатичным куском буженины. Но ее сегодняшние фырканье, хрюканье и толчки заставили Мэтью задуматься, полностью ли он удалил из волос конский помет. Ночью он чуть кожу себе не содрал сандаловым мылом в ванне, но, вероятно, чуткий нос Сесили улавливал какие‑то остатки вони.
– Сесили! – прикрикнул на нее Хирам, когда пухлая девушка очень уж сильно ткнула Мэтью в правое колено. – Что это сегодня с тобой?
– Боюсь, что мне  это неизвестно, – ответил Мэтью, хотя и предполагал, что какой‑то испускаемый им аромат напомнил Сесили счастливое детство в свинарнике, пусть даже он и переоделся в свежестиранные панталоны, рубашку и чулки.
– Нервничает она, вот что. – Пейшиенс, крупная коренастая женщина с седыми волосами, убранными под синий хлопковый чепец, подняла голову от очага, где раздувала мехами огонь под сковородкой для бисквитов. – Что‑то ее грызет.
Хирам, физически столь же крепкий, как его жена, с седыми волосами и бородой, светло‑карими глазами цвета той глины, с которой он так усердно работал, приложился к кружке и сделал большой глоток чаю. Сесили описала по кухне круг и вернулась под стол – хрюкнуть и снова ткнуть Мэтью носом в колено.
– Вот так она дня за два до пожара себя вела, помните? Знает она, когда беда должна случиться, вот что я вам скажу.
– А я и не знал, что она такая вещая. – Мэтью отодвинулся вместе со стулом от стола, давая Сесили место. Но барышня, увы, продолжала толкать его рылом.
– Смотрите‑ка, она вас любит! – Хирам мимолетно шутливо улыбнулся. – Может, хочет вам что‑то сказать?
Вчера надо было, подумал Мэтью.
– Я вот припоминаю, – заговорила Пейшиенс, возвращаясь к работе, – когда доктор Годвин приходил в последний раз, тарелки свои забрать. Помнишь, Хирам?
– Доктор Годвин? – Хирам только чуть‑чуть прищурил глаза. – Хм‑м.
– А что там было с доктором Годвином? – спросил Мэтью, учуяв, что это ему, наверное, надо бы знать.
– Да не важно. – Хирам снова глотнул из кружки и стал доедать последний кусок лепешки.
– И все‑таки? – настаивал Мэтью. – Если вы об этом вспомнили, то это должно быть важно.
– Да ну, просто… – Хирам пожал плечами. – Ну, Сесили.
– Сесили? И какая же связь между Сесили и доктором Годвином?
– Вот она точно так же вела себя в тот день, когда он приходил за тарелками.
– В тот день? – Мэтью отлично понимал, что хозяин имеет в виду, но надо было спросить: – Вы хотите сказать, в тот день, когда его убили?
– Да пустое, – сказал Хирам и заерзал на стуле. Он думал, что должен бы уже привыкнуть к ненасытным вопросам Мэтью и, в частности, к этому пронзительному выражению лица, которое бывало у молодого человека, когда он видел наживку. – Не знаю, точно тот это был день или какой‑то другой. А тебе, Пейшиенс, спасибо, что вытащила на свет.
– Да я просто вслух думала, – сказала она, чуть ли не оправдываясь. – Я же ничего плохого не хотела.
– Ты перестанешь или нет? – Напряженные нервы Мэтью не выдержали, он встал и отошел прочь от Сесили. Колени его панталон промокли от свиной слюны. – Пожалуй, я пойду. У меня тут еще одно поручение перед работой.
– Бисквиты почти готовы, – сказала Пейшиенс. – Садись, никуда твой магистрат…
– Простите, не могу. И спасибо за завтрак. Я думаю, что мы все увидимся на обращении лорда Корнбери?
– Мы там будем. – Хирам тоже встал. – Мэтью, все это ерунда. Просто свинка с тобой играла.
– Я знаю, что это ничего не значит – я же не сказал иного. И я отвергаю мысль, что между мной и доктором Годвином есть какая‑то связь. То есть… в смысле, что его убили. – «Господи, – подумал он, – что я несу?» – Увидимся днем. – Он уклонился от Сесили, с хрюканьем заходящей на новый круг, вышел в дверь и зашагал по плитам дорожки, ведущей на улицу.
«Это смехотворно!» – говорил он себе, шагая на юг. Но мозг туманили так называемые предчувствия этой свиньи – подумать только! Будто он действительно в такое верил. Ну, некоторые вообще‑то верят. Говорят, что животные умеют предсказывать перемену погоды и всякое такое раньше человека, но предсказать убийство… Это уже сильно отдает ведьмовством, а значит – полная чушь.
В это прекрасное утро казалось, что все население Нью‑Йорка высыпало на улицу. Оно слонялось, сидело, металось, гавкало, и все это были кошки, собаки, козы и куры. Город превратился в настоящий зверинец, как на некоторых судах, прибывающих из Англии. Трехмесячное путешествие убивало половину людей, а их живность благоденствовала на зеленых пастбищах Северной Америки.
Гончарная мастерская Стокли была одним из последних собственно городских зданий. Прямо к северу от их двери Хай‑роуд уводила через поля и зеленые лесистые холмы в далекий город Бостон. Солнце рябило золотыми чешуйками на воде Ист‑ривер и Гудзона, а Мэтью, поднявшись по Бродвею на перевал, увидел панораму всего Нью‑Йорка – как всегда утром по дороге на работу.
Дымка от кухонных очагов и кузнечных горнов висела над желтой черепицей крыш десятков домов, лавок, мастерских и всяких служебных строений. По улицам уже двигались трудолюбивые горожане – пешком, на лошадях, на быках. Вышли на улицу разносчики, расхваливая корзины, веревки и прочие мелкие товары из телег, остановившихся на углах улиц. В движении находился и человек, похожий на скелет в лохмотьях – уборщик помета, оставленного животными на ночных улицах; он собирал его в телегу, чтобы продать на фермерском рынке. Мэтью знал, где этот человек мог бы найти настоящее сокровище: неподалеку от Слоут‑лейн.
Три скифа под белыми парусами шли, опережая бриз, по Ист‑ривер. Корабль побольше, выходящий из гавани на буксире двух длинных весельных шлюпок, уплывал из Больших Доков под прощальные выкрики провожающих и колокола пристани. Конечно, возле пирсов кипела жизнь, и еще до рассвета, как пчелы в улье, трудились парусники, кузнецы‑якорщики, рыбообработчики, плетельщики снастей, смолильщики, корабельные плотники, нагельщики и прочие персонажи ежедневно разыгрываемой в порту пьесы. Если же обернуться к мастерским и зданиям справа от доков, взгляд проникал в царство складов и торговцев, хлопочущих над товарами, покидающими город или же прибывшими сюда, где находили себе занятие упаковщики, сборщики подати, учетчики товаров, стивидоры, таможенные надзиратели, писцы, изготовители пергамента. В центре города высились белые здания таможни, дом мэра и недавно построенный Сити‑холл, предназначенный под конторы тех служителей, что следили за исправностью механизма управления городом и занимались повседневными нуждами Нью‑Йорка – тюремное управление, архив, юридические службы, главный констебль и генеральный прокурор. В основном, подумал Мэтью, их задача не давать коммерсантам‑соперникам убивать друг друга, потому что хотя тут и Новый Свет, но дикие нравы Лондона тоже сумели пересечь Атлантику.
Мэтью шел вниз, в город, быстрым целеустремленным шагом. По опыту и по солнечным часам возле булочной мадам Кеннеди он знал, что до появления в конторе магистрата Пауэрса у него есть полчаса. И до того как начать водить пером по бумаге, он был решительно настроен припечь пятки одному кузнецу.
При всех своих хлевах и конюшнях, кожевенных мастерских и разгульных тавернах Нью‑Йорк был красивым городом. Голландские первопоселенцы оставили след в отчетливых узких фасадах, высоких крутых крышах, в своем пристрастии к флюгерам и декоративным трубам, а также простым, но геометрически точным садам. На всех зданиях к югу от Уолл‑стрит остался голландский отпечаток, а к северу от этой демаркационной линии стояли типичные английские кубы домов. Недавно в «Галопе» Мэтью участвовал в разговоре на эту тему. В будущем, утверждал он, станут утверждать, что у голландцев был пасторальный склад ума, и они старались облагородить окрестности своего жилья парками и садами, а вот англичане рвались все возможное пространство заставить своими коробками во имя прибыли. Чтобы понять разницу между Лондоном и Амстердамом, достаточно перейти через Уолл‑стрит. Конечно, сам Мэтью ни в одном из этих городов не бывал, но у него были книги, и его интересовали рассказы путешественников. К тому же он всегда имел свое мнение, и это в беседах в «Галопе» превращало его либо в героя, либо в козла отпущения.
Да, думал он, круто поднимаясь по Бродвею к Троице, Нью‑Йорк становится городом… как бы это сформулировать? Может быть, космополитичным?  В том смысле, что в мире начинают учитывать его настоящее и будущее. Впечатление такое есть. В любой день на мостовых города можно увидеть гостей из Индии в ярких одеждах, или бельгийских финансистов в серьезных темных сюртуках и черных треуголках, или даже голландских купцов в золоченых камзолах и завитых париках, на каждом шаге пыхающих пудрой во все стороны, потому что даже враги могут не без выгоды сойтись за столом деловых переговоров. Ночью и днем в пивной обсуждают свои торговые операции кубинский сахароторговец с Барбадоса, бразильские евреи с ювелирными изделиями и немецкие табачные оптовики. Регулярно наведываются поставщики индиго из Чарльз‑тауна или представители многочисленных предприятий Филадельфии и Бостона. Нельзя сказать, чтобы незнакомым было зрелище индейцев племени синт‑синк, ирокезов или могикан, привозящих в город возы оленины, бобровых и медвежьих шкур и вызывающих жуткий ажиотаж среди людей и собак. Конечно, прибывали к причалам корабли работорговцев из Африки и Вест‑Индии, и те рабы, которых не купили для работы здесь, отправлялись на аукцион в другие места вроде Лонг‑Айленда. В Нью‑Йорке примерно на пять домовладений было одно, где содержали раба. Хотя постановлением городских властей рабам запрещалось собираться больше двух, портовые купцы с тревогой сообщали о шатающихся по ночам шайках рабов, которые, очевидно, продолжая старые племенные распри, вели бои за осваиваемые территории.
Мэтью задумался на ходу, не означает ли превращение города в космополитический его уподобления Лондону в смысле расползания, общего ухудшения жизни и невыносимой суматохи. Легенды, которые он слышал об этом пандеметрополисе, холодили кровь. Двенадцатилетние проститутки, цирки уродов, ликование толпы при зрелище повешения. Может быть, эта последняя мерзость напоминала ему, как близко была Рэйчел Ховарт к сожжению заживо в Фаунт‑Ройяле и как радостно выла бы веселая толпа, глядя на взлетающий пепел. Ему подумалось, не такое ли будущее ждет Нью‑Йорк через сто лет. Подумалось, не предопределили ли рок и человеческая природа превращение со временем каждого Вифлеема в Бедлам.
Переходя Уолл‑стрит перед церковью Троицы с железной оградой вокруг кладбища, он глянул на колоду, в которой отмывался после ночной неприятности. Здесь стояла бревенчатая голландская крепостная стена двенадцати футов высотой. Когда‑то она была создана для защиты этой улицы от атак британцев – около тридцати восьми лет назад. Мэтью пришло в голову, что сейчас Нью‑Йорку уже не грозит опасность от внешнего врага, поскольку таковых не имеется, если не считать возможность суровой эпидемии или иного стихийного бедствия. Скорее всего угроза существованию города возникнет изнутри, когда он позволит себе забыть, как опасна людская жадность.
Слева, тоже на Уолл‑стрит, стояло желтое каменное здание Сити‑холла и городской тюрьмы. Перед ней на виду был выставлен известный карманник Эбенезер Грудер, привязанный к столбу. Для удобства граждан, желающих осуществить правосудие, неподалеку стояла корзина гнилых яблок. Мэтью зашагал дальше на юг, уходя в дымное царство конюшен, складов и кузниц.
Целью его было как раз одно из таких заведений, на вывеске которого красовалась простая надпись: «Росс, кузнец». Мэтью вошел в открытую дверь, в полутьму, где стучали молоты по железу и бушевало в черных кирпичах горна рыжее пламя. Коренастый молодой человек со светлыми кудрями работал мехами, заставляя горн плеваться и полыхать пламенем. Старший мастер Марко Росс и второй подмастерье ковали всегда нужный товар – подковы, каждый на своей наковальне. Стук молотов создавал примитивную музыку, потому что один звучал выше другого. Все кузнецы были одеты в кожаные фартуки, оберегавшие одежду от брызг раскаленного металла, и от жара и работы у них уже спины рубашек промокли от пота. Лежали приготовленные для осмотра колеса, плуги и прочие сельскохозяйственные орудия – работы у мастера Росса хватало.
Ступая по кирпичному полу, Мэтью подошел к молодому человеку, раздувавшему мехи. Подождал, пока Джон Файв почувствовал его присутствие и обернулся. Мэтью кивнул, Джон кивнул в ответ. Херувимоподобное его лицо разрумянилось от жара, светло‑голубые глаза под густыми светлыми бровями глянули на Мэтью, и кузнец вернулся к своей работе, не говоря ни слова – это все равно было бесполезно, пока грохотали молоты.
По крайней мере Джон знал, что от Мэтью ему не отделаться – Мэтью это понял, увидев, как юноша грустно ссутулился. Уже одно это должно было дать ему понять, как пойдет дальше разговор, но он не мог не попытаться. Джон Файв перестал раздувать мехи, помахал рукой, привлекая внимание мастера Росса, потом показал пять растопыренных пальцев, прося именно столько минут. Мастер Росс кивнул, одарил Мэтью суровым взглядом, говорящим: «Тут некоторые на работе все‑таки», – и вернулся к клещам и молоту.
На улице, на дымном солнышке, Джон Файв вытер ветошью сверкающие капли пота и спросил:
– Как жизнь, Мэтью?
– Нормально, спасибо. А у тебя как?
– Да тоже.
Ростом Джон был с Мэтью, но в плечах пошире, и предплечья у него были толще, как у человека, рожденного повелевать железом. Моложе Мэтью на четыре года, он уже был далеко не юнцом. В приюте на Кинг‑стрит – известном так же как Приют св. Иоанна для мальчиков, до того, как он расширился на два соседних дома: для девочек сирот и для взрослых нищих, – он был пятым Джоном из тридцати шести мальчишек, что и дало ему фамилию. У Джона Файва было только одно ухо, другое отрубили. Поперек подбородка протянулся глубокий шрам, оттягивающий вниз один угол рта в гримасе вечной печали. Джон Файв помнил отца и мать, помнил хижину на расчистке – скорее всего идеализированная память. Еще он помнил двух младенцев, кажется, братьев. Помнил бревна форта и человека в расшитой золотом треуголке – он показывал отцу древко сломанной стрелы. Еще в памяти остался пронзительный визг женщин и впрыгивающих в выломанные окна и двери людей. Отблеск пламени на взнесенном топоре. А потом свеча его разума погасла.
Одно он помнил совершенно ясно и рассказал как‑то ночью в приюте Мэтью и еще нескольким друзьям. Человек с гнилыми зубами, тощий как жердь, впихивает ему в рот горлышко бутылки, приговаривая: «Танцуй, танцуй, гаденыш! Развлекай народ, а то я тебе всю морду к чертям располосую!»
Джон Файв помнил, как танцевал в трактире, видел свою маленькую тень на стене. Тощий собирал монеты с посетителей и опускал в коричневый горшок. Он пил и ругался на грязной кровати в тесной комнатушке. Джон помнил, как залез под кровать, где обычно спал, а в комнату ворвались какие‑то двое и забили тощего до смерти дубинами. Джон помнил, что когда мозги и кровь облепили стены, он думал только о том, что никогда не любил танцевать.
Вскоре после этого один странствующий проповедник привез девятилетнего Джона в приют и оставил на попечении требовательного, но благородного директора Стаунтона. Однако через два года Стаунтон откликнулся на услышанный во сне зов, повелевший ему нести Спасение Господне диким племенам индейцев, и его сменил Эбен Осли, прибывший со свежим назначением прямо из доброй старой Англии.
Стоя рядом с Джоном Файвом возле кузницы мастера Росса в это утро, когда город пробуждался к ритмам нового трудового дня и горожане выплывали в поток жизни, как рыбы в речные струи, Мэтью поглядел на ботинки и заговорил, тщательно выбирая слова:
– В прошлый раз ты сказал, что подумаешь о моей просьбе. – Он заглянул в глаза молодого человека, читая их так же легко, как книги из своего собрания. Но продолжать он был обязан. – Ты подумал?
– Подумал.
– И?
На лице Джона отразилось страдание. Он уставился на костяшки сжатых кулаков, потер их друг о друга, будто боролся сам с собой. И Мэтью знал, что так оно и есть. Но все же продолжал настаивать:
– Мы с тобой оба знаем, что это необходимо сделать. – Ответа не последовало. Мэтью копнул глубже. – Он думает, что ему все сошло с рук. Он думает, никому нет дела. Да, я его видел сегодня ночью. Он злорадствовал, как помешанный – насчет того, что я не пошел к магистрату, потому что ничего у меня нет. А с главным констеблем он в карты играет за одним столом. Так что мне нужно доказательство, Джон. Мне нужен кто‑то,  кто даст показания.
– Кто‑то, – повторил Джон с чуть заметной едкой интонацией.
– Майлз Ньювелл и его жена переехали в Бостон, – напомнил ему Мэтью. – Он был готов и почти уже согласился, но сейчас его нет, и все зависит от тебя.
Джон молчал, все так же притискивая кулаки друг к другу, и глаз его не было видно в тени.
– Натан Спенсер повесился месяц назад, – сказал Мэтью. – Двадцать лет ему было, и все никак не мог это забыть.
– Про Натана я отлично знаю. Я тоже был на похоронах. И я о нем думал, долго думал. Он приходил ко мне разговаривать, вот как ты приходишь. Но ты вот что мне скажи, Мэтью. – Джон Файв пристально посмотрел в лицо другу, и глаза его горели страданием жарким, как горн. – Это Натан не мог забыть – или ты не можешь?
– И он, и я, – честно ответил Мэтью.
Джон тихо хмыкнул и снова отвернулся:
– Жаль мне Натана. Уж как он старался оставить все позади и жить дальше. Но ты же не дал ему. Ты же как вцепишься, так не отпустишь.
– Я понятия не имел, что он замышляет самоубийство.
– Может, и не замышлял, пока ты к нему не начал приставать. Тебе такое в голову не приходило?
Если честно, то приходило. Но это была мысль, которую он от себя гнал. Не мог он признаться зеркалу для бритья, что это его уговоры дать показания против Эбена Осли в присутствии магистрата Пауэрса и генерального прокурора Джеймса Байнса закончились веревкой, перекинутой через балку на чердаке.
– Натан не совсем здоров был, – продолжал Джон Файв. – На голову слегка слабоват. И ты уж должен был это знать, раз ты такой у нас ученый.
– Я его оживить не могу, и ты тоже, – сказал Мэтью резче, чем хотел. Очень уж это похоже на резкий отказ от ответственности. – Нам надо действовать с тем, что у нас есть сейчас…
– У нас?  – Джон оскалился, и такой зловещий признак не стоило игнорировать. – А кто такие мы?  Я не говорил, что хочу как‑то в этом участвовать. Я слушал твои разговоры, только и всего. Потому что ты такой сейчас важный барин, да и говорить здорово умеешь, Мэтью. Но разговоры – это только разговоры.
Мэтью это было на руку, и он перехватил инициативу:
– Вот я и говорю: время действовать.
– Ты хочешь сказать, что мне тоже нужно голову в петлю сунуть?
– Нет, этого я сказать не хочу.
– Этого и не будет. Я не имею в виду повеситься – этого я не сделаю. Я в смысле – развалить свою жизнь. А ради чего? – Джон Файв глубоко вздохнул и покачал головой. Когда он заговорил снова, голос звучал тише и с какой‑то безнадежностью. – Осли прав: всем наплевать. И никто ничему не поверит, что будет сказано против него. Слишком у него много друзей. Судя по твоим словам, он слишком много проигрывает за игорным столом, чтобы его бросили за решетку или вышвырнули из города. Его кредиторы станут за него горой. Так что даже если я заговорю – если заговорит хоть кто‑нибудь  – меня назовут сумасшедшим, или одержимым дьяволом, или… кто знает, что со мной случится?
– Если ты беспокоишься за свою жизнь, я тебе могу сказать, что магистрат Пауэрс…
– Уж что‑что, а сказать ты можешь. – Джон Файв шагнул к нему, и Мэтью подумал, что их дружба – то есть товарищество по сиротскому приюту – может сейчас кончиться сломанной челюстью. – Вот слушать  ты не умеешь. – Джон заговорил спокойнее, беря себя в руки. Он посмотрел в сторону улицы, где шли мимо джентльмены и леди, проехала коляска, пробежала стайка детишек, смеясь и гоняясь друг за другом, будто в мире нет ничего, кроме веселья. – Я просил Констанс стать моей женой. В сентябре нас обвенчают.
Мэтью знал, что Джон уже год как влюблен в Констанс Уэйд. Он не думал, что у Джона хватит решимости просить ее руки, потому что она была дочерью проповедника Уильяма Уэйда – сурового джентльмена в черном, о котором говорили, что птицы приглушают пение, когда он обращает к ним недреманное око служителя Божьего. Конечно, Мэтью был рад за Джона Файва, поскольку Констанс – девушка, несомненно, достойная, с живым и ясным умом, но он понял, что это значит.
Джон секунду помолчал, и Мэтью тоже держал язык за зубами.
– Филипп Кови, – наконец произнес Джон. – Ты его спрашивал?
– Спрашивал. Решительно отказывается.
– Никлас Робертсон? Джон Гальт?
– Обоих несколько раз спрашивал. Оба отказались.
– Почему же тогда я, Мэтью? Отчего ты все время приходишь ко мне?
– Оттого, что ты много вынес. Не только от Осли, еще до того. Набег индейцев. Человек, который тебя заставлял танцевать в тавернах. Все удары, все беды твои – из‑за них. Я подумал, что ты захочешь встать и сделать так, чтобы Осли убрали туда, где он должен быть. – На это Джон Файв ничего не ответил, и на лице его не отразилось никаких чувств. – Я думал, ты захочешь увидеть, как свершится правосудие.
И вот тут, к удивлению Мэтью, намек на чувство появился на лице Джона, но это была лишь едва заметная тень понимающей улыбки – или проницательного знания, если быть точным.
– Тебя точно интересует правосудие? Или ты снова хочешь заставить меня плясать?
Мэтью хотел было ответить, опровергнуть это утверждение, но не успел, потому что Джон тихо сказал:
– Мэтью, пожалуйста, послушай меня и пойми правильно. Осли ведь тебя не трогал? Ты уже был в том возрасте, как он считал… старше, чем ему нужно? Так что ты ночью что‑то слышал. Плач, может быть, крик или стон – и все. Может, ты неудачно повернулся на койке и тебе приснился дурной сон. Может, ты хотел что‑нибудь сделать, но не смог. Почувствовал, какой ты маленький и слабый. Но уж если кому хотеть что‑нибудь сделать с Осли сейчас,  то это мне, или Кови, или Робертсону, или Гальту. А мы – не хотим.  Мы хотим просто спокойно жить. – Джон подождал, чтобы его слова дошли. – Ты считаешь, что свершить правосудие – благородное чувство. Но ведь богиня правосудия слепа – так говорит поговорка?
– Близко к тому.
– Достаточно близко, думаю. Если я – или кто‑то еще – встанет и даст под присягой показания против Осли, вряд ли он получит больше, чем вон там старый Грудер. Да и даже этого не получит, отоврется. Или откупится, раз главный констебль у него в кармане. А теперь посмотри, что со мной будет, Мэтью, если я такое скажу. В сентябре у меня должна быть свадьба. Как ты думаешь, если преподобный Уэйд узнает, сочтет он меня подходящим мужем для своей дочери?
– Я думаю, и он, и Констанс оценят твое мужество.
– Ха! – Джон почти расхохотался в лицо Мэтью. Глаза у него были будто обожженные огнем. – Столько мужества у меня не наберется.
– Значит, ты решил просто махнуть рукой. – Мэтью почувствовал, как выступает пот на лбу и на спине. Джон Файв был его последней надеждой. – После всего – просто махнуть рукой.
– Да, – немедленно, без колебаний, последовал ответ. – Потому что у меня своя жизнь, Мэтью. Очень сочувствую тебе и всем прочим, но помочь не могу. Могу я помочь только себе – такой ли это большой грех?
Мэтью онемел. Он боялся, что именно так Джон Файв и откажется, и весь настрой их встреч не давал надежд на согласие, но все же услышать это было тяжелым ударом. Мысли завертелись в мозгу огненными колесами. Если нет способа умолить прежних жертв Осли дать показания – и нет способа проникнуть в приют и получить показания новых жертв, – то Адский Директор действительно выиграл и битву, и войну. А тогда Мэтью, при всей его вере в мощь и справедливость правосудия, – просто кимвал звенящий без смысла и устроения. Одна из причин, почему он из Фаунт‑Ройяла направился в Нью‑Йорк – план начать эту атаку и довести ее до конца, а теперь…
– Жизнь ни для кого не легка, – сказал Джон Файв. – И мы с тобой это знаем много лучше прочих. Но иногда я думаю, что не надо цепляться за плохое – иначе дальше не пойдешь. Думать об этом снова и снова, держать в голове все время… ничего в этом нет хорошего.
– Да, – согласился Мэтью, хотя и не знал почему. Услышал свой голос будто издали.
– Надо что‑то найти другое, за что держаться, – добавил Джон не без сочувствия в голосе. – Что‑то не с прошлым, а с будущим.
– С будущим, – повторил Мэтью. – Да, наверное, ты прав.
А сам подумал, что предал себя, предал своих товарищей по приюту, и даже память магистрата Вудворда предал. И услышал голос магистрата, говорившего со смертного одра: «Я всегда тобой гордился. Всегда. Я с самого начала знал. Когда увидел тебя… в приюте. Как ты держался. Что‑то… иное… неопределимое… но совсем особенное. Ты где‑то оставишь свой след. В чем‑то. Чья‑то жизнь глубоко изменится… только потому, что живешь ты».
– Мэтью?
«Я всегда тобой гордился».
Он понял, что не слышал последних слов Джона Файва, и вынырнул в настоящее – как пловец из темной и грязной воды:
– Что?
– Я спрашивал, пойдешь ли ты на собрание в пятницу вечером.
– Собрание? – Кажется, он видел какое‑то объявление, там и сям расклеенное. – А что за собрание?
– В церкви, в пятницу вечером. Знаешь, Элизабет Мартин будет там тебя высматривать.
Мэтью рассеянно кивнул:
– Да, дочь сапожника. Разве ей не четырнадцать, только что исполнилось?
– Ну так и что? Симпатичная девушка, Мэтью. Я бы на твоем месте не стал нос воротить.
– Я не ворочу нос. Я просто… что‑то не тянет меня на общение.
– Да кто говорит про общение,  друг? Я про женитьбу!
– Ну, знаешь! У тебя точно с головой не в порядке.
– Ну как хочешь. А мне пора за работу. – Джон двинулся к двери, но остановился в луче солнца. – Можно, знаешь, биться головой об стену, пока сам не убьешься. Стене‑то ничего не сделается, а сам ты – куда попадешь?
– Не знаю, – прозвучал усталый ответ, как будто у говорившего болела душа.
– Надеюсь, сообразишь. Будь здоров, Мэтью.
– И тебе не болеть.
Джон Файв вернулся в кузницу, а Мэтью, все еще с затуманенной головой (то ли от разочарования, то ли от вчерашнего удара), зашагал в сторону Нью‑стрит и далее на север к Уолл‑стрит и конторе магистрата Пауэрса в Сити‑холле. По дороге он снова миновал позорный столб, к которому Эбенезер Грудер был привязан совершенно справедливо – факты его дела Мэтью слышал сам, как клерк магистрата.
На этот раз у Грудера было общество. Рядом с корзиной метательных снарядов стоял тощий денди в бежевом костюме и того же цвета треуголке. У него были светлые волосы, почти белые, завязанные в хвост бежевой лентой, на ногах коричневые кожаные сапоги от дорогого мастера, на плече лежал хлыст для верховой езды. Судя по наклону головы, он с интересом разглядывал плененного карманника. Потом на глазах у Мэтью этот человек взял из корзины яблоко и уверенно запустил в лицо Грудеру с расстояния более двенадцати футов. Яблоко попало в лоб и разлетелось.
– Ах ты сволочь гадская! – заорал Грудер. Руки, просунутые в отверстия столба, сжались в кулаки. – Мерзавец, сука!
Человек молча и тщательно выбрал другое гнилое яблоко и залепил Грудеру в рот.
На этот раз яблоко было выбрано, очевидно, несколько более твердое, потому что Грудер не стал выкрикивать оскорблений, слишком занятый сплевыванием крови из разбитой верхней губы.
Посетитель же – очевидно, гренадер, судя по верности прицела, – взял третье яблоко, занес руку для броска, когда Грудер снова обрел голос, – и вдруг застыл. Голова его повернулась, как на шарнире, к наблюдающему Мэтью. Лицо этого человека было красиво царственным благородством – и страшно полным отсутствием какого‑либо выражения. Он не выказывал явной враждебности, но у Мэтью было ощущение, что он смотрит на свернувшуюся змею, которую слегка потревожил прыгнувший на соседний камень кузнечик.
Еще несколько секунд пронзительные зеленые глаза незнакомца продолжали его держать, потом – будто змея вдруг оценила угрозу, исходящую от кузнечика, точнее, отсутствие  угрозы, – незнакомец отвернулся и с холодной жестокостью запустил третье яблоко в окровавленный рот карманника.
Грудер издал какой‑то жалкий звук – быть может, призыв на помощь, заглушённый разбитыми зубами.
У Мэтью не было права вмешиваться. В конце концов, магистрат Пауэрс вынес Грудеру приговор, согласно которому он должен от рассвета до заката стоять у позорного столба, дабы доставить гражданам удовольствие наказывать его таким манером. И Мэтью решительно направился прочь, прибавив шагу, потому что работы у него сегодня будет много. И все же это слишком  жестоко… или нет?
Он оглянулся. Человек в бежевом костюме быстро удалялся в противоположную сторону, переходя улицу. Грудер затих, опустив голову, кровь капала в сворачивающуюся лужицу. Он сжимал и разжимал кулаки, будто хватал воздух. Через несколько минут мухи налетят со всех сторон на окровавленный рот.
Мэтью шел своей дорогой. Этого человека он ни разу раньше не встречал. Быть может, он, как и многие другие, прибыл в Нью‑Йорк недавно на корабле или в карете. И что же с ним такого необычного?
Да вот… Мэтью понял, что этот человек от своего метания в цель получил колоссальное удовольствие. Нет, никто не говорит, что Грудер не заслужил такого внимания, но… неаппетитно это было, на вкус Мэтью.
Он шел дальше, к трехэтажному желтому каменному зданию Сити‑холла, через высокие деревянные двери, призванные символизировать власть губернатора, вверх по широкой лестнице на второй этаж.
В здании пахло свежей древесиной и опилками. Мэтью подошел к третьей двери справа – она была заперта, поскольку магистрат еще не явился, и Мэтью отпер дверь своим ключом. Теперь придется напрячь силу воли, чтобы изгнать из ума все мысли о несправедливости, разочаровании и горечи, потому что начинается рабочий день, а закон – работодатель требовательный.

Глава третья

Настенные часы показали шестнадцать минут девятого, когда магистрат Натэниел Пауэрс вошел в свою контору, состоящую из единственной большой комнаты с окном в свинцовом переплете, выходящим на север, на широкий Бродвей и лежащие за ним лесистые холмы.
– Привет, Мэтью, – сказал он, привычно снимая довольно измятую сизую треуголку и серый полосатый сюртук, знакомый со штопкой лучше, чем целая армия домохозяек. И то, и другое он аккуратно повесил на крючки рядом с дверью.
– Доброе утро, сэр, – ответил Мэтью, как обычно. Если правду сказать, он считал ворон, отвернувшись к окну от стола, на котором лежали две амбарные книги, бутылка хороших черных индийских чернил и два гусиных пера. Но успел среагировать на шаги по коридору и щелчок дверной ручки, обмакнул перо и вернулся к протоколу недавнего дела Даффи Боггса, признанного виновным в свинокрадстве и приговоренного к двадцати пяти плетям у столба и выжиганию клейма «В» на правой руке.
– А, готовы уже письма? – Пауэрс прошел к своему столу, который, обозначая его статус, стоял в середине комнаты и был в два раза больше, чем у Мэтью. Магистрат взял пакет из более чем дюжины конвертов, проштампованных красной сургучной печатью конторы магистрата. Они были адресованы в самые различные места: от городских властей ниже этажом до коллег‑юристов на другом берегу Атлантики. – Хорошая работа, очень аккуратно сделано.
– Спасибо, сэр, – ответил Мэтью, как всегда отвечал на похвалу, и снова вернулся к делу свинокрада.
Магистрат Пауэрс сел за свой стол и обернулся к своему клерку:
– И что же у нас в досье судопроизводства на сегодня?
– В суде – ничего. В час дня у вас встреча с магистратом Доусом. И, разумеется, ожидается ваше присутствие на обращении лорда Корнбери сегодня в три часа дня.
– Ах, это. Да.
Он кивнул. Лицо у него было приятное, несмотря на глубокие морщины от забот. Было ему пятьдесят четыре года, у него была жена и трое детей: замужняя дочь, живущая своей семьей, и два сына, не желавших иметь ничего общего с судами и законами, а потому ставшие работниками в доках, хотя один из них сумел подняться до десятника. Штука в том, что мальчики получали прилично больше отца – жалованье гражданским служащим было ниже, чем усы у сома. Темно‑каштановые волосы магистрата поседели на висках, нос его был так же прям, как его принципы, а карие глаза, некогда зоркие как у ястреба, уже порой нуждались в очках. В молодости он был чемпионом по теннису в Кембриджском университете и часто говорил, как ему недостает воплей и шума с галерки. Иногда Мэтью казалось, что он видит прежнего магистрата – юного цветущего спортсмена, пьющего за здоровье собравшихся, и он думал, не проходят ли в безмолвных мечтах перед стариком те дни, когда колени еще были крепки и не согнулась спина под тяжестью вынесенных судебных приговоров.
– Его зовут Эдуард Хайд, – сказал Пауэрс, истолковав молчание Мэтью как интерес к новому губернатору. – Третий лорд Кларендон. Учился в Оксфорде, служил в полку королевских драгун, был депутатом тори в парламенте. Еще мои источники сообщают, что у него будут некоторые интересные наблюдения по поводу нашего города.
– Значит, вы были ему представлены?
– Я? Нет, не имел такой чести. Но похоже, те, кто имел – в том числе главный констебль Лиллехорн, – хотят сохранить подробности, а нас, всех прочих, потомить в неведении. – Он принялся проглядывать аккуратную стопку бумаг, сложенных для него на столе Мэтью с той тщательностью, которую магистрат так в нем ценил. Мэтью приготовил перья и достал с полок несколько книг законов, которые могут понадобиться при рассмотрении ожидаемых дел. – Это завтра утром у нас беседа с вдовой Маклерой?
– Да, сэр.
– Обвинение Барнаби Ширза в краже ее простыней?
– Она утверждает, что он продал простыни и купил на эти деньги свои домашние туфли.
– Да весь его дом ни гроша не стоит, – заметил Пауэрс. – Можно только дивиться, как эти люди друг с другом уживаются.
– Уверен, что не без некоторого труда.
Вдова Маклерой весила фунтов триста, а негодяй Барнаби Ширз был настолько тощ, что еще чуть‑чуть – и пролез бы между решетками своей камеры, в которой его держали, пока не выяснится это дело.
– Тогда в пятницу? – спросил магистрат, просматривая свои заметки.
– В пятницу в девять утра, сэр, окончательное слушание по делу Джорджа Нокса перед вынесением приговора.
Пауэрс нашел свои заметки по этому поводу и какое‑то время рассматривал их. Дело было о драке между двумя соперничающими мукомолами. Джордж Нокс в таверне «Красный бык» ударил, будучи нетрезв, Клемента Сэндфорда бутылкой эля по голове, вызвав обильное кровотечение у противника и сумятицу в заведении, когда приверженцы каждой из сторон в споре о территориях и ценах устроили побоище, выкатившееся и на Дюк‑стрит.
– Вот что меня поражает в этом городе, – заговорил магистрат спокойно, как человек, констатирующий факт, – так это что здесь проститутки дают уроки кройки и шитья набожным церковным дамам, пираты консультируются у кораблестроителей насчет мореходных качеств корабля, христиане гуляют по воскресеньям с евреями, индейцы играют в кости с разведчиками прерий – но стоит серебряной монетке провалиться в щель между двумя товарищами по одной профессии, как тут же начинается кровавая война. – Он отложил бумаги в сторону и скривился. – Тебя от этого не тошнит, Мэтью?
– Простите, сэр?
Мэтью поднял глаза от пера: вопрос оказался для него неожиданным.
– Не тошнит, я спросил? – повторил Пауэрс. – Иначе говоря, с души не воротит от этой мелочности дел и мелкого юридического крючкотворства?
– Ну… – Мэтью понятия не имел, что на это ответить. – Наверное, нет.
– Так ты еще молодая рыбка, – отмахнулся Пауэрс, – а не такой старый закостенелый краб, как я. Но будешь, если останешься достаточно долго в этой профессии.
– Я надеюсь не только остаться в профессии, но и в ней продвинуться.
– Это как? Переписывая протоколы час за часом? Раскладывая мои бумаги? Записывая письма под мою диктовку? Чтобы когда‑нибудь самому стать магистратом? Но никуда не деться от факта, что придется окончить школу права в Англии, а ты знаешь, какие это расходы?
– Да, сэр. Я откладываю деньги, и…
– Это годами  откладывать придется, – перебил магистрат, не сводя с Мэтью пристального взгляда. – И все равно будут нужны связи. Обычно это связи социальные, семья или церковь. Айзек с тобой об этом говорил?
– Он… он говорил, что мне нужно дальнейшее образование по практическим вопросам, и что… да, конечно, что в какой‑то момент мне нужно будет официально окончить университет.
– Я не сомневаюсь, что из тебя получится отличный студент и превосходный магистрат, если ты пойдешь этой дорогой, но когда ты планируешь подавать в университет?
То, что произошло с Мэтью, можно было назвать «прозрением». Он вдруг понял – как просыпается от дурмана спящий на звук тревожного набата, – что с самой смерти Айзека Вудворда проходящие дни, недели и месяцы стали сливаться в некий свертывающийся поток самого времени, и этот поток, поначалу казавшийся медленным и почти обманчиво ленивым, быстро опустошал важный период его, Мэтью, жизни. Не без резкого приступа горечи, острого, как нож в живот, он понял также, что одержимость мыслью привести Эбена Осли на скамью подсудимых заставила его забыть о собственном будущем.
Он сидел неподвижно, поднеся к бумаге перо, глядел на собственный четкий почерк, и вдруг негромкий стук маятниковых часов в углу показался ему оглушительным.
И Пауэрс тоже молчал. Он смотрел на Мэтью, видел мелькнувшее отчаяние, даже испуг, на миг отразившийся на лице молодого человека и тут же сменившийся ложным спокойствием. Наконец Пауэрс сложил руки, и ему хватило достоинства отвести глаза.
– Очевидно, – сказал он, – Айзек, посылая тебя ко мне, рассчитывал, что ты задержишься ненадолго. Максимум на год. Быть может, он рассчитывал, что твое жалованье будет побольше. Он, наверное, хотел, чтобы ты уехал в Англию и поступил в университет. И это все еще возможно, Мэтью, все еще возможно, но должен тебе сказать, Мэтью, что обстановка в тех университетах неблагоприятна для человека незнатного, а если еще учесть, что ты родился здесь и был воспитан в приюте… Я не уверен, что твое заявление не положат десять раз под сукно, даже с моим рекомендательным письмом о твоем характере и способностях. – Он нахмурился. – Даже с рекомендательными письмами от каждого магистрата колонии. Слишком много блестящих семейств с деньгами, которые хотят видеть своих сыновей адвокатами. Не магистратами для Америки, пойми, а адвокатами для Англии. Частная практика приносит во много раз больше общественного служения.
Мэтью обрел голос:
– Что же мне тогда делать?
Пауэрс не ответил, но явно глубоко погрузился в размышления. Глаза его смотрели перед собой, не видя, ум что‑то вертел, рассматривая под разными углами.
Мэтью ждал, чувствуя острое желание отпроситься, пойти домой и последние оставшиеся карманные деньги потратить на несколько кружек эля «Старого адмирала». Но какой смысл в таком пьяном бегстве от действительности?
– Ты все же мог бы поехать в Англию, – сказал наконец магистрат. – Заплатить капитану немного денег и отработать остальной проезд. Я мог бы тебе в этом помочь. Ты мог бы найти работу в адвокатский конторе в Лондоне, и через некоторое время кто‑нибудь с бóльшим политическим весом, чем у меня, мог бы предложить тебе свое покровительство, чтобы тебя приняли в университет «за выдающиеся успехи». Если ты этого действительно хочешь.
– Конечно, хочу! Почему бы я мог не хотеть такого?
– Потому что… для тебя может найтись нечто лучшее, – ответил Пауэрс.
– Лучшее? Что же может быть лучше этого? Сэр, хотел я сказать, – добавил он, вспомнив свое место.
– Будущее. А не копание в свинокрадстве и уличных драках. Вспомни дела, которые мы с тобой слушали, Мэтью. Выделялось ли хоть какое‑нибудь из них?
Мэтью задумался. Честно говоря, почти все дела были о мелких кражах или других мелких преступлениях вроде хулиганства или клеветы. Единственные два дела, как‑то выпадавшие из рутины, – убийство профессионального нищего в тот год, когда Мэтью приехал в Нью‑Йорк, и дело о смертоносном пугале на ферме Криспина в октябре прошлого года. Все остальное, как ему теперь казалось, было упражнением в спанье на ходу.
– Как я и думал, – продолжал Пауэрс. – Мало о чем тут можно сообщить, кроме занудных подробностей человеческих злоупотреблений, небрежности или глупости. Ведь так?
– Да, но… такие вещи обычны при осуществлении правосудия.
– Именно так. И такова природа работы на общество. Вот я и спрашиваю тебя, Мэтью, действительно ли ты хочешь посвятить свою жизнь таким вот – ну, скажем, обыденностям? 
– Но ведь вам такая жизнь вполне подошла, сэр?
Магистрат едва заметно улыбнулся и подтянул потрепанный манжет.
– О «подошла» – говорить не будем, пожалуй. Но я действительно доволен выбранной профессией. Пожалуй, правильное слово – она меня устраивает.  Но сказать «удовлетворяет»? Или «интересует»? Не уверен, что мог бы. Видишь ли, Мэтью, я не вызвался добровольцем на эту должность. Работая в Лондоне, я вынес несколько приговоров, которые, к несчастью, обеспечили мне влиятельных врагов. Не успел я глазом моргнуть, как меня вышибли с должности, и мне с моей семьей осталась одна дорога – морская дорога либо на Барбадос, либо в Нью‑Йорк. Я тогда сделал все, что мог, учитывая ситуацию, но теперь…
Он не договорил.
У Мэтью возникло чувство, что в этой мысли было больше, чем дошло до его ушей.
– Да, сэр? – спросил он, побуждая продолжать рассказ.
Магистрат поскреб подбородок и помолчал, составляя следующее предложение. Потом он встал, подошел к окну, прислонился к проему, выглядывая на улицу. Мэтью повернул голову ему вслед.
– Я ухожу с должности в конце сентября, – сказал Пауэрс. – И уезжаю из Нью‑Йорка. Вот об этом я и буду говорить сегодня с магистратом Доусом. Хотя он об этом еще не знает. Тебе я говорю первому.
– Уходите? – Мэтью даже намека на это до сих пор не видел, и сейчас первой мыслью было, что перемен требует здоровье магистрата. – Вы болеете, сэр?
– Нет, я не болею. На самом деле, приняв это решение, я почувствовал себя вполне бодро. А решился я как раз в последние дни, Мэтью. Так что я не скрывал этого от тебя. – Он отвернулся от окна, все свое внимание перенеся на Мэтью. Солнце подсвечивало ему голову и плечи. – Ты слыхал от меня о моем старшем брате Дерхеме?
– Да, сэр.
– Он агроном, я тебе это говорил? И говорил, что он управляет табачной плантацией лорда Кента в колонии Каролина?
Мэтью кивнул.
– Дерхем просит меня ему помочь, поскольку он собирается заняться только агрономией. Лорд Кент прикупает земли, и имение становится таким огромным, что он не справляется. Это будет работа юридическая – контракты с поставщиками и прочее в этом роде – и при этом руководящая. Не говоря уже о том, что денег втрое больше, чем я получаю сейчас.
– О, – протянул Мэтью.
– Джудит одобряет безусловно, – продолжал магистрат. – Законодательницы здешнего общества, старые карги, никогда не принимали ее с распростертыми объятиями. А возле плантации начинает расти город, и у Дерхема на него большие надежды. Мальчикам я пока не говорил. Думаю, что Роджер поедет с нами, а Уоррен скорее всего останется. Он очень дорожит своей работой. У Абигайль, конечно, своя семья, и я буду скучать по внукам, но решение мною принято.
– Понимаю, – был ответ Мэтью. Он ссутулился и подумал, не это ли смятение в его жизни учуяла Сесили сегодня утром. Так или этак, а надо выпить и залечь спать.
– Но это еще не все, что я должен тебе сказать, – заговорил снова Пауэрс, и от жизнерадостных ноток в его голосе Мэтью резко выпрямился, не зная, ожидать еще плохих новостей. – Не думай, будто я собираюсь уехать, не попытавшись что‑нибудь для тебя найти. Хочешь ли ты быть клерком при другом магистрате?
«А какой у меня выбор?» – мысленно спросил Мэтью, но вслух ничего не сказал.
– Если да, то это достаточно просто. И Доус, и Макфиней взяли бы тебя на службу прямо сегодня. Но я хотел тебе сказать, где я был сегодня утром.
– Простите, сэр? – Мэтью уже ничего не понимал.
– Где я был, – повторил магистрат медленно, как дебилу. – Или – что важнее – с кем я виделся. Ко мне вчера явился вечером посыльный с вопросом, не соглашусь ли я встретиться с некоей миссис Кэтрин Герральд в гостинице «Док‑хаус‑инн». Похоже, у нас с ней есть некоторые общие враги – в той степени, в которой она хотела со мной говорить. Я был там сегодня утром, и… хотя я выразил сожаление, что не могу ей быть полезен, но при этом сообщил, что есть человек, который мог бы, и что ты с нею встретишься завтра в час дня.
– Я?  – Мэтью точно показалось, что у магистрата не все дома. – Но почему?
– Потому… – Пауэрс замолчал и будто подумал еще раз. – Просто «потому». И больше я к этому сейчас ничего не добавлю. Значит, беседа с вдовой Маклерой у нас в десять, так? И у тебя будет время для хорошего ленча. А потом – марш в «Док‑хаус»!
– Сэр… я действительно хотел бы знать, что это все значит. То есть я очень ценю вашу помощь, но… но кто такая  эта миссис Кэтрин Герральд?
– Она деловая женщина, – ответил магистрат, – с весьма интересным деловым планом. А теперь прекрати вопросы и сдержи свое любопытство. Вот этот протокол закончи к обеду, и я тебя приглашаю к Салли Алмонд, но только при условии, что заказывать будешь баранью похлебку и сухари.
С этими словами он вернулся к столу и стал готовить свои заметки к допросу вдовы, а Мэтью смотрел ему в спину и гадал, что за безумие заразило сегодня город.
– Сэр? – попробовал он привлечь к себе внимание, но Пауэрс нетерпеливо махнул рукой, и это означало безусловное окончание любых обсуждений таинственной миссис Герральд.
Через какое‑то время Мэтью сумел утихомирить свое любопытство, ибо новой пищи ему не было. Он обмакнул перо в чернильницу и снова принялся водить им по бумаге. Закончить расшифровку стенограммы было необходимо, потому что Вторничное Особое Блюдо в таверне Салли Алмонд пропускать нельзя.

Глава четвертая

Приближалось время появления лорда Корнбери, и в зале заседаний Сити‑холла сначала стало людно, потом тесно, потом битком. Мэтью, занявший место в третьем ряду между магистратом Пауэрсом слева и сахароторговцем Соломоном Талли справа, с большим интересом наблюдал, как вливается людской поток. По желтым сосновым половицам шагали и самые прославленные, и самые печально знаменитые персонажи Нью‑Йорка, и всех их заливал золотой полуденный свет из высоких многостворчатых окон, будто Сити‑холл соперничал с церковью Троицы в блаженном принятии добрых, злых и случайно попавших под раздачу.
Вот важно шагают первые коммерсанты города, уверенно стуча каблуками по половицам, раздвигая толпу. Вот фланируют владельцы мастерских и хозяева складов, рвущиеся занять место среди больших воротил, вот пробираются адвокаты и врачи, показывая, что тоже ищут света признания, а вот мельники и содержатели таверн, морские капитаны и ремесленники, метельщики, плотники и пекари, сапожники, портные и цирюльники, те, кто толкает, и те, кого толкают, человеческая волна, выплеснувшаяся с улицы и сдавленная здесь плечом к плечу на скамьях и в проходе, а за ней – человеческая пробка, застрявшая в дверях и стиснутая так, что шевельнуться там труднее, чем Эбенезеру Грудеру у позорного столба. И все эти персонажи, как понял сейчас Мэтью, после ленча направились домой, вытащили из шкафов и сундуков лучшие свои павлиньи перья, чтобы встать между такими же павлинами в буйстве красок, причудливых фасонов, кружевных рубашек с манжетами, камзолов любых оттенков от морской зелени до винной темной густоты, треуголок с завернутыми полями – не только респектабельно черных, но и красных, синих, даже ядовито‑желтых, расшитых сюртуков и чулок, башмаков на толстой пробковой подошве, от которой среднего роста мужчины становились высокими, а высокие едва ли не опрокидывались, резных тростей из ясеня, черного дерева или каштана с золотыми и серебряными набалдашниками и прочих модных аксессуаров, что должны определять джентльмена.
Воистину карнавал. Приветственный рев, выкрики, чтобы привлечь внимание, смех, слышный отсюда аж в Филадельфии – зал заседаний быстро приобрел черты вечерней субботней таверны, еще более усугубившиеся количеством закуренных трубок и приличным числом черных кубинских сигар толщиной с кулак, привезенных недавно из Индий. Очень скоро дым заклубился в лучах солнца, и стоящим с большими веерами невольникам работы хватало.
– Как смотрятся? – спросил Соломон Талли, и Мэтью с Пауэрсом повернулись к нему – он широко улыбался, показывая ярко‑белый ряд резцов.
– Прекрасно смотрятся, – ответил магистрат. – Насколько я понимаю, они стоят небольшого состояния?
– А то? Нужны бы они мне были, если бы нет?
Талли был полным и крепким мужчиной чуть за пятьдесят, лицо у него было в глубоких морщинах, но с пухлыми щеками и здоровым румянцем. Он тоже сегодня вырядился – в светло‑голубой сюртук и треуголку, жилет с темно‑синими и зелеными полосами, а цепочка купленных в Лондоне часов свисала, поблескивая, из оттопыренного кармана.
– Думаю, что вряд ли, – ответил Пауэрс, поддерживая разговор, хотя и он, и Мэтью знали, что мистер Талли, столь дружелюбный и столь щедрый на общественное благо, вскоре перейдет от разговора к бахвальству.
– Лучшее и только лучшее – вот мой девиз! – как и ожидалось, понесся Талли. – Я так сказал: давайте мне самое лучшее, и плевать на цену. Вот это я получил. Слоновая кость прямо из Африки, а пружинки и железки сделаны в Цюрихе.
– Понимаю, – кивнул магистрат. У него начинали слезиться глаза от дыма.
– Да, у них очень дорогой вид, – подтвердил Мэтью. – Я бы даже сказал, богатый.
Надо было признать, что искусственные зубы несколько укрепили лицо мистера Талли, которое начало проседать в районе рта из‑за неудачного набора уже сгнивших, полученных от Господа. Талли всего два дня как вернулся из Англии со своим новым приобретением и справедливо гордился комплиментами, от которых просто сиял.
– Богатый, точно! – Талли улыбнулся еще шире. Мэтью показалось, что даже пружинка щелкнула. – И уж не сомневайтесь, молодой человек, качество у них первосортное. Зачем вообще что‑нибудь нужно, если оно не первосортное, я вас спрашиваю? Да, и приладили тоже по первому классу. Хотите посмотреть?
Он наклонил голову и растянул рот еще шире, чтобы Мэтью было видно, но, к счастью, в этот момент одна из немногих женщин, явившихся на собрание, прошла через раздавшуюся толпу – чудо Красного моря, – и Талли повернулся посмотреть, почему вдруг так все затихло.
Мадам Полли Блоссом была, как и Красное море, силой природы. Высокая и красивая блондинка слегка за тридцать, с решительным подбородком и ясными голубыми глазами, она любого мужчину видела насквозь до самого бумажника. Под мышкой она держала свернутый зонтик, на голове у нее был ярко‑желтый чепец, плотно завязанный под подбородком синей лентой. Серебристо‑голубой роброн был покрыт, по ее обычаю, вышитыми цветами ярко‑зеленой и бледно‑зеленой расцветки, лимонно‑желтыми и розовыми. Всегда элегантная леди, подумал Мэтью, если не считать черных ботинок с металлическими оковками на носках. Говорили, что она может перебравшему клиенту дать такого пинка в зад, что он без парома попадает на остров Ричмонд.
Под пыханье трубок и жадные взгляды галерки, обрадованной новым зрелищем, Полли Блоссом уверенным шагом прошла ко второму ряду справа и остановилась, глядя сверху вниз на джентльменов, занимающих скамью. Все лица отвернулись от нее, никто не говорил ни слова. Но леди Блоссом ждала, и Мэтью хотя не видел ее лица, был уверен, что красота ее стала несколько тверже. И наконец юный Роберт Деверик, юноша восемнадцати лет, желая, очевидно, показать, что вежливость по отношению к дамам всегда в моде, встал с места. Тут же старый Пеннфорд Деверик поймал сына за руку и стрельнул в него таким взглядом, что будь это пистолет, он бы вышиб юнцу мозги. Сие событие породило расходящийся водоворот шепотов и на пике волны – несколько злобных смешков. Юноша со свежим лицом, одетый в черный полосатый сюртук и жилет – такой же, как у преуспевающего отца, разрывался между собственной галантностью и семейной дисциплиной, однако когда Деверик‑старший прошипел: «Сядь!» – решение пришло само. Молодой человек отвел глаза от мадам Блоссом и с пылающими щеками опустился на сиденье во власть сурового родителя.
Но тут же на сцене возник новый герой. Хозяин «С рыси на галоп», крупный и седобородый Феликс Садбери в старом коричневом сюртуке, встал в четвертом ряду и грациозным жестом предложил находящейся в затруднительном положении даме убежище на своем прежнем месте – между среброкузнецом Израилем Брандиером и сыном портного Ефремом Оуэлсом, – с которым Мэтью был в дружбе и по четвергам азартно играл в шахматы в «Галопе». Садбери покинул свое место, и дама изящно его заняла под аплодисменты какого‑то галантного нахала, и тут же еще несколько других захлопали и завыли, пока Пеннфорд Деверик не устремил туда взгляд своих серых глаз, как наводит фрегат бортовое орудие, – и все заткнулись.
– Ничего себе зрелище? – Соломон Талли ткнул Мэтью локтем в ребра, когда снова поднялся шум разговора и захлопали полотняные опахала, разгоняя дым. – Мадам Блоссом входит сюда, будто она тут хозяйка, и садится прямо перед носом преподобного Уэйда! Вы это видели?
Мэтью, разумеется, видел, как мадам из Манхэттена – которая, кстати, вполне могла бы купить здание Сити‑холла, если верны слухи о заработках ее и ее голубок, – села перед тощим мрачным Уэйдом, одетым в черный сюртук и черную треуголку. Он смотрел прямо перед собой, будто сквозь голову этой дамы. Еще один интересный момент – Джон Файв, одетый для торжественного случая в простой серый сюртук, сидел справа от своего будущего тестя. Многое можно было бы сказать о мрачной личности Уэйда, но никто никогда не обвинял его в предубежденности, подумал Мэтью. Для пастора достаточно страшно отдать свою дочь за человека, чье прошлое очень мало известно, а где известно – там воспоминания о грубом насилии. Мэтью считал, что преподобный, давая Джону шанс, поступает весьма благородно и в высшей степени по‑христиански.
Взгляд Мэтью упал на другого человека, и он внутренне сжался. Тремя рядами позади Джона Файва и преподобного Уэйда сидел Эбен Осли, похожий на расфуфыренный арбуз в зеленом сюртуке и ярко‑красном бархатном жилете. Для такого важного дня он выбрал седой парик с завитыми локонами, ниспадающими на плечи в имитации официального юридического стиля. Место он занял среди группы молодых юристов, в числе которых были партнеры‑владельцы адвокатской фирмы Джоплин Поллард, Эндрю Кипперинг и Брайан Фитцджеральд, – будто давал понять Мэтью и всем заинтересованным сторонам, что он защищен глупостью закона. Он не опускался до того, чтобы бросить взгляд на Мэтью, но улыбался фальшиво и поддерживал разговор с весьма пожилым, но и весьма уважаемым голландским врачом, доктором Артемисом Вандерброкеном, который сидел на скамье прямо перед ним.
– Пардон, пардон! – Кто‑то заслонил Мэтью перспективу, наклонившись над скамьей к магистрату Пауэрсу. – Сэр, можно одну минутку?
– Да, конечно. В чем дело, Мармадьюк?
– Я просто хотел спросить, сэр, – заговорил Мармадьюк Григсби, у которого на круглой луне лица красовались очки, а на абсолютно лысом черепе – клок белых волос, похожий на плюмаж. Над большими и круглыми голубыми глазами нависали, подергивались и ходили белые брови – печатник Нью‑Йорка нервничал в присутствии магистрата. – У вас есть какие‑нибудь предположения про Маскера?
– На эту тему тише, пожалуйста, – попросил магистрат, хотя в окружающем гуле голосов это вряд ли было необходимо.
– Да, сэр, конечно же! Но… вы до чего‑нибудь додумались?
– Только до одного. Что Джулиуса Годвина убил маньяк.
– Да, сэр, конечно. – По улыбке Григсби – сплошные губы и ни одного зуба – Мэтью понял, что так легко от него не отделаться. – Но считаете ли вы, что предполагаемый маньяк покинул наш прекрасный город?
– Ну, я бы сказал, что, если… – Пауэрс резко замолчал, будто язык прикусил. – А послушайте, Марми, это что, материал для вашего горчичника?
– Газеты, сэр. Мой скромный бюллетень ради общественного блага.
– А, я его вчера видел! – проявил интерес Соломон Талли. – О называется «Кусака»?
– Этот выпуск, мистер Талли. Я думаю в следующий раз назвать его «Уховертка». Такое, знаете, что глубоко впивается и не хочет отцепляться.
– Вы хотите сказать, что будет еще один? – прищурился магистрат.
– Да, сэр, именно так. Если хватит моего запаса краски. Я надеюсь, что Мэтью мне поможет его отпечатать, как в прошлый раз.
– Что? – Пауэрс резко обернулся к Мэтью. – Сколько у тебя работ, а?
– Это вечерняя работа, – ответил Мэтью, несколько смутившись.
– И сколько раз у тебя на следующий день перо соскользнуло?
– Ну, Мэтью может нас обоих до гроба уработать, – снова улыбнулся Григсби, однако его улыбка увяла под холодным взглядом магистрата. – Я хотел сказать, что он весьма трудолюбивый молодой…
– Не важно. Скажите, Григсби, вы понимаете, какой вселяете в людей страх? Я бы должен вас посадить за решетку за раздувание ужаса в обществе.
– Не похоже, что этот народ сильно запуган, сэр, – ответил печатник, не поддаваясь давлению.
Был он шестидесяти двух лет от роду, короткий и круглый, вставленный в дешевый и плохо сидящий сюртук цвета жидкой уличной грязи – или, мягче выразиться, цвета доброй земли после щедрого дождя. Весь он был нескладный, на что ни посмотри. Слишком большие кисти для таких коротеньких ручек, а те маловаты для его плеч, слишком массивных для груди, впалой над выпуклостью пуза, а внизу – слишком большие пряжки на туфлях, надетых на концы жердей для бобов, которые служили ему ногами. Точно так же отличалось неподходящими пропорциями его лицо, которое иногда при боковом освещении казалось состоящим из одного только морщинистого лба, уравновешенного массивным носом с глубокими красными жилами (очень уж любил Григсби свой вечерний стакан рома), а снизу его утяжелял висящий подбородок, расщепленный вмятиной невероятных размеров. Лоб был примечателен еще и тем, что Григсби мог колоть на нем грецкие орехи основанием ладони – однажды он показал Мэтью, как это делается. Когда он шел, казалось, что его шатает вправо‑влево, будто он борется со всей силой тяжести этого мира. Из ушных раковин и ноздрей выбивались белые волосы. Между зубами у него были такие дыры, что в увлечении спора его противника могло с головы до ног окатить слюной. Еще его бил нервный тик, который мог бы напугать свежего человека: указанные выше подергивания бровей, внезапное закатывание глаз, будто демоны у него в голове играли в мяч, и действительно очень неприятная черта: Бог заставил его непроизвольно пускать ветры со звуком, напоминавшим самые низкие ноты басового китайского гонга.
Но когда Мармадьюк Григсби, печатник, решал стоять на своем, это почти увечное создание становилось человеком свободным и уверенным в себе. Вот и сейчас Мэтью наблюдал такое превращение – Григсби хладнокровно глядел на магистрата Пауэрса сквозь очки. Впечатление такое, будто печатник ходит недоделанный, пока не встанет перед проблемой – а тогда эта странная комбинация частей, оставшихся от сборки гиганта и карлика, выливается под давлением в форму общественного деятеля.
– Моя работа – информировать граждан, сэр. – Григсби говорил не мягко и не резко, но голосом, как сказал бы Хирам Стокли об удачном гончарном изделии, хорошо пропеченным. – А быть информированными – право граждан.
Однако магистрат не стал бы магистратом, если бы не умел отстаивать свое мнение:
– И вы действительно думаете, что информируете наших граждан, когда устраиваете эту… эту проклятую шумиху вокруг Маскера?
– Я видел тело доктора Годвина, сэр. И не только я заметил эту группу порезов. Эштон Мак‑Кеггерс высказал то же предположение. Даже на самом деле он первый это заметил.
– Мак‑Кеггерс ведет себя, как дурак!
– Возможно, – согласился Григсби, – но в качестве коронера он уполномочен главным констеблем Лиллехорном осматривать мертвых. Полагаю, вы не считаете его непригодным для этой работы?
– И все это будет в вашем следующем бюллетене? Если так, то вам лучше задать ваши вопросы главному констеблю. – Пауэрс сам скривился, услышав такое от себя, потому что человеку его положения раздражительность совершенно не к лицу. – Марми, – сказал он уже более покладисто, – дело не в вашем бюллетене, не он меня беспокоит. Конечно, рано или поздно у нас будет настоящая газета, и вероятнее всего, издавать ее будете вы. Мне не нравится призыв к низменным чувствам. Почти все мы думали, что подобное мы оставили в Лондоне вместе с «Газетт». Я не могу вам передать, насколько может повредить промышленности этого города не до конца достоверная или спекулятивная статья.
«Лондону как‑то не вредит», – чуть не произнес вслух Мэтью, но решил, что мудрее будет промолчать. «Газетт» он читал чуть ли не с религиозным рвением, когда ее сюда привозили.
– Я только сообщил факты, связанные с убийством доктора Годвина, сэр, – возразил Григсби. – В смысле – все, что мне было известно.
– Нет, вы породили все эти разговоры про «Маскера». Да, это могло исходить от Мак‑Кеггерса, но он этого не печатал, напечатали вы. Такого рода предположения и пережевывания страхов принадлежат уже царству фантазии. Я мог бы еще добавить, что если в будущем вы пожелаете улучшить свой тематический ассортимент – в том смысле, что будете уточнять факты с теми, с кем это необходимо, то сейчас вам следовало бы сдержать ваше воображение.
Григсби собрался было ответить, но передумал, то ли убежденный силой аргументов магистрата, то ли не желая разрушать дружбу.
– Я понял вашу мысль, сэр, – сказал он, и инцидент был исчерпан.
– Да, чертовски неприятная штука, – вздохнул Соломон Талли. – Джулиус был хороший человек и отличный врач – когда не закладывал. Знаете, это он мне рекомендовал зубные протезы. Я как услышал, что его убили – ушам своим не мог поверить.
– О докторе Годвине каждый говорил только хорошее, – подхватил печатник. – Если у него и были враги, то не открытые.
– Это дело рук маньяка, – сказал Пауэрс. – Какой‑то урод, сошедший с корабля и прошедший через город. Прошло уже почти две недели, и его наверняка нет. Здесь мое мнение совпадает с мнением главного констебля.
– Но ведь странно, не правда ли? – Григсби поднял брови, что было геркулесовой работой.
– Что именно?
– Странностей много, – ответил печатник, – и не последняя та, что у доктора Годвина было столько денег в бумажнике. А бумажник – у него в сюртуке. Нетронутый. Вы понимаете, о чем я?
– Это только подтверждает, что его убил маньяк, – сказал Пауэрс. – Или, возможно, кто‑то спугнул бандита до того, как он вытащил бумажник. Если мотивом действительно было ограбление.
– То есть грабитель‑маньяк? – уточнил Григсби, и Мэтью просто увидел, как он мысленно заносит перо – записывать.
– Это всего лишь общие рассуждения. А еще я говорю вам при свидетелях, что не желаю видеть свое имя в «Кусаке», или «Уховертке», или как вы там назовете следующий выпуск. Теперь найдите себе где‑нибудь место и сядьте, сюда идут олдермены.
Парадные двери на другом конце зала открылись, и пятеро олдерменов – представляющие пять участков города – вошли и заняли места за длинным темным дубовым столом, по которому они в другие дни стучали кулаками во время споров. С ними вошло вдвое больше писцов и клерков, также занявших свои места. Как и ожидающая публика, олдермены и их служители были одеты в лучшие свои наряды, из коих некоторые не видели света с тех самых пор, как рухнула Стена. Мэтью заметил, что старый мистер Конрадт, надзирающий за Северным участком, с виду сед и болен, но опять‑таки: он всегда так выглядел. Да, олдермен участка Доков мистер Уитеккер сегодня бледен и глаза у него запали, и краска сбежала с лица, а один из писцов рассыпал бумаги на пол, когда нервно дернул рукой. Мармадьюк Григсби ушел из прохода, а Мэтью задумался, что же происходит.
Наконец городской глашатай вышел на трибуну перед столом совета, набрал полную грудь воздуха и заревел:
– Слушайте все, слушайте все… – Голос у него сорвался, он прокашлялся – будто продули басовую трубу, и начал снова: – Слушайте все, слушайте все! Всем встать перед достопочтенным Эдуардом Хайдом, лордом Корнбери, губернатором королевской колонии Нью‑Йорк!
Глашатай сошел с трибуны, и собрание поднялось. Из двери в шорохе кружев и шелесте перьев вышел… о нет! – шок! скандал! – вышла одна из потаскух Полли Блоссом, желающая, наверное, превратить торжественное собрание в посмешище.
Мэтью был потрясен до глубины души, как и все прочие. Женщина, по сравнению с которой ее мадам выглядела как принцесса нищих, в платье с желтыми лентами, в высокой лимонного цвета шляпе от солнца, украшенной вызывающей связкой павлиньих перьев, прошествовала мимо олдерменов с таким видом, будто она – как мог бы сказать Соломон Талли – хозяйка всего этого здания, черт его побери. На руках у нее были замшевые перчатки, поверх них – кричащие кольца. Развевались высовывающиеся из‑под юбки ленты, в невероятной тишине клацали высокие французские каблуки по английской древесине пола. Шляпа и перья склонились под опасным углом над белоснежным и тщательно завитым париком, украшенным стразами высотой чуть ли не до луны, отчего женщина казалась великаншей более шести футов ростом.
Мэтью ждал, что сейчас кто‑нибудь заревет или бросится на трибуну, или вскочит кто‑то из олдерменов в полном возмущении, или же сам лорд Корнбери влетит в дверь, красный от гнева, что его выход так испортила какая‑то проститутка. Но ничего такого не произошло.
И действительно, эта распутница – Мэтью внезапно заметил, что она не плывет,  как можно было бы ожидать от праздной женщины, а шагает тяжело и неловко, – подошла к глашатаю, который будто съежился, и от него остались только глаза и нос над воротником рубашки. И все равно никто не поднялся помешать ей. Она добралась до трибуны, схватилась за нее руками в перчатках, обратила к горожанам свое длинное, несколько лошадиное лицо в бледной пудре, и из красно‑розовых губ донесся голос – мужской:
– Добрый день. Прошу садиться.

Глава пятая

Никто не сел. Никто даже не шевельнулся.
Из задних рядов послышался будто приглушенный удар басового китайского гонга. Рядом с Мэтью кто‑то шевельнулся – это у Соломона Талли так отвисла челюсть, что мокрые от слюны новые зубы поползли прочь на своих креплениях. Мэтью, не успев подумать, протянул руку и задвинул их назад до щелчка. Но Талли, не замечая, таращился с открытым ртом на нового губернатора колонии.
– Я сказал: «Прошу садиться!» – повторил лорд Корнбери с нажимом, но от развевающихся павлиньих перьев некоторые из присутствующих почти впали в транс.
– Боже всемогущий! – шепнул магистрат Пауэрс, у которого глаза готовы были выскочить на лоб. – Лорд оказался леди!
– Джентльмены, джентльмены!  – прогремел голос из задних рядов. Потом послышался стук трости, сопровождаемый топотом каблуков по деревянному полу. Главный констебль Гарднер Лиллехорн, весь в лиловом, от чулок до верха треуголки, вышел вперед и встал свободно – одна рука на львиной голове набалдашника лакированной черной трости. – А также леди, – поправился он, глянув в сторону Полли Блоссом. – Лорд Корнбери попросил вас сесть.
Как и все собрание, он слышал хихиканье и неприличную болтовню в задних рядах, где публика стала уже превращаться в толпу. У Лиллехорна раздулись ноздри, он вздернул подбородок с клинышком бороды – будто занес боевой топор, готовый обрушиться на врага.
– Я, – сказал он, повысив голос, – также просил бы всех не проявлять невежливости и помнить о хороших манерах, которыми столь заслуженно славится наш город.
– С каких это пор? – шепнул магистрат Мэтью.
– Если же мы не сядем, – продолжал Лиллехорн, воюя с сопротивлением, которое на самом деле было просто шоком, – мы не услышим сегодняшнего обращения лорда Корнбери… то есть его сегодняшних замечаний. – Он остановился, промокнул заблестевшие губы платком, украшенным, по новой моде, монограммой. – Ну, сели, сели, – добавил он с некоторой скукой в голосе, как расшалившимся детям.
– Будь я проклят, если глаза меня не обманывают, – шепнул Талли, когда они с Мэтью сели и публика успокоилась, насколько это было возможно. Талли потер рот рукой, отстраненно отметив ощущение потрескавшихся губ. – Вы кого там видите, мужчину или женщину?
– Я вижу… нового губернатора, – ответил Мэтью.
– Покорнейше прошу вас продолжать, сэр! – Главный констебль обернулся к лорду Корнбери, и только Мэтью, наверное, заметил, как побелели костяшки его пальцев на набалдашнике. – Вас внимательно слушают.
И сделав рукой жест, который заставил бы профессионального актера вызвать Лиллехорна на дуэль за честь театра, главный констебль отступил снова в задние ряды, откуда, как решил Мэтью, мог наблюдать, как ветер популярности треплет перья Корнбери.
– Благодарю вас, мистер Лиллехорн, – сказал губернатор и оглядел свой народ покрасневшими глазами. – Я хотел бы поблагодарить всех собравшихся за то, что вы сюда пришли, за то гостеприимство, которое оказали мне и моей жене в последние дни. После долгого морского путешествия нужно время, чтобы подготовиться к появлению на публике.
– Может, вам еще время нужно, сэр! – крикнул кто‑то с галерки, пользуясь тем, что может спрятаться в клубах дыма. Возникший смешок тут же был подавлен появлением ледяной фигуры Лиллехорна.
– Совершенно верно, – добродушно согласился лорд Корнбери и тут же улыбнулся очень неприятной улыбкой. – Но это уже как‑нибудь в другой раз. Сегодня я хочу сообщить несколько фактов о вашем – теперь, конечно, уже нашем – городе и сделать некоторые предложения по поводу пути к еще большему процветанию.
– О Боже милосердный, – тихо простонал магистрат Пауэрс.
– Я консультировался с вашими олдерменами, с главным констеблем, со многими ведущими коммерсантами, – продолжал Корнбери. – Я слушал и, надеюсь, узнал много нового. Достаточно будет сказать, что я не с легким сердцем принял это назначение из рук моей кузины, королевы.
Лиллехорн пристукнул тростью, давая понять, что фыркающий смешок будет означать ночь в тюрьме.
– Моей кузины, королевы, – повторил Корнбери, будто жуя конфету. Мэтью подумал, что для такой элегантной дамы у него слишком густые брови. – Итак, – сказал губернатор, – позвольте мне очертить наше положение.
В следующие полчаса аудитория была не столько захвачена, сколько усыплена гудением далеко не ораторского голоса Корнбери. Этот мужчина умеет носить платье, подумал Мэтью, но произнести достойную речь не способен. Корнбери заплутал в разговорах об успехах мукомольной и судостроительной промышленности, неоднократно помянул, что в городе около пяти тысяч жителей и что сейчас в Англии Нью‑Йорк считают не приграничным дерущимся поселением, но ровно развивающимся предприятием, готовым дать хорошую отдачу на инвестиции. Он пространно изложил свое мнение о том, как когда‑нибудь Нью‑Йорк превзойдет и Бостон, и Филадельфию в качестве центра новой Британской империи, но добавил, что сперва груз железных гвоздей, попавший по ошибке в город квакеров из старой Британской империи, необходимо вернуть, чтобы восстановить здания, уничтоженные, к сожалению, прежним недавним пожаром, поскольку деревянным гвоздям он, лорд, не доверяет. Он распространялся на тему потенциала Нью‑Йорка как центра сельскохозяйственных ферм, яблочных садов и тыквенных бахчей. И наконец, уже на сороковой минуте своего скучного трактата, он затронул тему, от которой горожане встрепенулись.
– Весь этот потенциал труда и прибыли не должен пропасть зря, – заявил Корнбери, – из‑за ночных кутежей и вытекающей из них проблемы утреннего лодырничества. Я понимаю, что таверны не закрываются, пока не вывалится из них последний… гм… джентльмен. – Он подождал минуту, разглядывая публику, потом неуклюже повел речь дальше: – В силу этого я издам указ, чтобы все таверны закрывались в половине одиннадцатого. – Поднялся ропот, быстро набирающий силу. – Кроме того, я издам указ, чтобы ни один раб ни ногой не мог ступить в таверну, и ни один краснокожий индеец не…
– Минуту, сэр! Минуту! – Мэтью и прочие сидящие впереди обернулись назад. Пеннфорд Деверик метал на губернатора орлиные взгляды, морща лоб в глубочайшем недовольстве. – Что это за разговоры насчет раннего закрытия таверн?
– Разве раннего, мистер… Деверик, я не ошибся?
– Да, я мистер Деверик.
– Так вот, сэр, не раннего. – И снова та же мерзкая улыбка. – Я бы не назвал половину одиннадцатого ночи ранним временем – ни в каком смысле. А вы?
– Нью‑Йорк не связан временем отхода ко сну, сэр.
– Значит, будет связан, ибо должен быть. Я изучал этот вопрос. Задолго до отъезда из Англии я спрашивал мнение многих умнейших людей по поводу такой потери рабочей силы на…
– Да гори они огнем, их мнения! – Деверик говорил резко, а когда он бывал резок, создавалось ощущение вонзавшегося в уши очень громкого ножа – если только нож бывает громким. Соседи его вздрогнули, а у Роберта был такой вид, будто ему очень хочется заползти под ближайший камень. – Вы знаете, сколько народу зависит от этих таверн?
– Зависит, сэр? Зависит от возможности употреблять крепкие напитки, а утром быть не в силах выполнять свой долг перед собой, перед своей семьей и перед нашим городом?
Деверик где‑то уже с седьмого слова стал махать на губернатора рукой:
– Эти таверны, лорд Корнблоу…
– …бери,  – перебил его губернатор, который, оказывается, тоже умел резать голосом. – Лорд Корнбери , с вашего разрешения.
– Эти таверны – места встречи коммерсантов, – продолжал Деверик, и у него на щеках заклубился румянец, напоминающий по цвету румяна губернатора. – Спросите любого хозяина таверны. – Он ткнул пальцем в нескольких из публики: – Вон Джоэла Кюйтера. Или Бартона Лейка, или Тадеуша О'Брайена, или…
– Я понимаю, что в этом собрании они хорошо представлены, – перебил Корнбери. – И я так понимаю, что вы тоже владелец таверны?
– Разрешите мне, лорд губернатор? – Снова вперед выскользнул гладкий, будто смазанный маслом начальник полиции Лиллехорн, и львиная голова набалдашника трости кивала, требуя внимания. – Если вам представили мистера Деверика только по имени, то я должен довести до вашего сведения, что он – в некотором смысле – представляет все таверны и всех их владельцев. Мистер Деверик – оптовый торговец, и лишь его неусыпным попечением снабжаются все эти заведения элем, вином, едой и так далее.
– И мало того, – добавил Деверик, не сводя глаз с губернатора. – Стаканы и тарелки тоже поставляю я, и почти все свечи.
– Как и почти все свечи, которыми пользуются в городе, – добавил Лиллехорн. Мэтью подумал, что будут теперь его три года бесплатно поить в любимой таверне.
– И немаловажно, – еще надавил Деверик, – что большая часть фонарей, куда вставляются эти свечи, поставлена городским констеблям с разумной скидкой.
– Что ж, – произнес лорд Корнбери после недолго размышления, – получается, что вы правите всем городом, сэр, если я не ошибаюсь. Поскольку ваша самоотверженная работа обеспечивает мир и – как вы только что мне объяснили – процветание Нью‑Йорка. – Он поднял руки в перчатках, словно сдаваясь в плен. – Не должен ли я переписать свою губернаторскую хартию на ваше имя, сэр?
«Только не спрашивай об этом Лиллехорна, – подумал Мэтью. – Он готов будет предложить свою кровь вместо чернил».
Деверик стоял, прямой, жесткий и высокий, с разбитым боксерским носом и изборожденным высоким лбом, и весь он был – такое воплощение сдержанного благородства, что не худо было бы лорду Корнбери взять с него пример. Да, Деверик богат – быть может, один из самых богатых людей в колонии. Мэтью знал о нем не очень много – а кто знал больше? он же был одинокий волк, – но от Григсби Мэтью слыхал, что Деверик проложил себе путь сюда от лондонских помоек, а теперь он в дорогом костюме, холодный, как зимний лед, и смотрит сверху вниз на этого начальственного попугая.
– У меня своя область управления, – ответил Деверик, слегка задрав подбородок. – И я буду держаться в ее пределах, пока не споткнусь о чужой забор. Позвольте обратиться к вам с просьбой: в удобное вам время встретиться со мной и с комитетом содержателей таверн для обсуждения этого вопроса до того, как вы твердо выберете направление действия.
– А молодец! – шепнул Пауэрс. – Никогда не знал, что старина Пеннфорд – такой хороший адвокат.
Лорд снова Корнбери заколебался, и Мэтью подумал, что этот человек не столь искушен в дипломатии, как следовало бы. Конечно, его женственная натура схватилась бы за возможность примирения, если не ради того, чтобы поладить с весьма влиятельным человеком, то чтобы закончить первое появление на публике без бунта в зале.
– Пусть так, – произнес губернатор ровным голосом, никак не выражая интереса к выслушиванию чужого мнения. – Я отложу мой декрет на неделю, сэр, а пока благодарю вас за ваши замечания.
После этого жеста Пеннфорд Деверик сел на место.
Разноголосый шум, который уже было начинался в задних рядах толпы, стал спадать, но с улицы доносились выкрики и вой, сообщавшие о вердикте простого человека. Мэтью даже подумал, может ли быть так, чтобы живой губернатор вроде того, что сейчас стоит перед ними, был хуже мертвого мэра. Ладно, время покажет.
Корнбери теперь начал новую речь, в которой выражал признательность всем джентльменам – да, и присутствующей леди, разумеется, – за поддержку и признание необходимости сильного руководства в этом растущем и очень важном городе. И наконец, загнав лошадь своего самодовольства до полусмерти, он произнес:
– Перед тем как объявить наше собрание закрытым, спрашиваю: будут какие‑нибудь замечания? Предложения? Я хочу, чтобы вы знали: я человек широких взглядов, и я сделаю все, что в моих силах, для решения проблем, больших и малых, дабы способствовать порядку и прогрессу нашего города. Итак?
У Мэтью было что спросить, но он сам себя одернул, потому что был уверен: это разозлит Лиллехорна, а значит – неразумно. Он и так уже за этот месяц оставил у секретаря главного констебля два письма с изложением своих мыслей, и никакой реакции не последовало. Какой же смысл выражать свое мнение?
И вдруг встал старый растрепанный Хупер Гиллеспи и заговорил своим обветренным скрипучим голосом:
– Тут вот чего, сэр! Ежели проблема, так она есть! – И он попер в своей манере дальше, не ожидая ответа. – Я гоняю паром отсюда до Бруклина, и с души у меня воротит видеть этих наглых щенков, что по реке шляются. Они вот огонь развели на Устричном острове, чтобы корабли на камни выбрасывались, аж слеза прошибает видеть, как гробят хорошее судно. У них пещера, где они прячутся, и я берусь показать. В корпусе они живут, от разбитого корабля, спрятались посередь бурьянов да палок, бобер позавидует. Дак если этих пацанов не взять за шкирку, убийства будут, потому как они все шкоды замышляют. А вот в июне, первого числа, пришли да меня ограбили и всех моих пассажиров, к вашему сведению. А ежели у нас другой раз монет не будет, так прикончат они кого, потому что вожак их самого Кидда из себя ставит, рапира у него здоровенная, а я не хочу, чтобы эта штука возле моего горла торчала ночью, когда на всей проклятой реке сам Сатана бродит. Так чего скажете?
Лорд Корнбери ничего не сказал, и молчал он очень долго. Наконец он обратился к публике:
– Кто‑нибудь может это перевести на нормальный английский язык?
– Это мистер Гиллеспи брюзжит, сэр, – сообщил Корнбери его новый фаворит‑референт, главный констебль. – Он говорит о проблемах с некоторым речным отребьем, которое я собираюсь в ближайшее время оттуда вычистить. Вам об этом беспокоиться нет надобности.
– Чего он говорит? – спросил Гиллеспи своего соседа.
– Сядьте, Хупер! – приказал Лиллехорн с царственным мановением трости. – У губернатора нет времени на ваши мелкие трудности.
Мэтью потом сам не понимал, зачем он это сделал. Наверное, из‑за этих вот слов – «мелкие трудности». Для Гарднера Лиллехорна все, что не касалось его непосредственно, было «мелкими трудностями». Грабители, почти год орудующие на реке как на большой дороге, – «мелкие трудности». Убийство Джулиуса Годвина – «мелкая трудность», если посмотреть, как мало сил вкладывает Лиллехорн в его раскрытие. А потому – и в этом сошлись порок, леность и коррупция – и преступления Эбена Осли для главного констебля будут «мелкими трудностями», не зря же их двоих Мэтью часто видел вместе за игорным столом.
«Ну, сейчас покажем тебе мелочи в крупном масштабе», – подумал Мэтью.
Он встал, вмиг собрался, и когда накрашенные глаза лорда обратились к нему, заговорил:
– Я хотел бы попросить, чтобы некоторое внимание было уделено проблеме констеблей, сэр. Проблема состоит в том, что население города растет – равно как, увы, и криминальные тенденции в поведении жителей, – а количество и качество констеблей за этим ростом не успевает.
– Будьте добры назвать себя, – попросил Корнбери.
– Его зовут Мэтью Корбетт, сэр. Он клерк у одного из городских…
– Мэтью Корбетт, – уверенно и достаточно громко проговорил Мэтью, который не собирался позволить себя застрелить из кривого мушкета главного констебля. – Я служу клерком у магистрата…
– …магистратов, Натэниела Пауэрса, – продолжал Лиллехорн, обращаясь непосредственно к губернатору, повысив голос, – и мне отлично известна эта…
– Натэниела Пауэрса, сэр, – в свою очередь продолжал Мэтью, не сдаваясь в этой войне сцепившихся голосов, и вдруг его подхватила и понесла буря образов еще из той «мелкой трудности» с магистратом Вудвордом в Фаунт‑Ройяле в колонии Каролина, когда он боролся за жизнь Рэйчел Ховарт, обвиненной в колдовстве. Он вспомнил скелеты в грязной яме, злобного убийцу‑трактирщика, который пытался прикончить их в полночь, едкую вонь тюрьмы и нагую красавицу, сбросившую с себя плащ со словами вызова: «Вот она, ведьма!» Вспомнил полыхающие в Фаунт‑Ройяле пожары, зажженные дьявольской рукой, снова увидел толпу, штурмующую двери тюрьмы и громогласно требующую сжечь ведьму, – а Мэтью к тому времени уже понимал, что она стала невинной жертвой куда более демонического коварства, чем то, о котором вопил в своих проповедях безумный проповедник Исход Иерусалим. Он видел, как тают жизненные силы Айзека Вудворда как раз в то время, когда он, Мэтью, рискнул всем ради своей «ночной птицы», как назвал это магистрат. И снова все эти сцены понеслись в мозгу водоворотом, и он развернулся к главному констеблю Лиллехорну, твердо зная одно: он заслужил право говорить как мужчина.
– …проблема, можно не беспокоиться. У нас достаточно хороших работников, лояльных граждан. Которые еженощно выполняют свой гражданский до…
– Сэр! 
Это нельзя было назвать криком, но эффект получился как от выстрела: никто никогда не смел повышать голос на Лиллехорна. Тут же в зале стало тихо, как в склепе – и Мэтью подумал, что сейчас точно бросил первую горсть земли на свою могилу.
Лиллехорн замолчал.
– Я взял слово, – сказал Мэтью, чувствуя в лице жар. – У меня есть право говорить свободно. Разве не так? – Он посмотрел на Корнбери.
– Гм… да. Да, конечно, мальчик, конечно.
Ну‑ну, подумал Мэтью, мальчик. Он встал боком к главному констеблю, потому что не был готов повернуться к этому человеку спиной. Сидящий рядом магистрат Пауэрс сказал ему вполголоса:
– Ну, теперь постарайся изо всех сил.
– Пожалуйста, говорите свободно, – предложил лорд Корнбери, ощущая себя, очевидно, весьма благосклонным правителем.
– Благодарю, сэр. – Еще один беспокойный взгляд в сторону Лиллехорна, и Мэтью все свое внимание перенес на мужчину в платье. – Я хотел указать, что у нас – в нашем городе – две недели назад произошло убийство, и это…
– Всего одно убийство? – перебил Корнбери, криво улыбаясь. – Знаете, я сейчас приплыл из города, где дюжина убийств за ночь – обыденность, так что благодарите ваши звезды.
Эта фраза была встречена смешками, в том числе фырканьем Лиллехорна и мерзким носовым трубным звуком не от кого иного, как от Осли. Но Мэтью продолжал с непроницаемым лицом:
– Свою звезду я благодарю, сэр, но я хотел бы иметь защиту со стороны констеблей.
Теперь рассмеялись Соломон Талли и магистрат, а сидящий через проход Ефрем Оуэлс радостно что‑то пискнул.
– Ну хорошо. – Улыбка у губернатора стала уже не такой мерзкой – или Мэтью начал привыкать к его лицу. – Продолжайте, будьте добры.
– Мне известно, какова цифра смертности в Лондоне. – «Газетт» старалась донести эту информацию до своих читателей со всеми натуралистическими описаниями перерезанных глоток, отрубленных голов, удушений и отравлений мужчин, женщин и детей. – А также тот факт, что в Лондоне есть развитая система охраны закона.
– К сожалению, недостаточно развитая, – пожал плечами Корнбери.
– Но подумайте, сколько убийств могло бы случаться за ночь, не будь этой системы вообще? Добавьте сюда прочие преступные акты, свершаемые меж закатом и рассветом. Я предлагаю, сэр, чтобы мы взяли лондонскую организацию за образец и сделали что‑нибудь, чтобы выполоть криминальное насилие до того, как оно, скажем так, укоренится.
– Нет у нас тут криминального насилия! – крикнули с задних рядов. – Все это чушь собачья!
Мэтью не обернулся – он знал, что это один из тех самых «хороших работников» защищает свою несуществующую честь. Вскипел хор воплей и криков, и Мэтью переждал их.
– Моя мысль, – продолжал он спокойно, – состоит в том, что нам нужна организация до того, как возникнет проблема. Если поставить лошадь позади телеги и за телегой гнаться, можно сильно опоздать.
– Насколько я понимаю, у вас есть предложения?
– Лорд губернатор! – Судя по страданию в голосе, Лиллехорн сдерживал дыхание все время, пока происходил этот разговор – нет, этот дерзкий вызов его авторитету. – Клерк вполне мог бы подать свои предложения через моего секретаря, как и любой из присутствующих в этом зале, в этом городе, в этой колонии.  Я не вижу смысла ворошить грязное белье на людях!
Имеет ли смысл напомнить, что письма написаны и либо отвергнуты, либо просто выброшены? Вряд ли, решил Мэтью.
– Да, некоторые предложения у меня есть, – сказал он, обращаясь только к Корнбери. – Могу ли я их огласить сейчас, для занесения в протокол и предания их гласности?
Он кивнул в сторону писцов, наставивших перья на пергамент за столом олдерменов.
– Можете.
Кажется, сзади кто‑то зашипел. Да, у Лиллехорна выдался не самый удачный день, и, возможно, он станет еще хуже.
– Констебли, – начал Мэтью, – должны встречаться на некотором месте сбора перед началом обходов. Они должны заносить свои имена в журнал регистрации, указывая время прибытия на дежурство. Они должны также расписываться, уходя, таким образом получая перед уходом домой разрешение начальства. Они должны подписать обязательство на дежурстве не пить. И, если честно, пьяниц следует выбраковывать и выгонять со службы.
– Правда?
Лорд Корнбери поправил шляпу, потому что павлиньи перья начинали сползать ему на глаза.
– Да, сэр. Начальство этого… участка,  назовем его так, должно будет обеспечить пригодность констеблей для службы, а также снабдить их фонарями и какими‑либо шумовыми устройствами. Например, трещотками. Их ведь используют в Лондоне, я не ошибаюсь? – Так было написано в «Газетт», и потому не было нужды в подтверждении от Корнбери. – И еще: то, что делали голландцы, а мы почему‑то перестали – давать констеблям фонари с зелеными стеклами. Когда увидите зеленый фонарь, будете знать, кто перед вами. Я также думаю, что констеблей следует обучать. Они должны уметь…
– Стоп, стоп! – чуть не заорал Лиллехорн. – Констеблей набирают из рядовых граждан! Чему их нужно обучать?
– Они должны уметь читать и писать, – сказал Мэтью. – И будет не вредно проверять, насколько хорошее у них зрение.
– Вы только послушайте! – Снова на сцену выскочил главный констебль, играя на публику. – Этот клерк выставляет нас всех шутами!
– Одного шута уже слишком много, – возразил Мэтью, точно зная, что превращает свое будущее в поле битвы. Лиллехорн зловеще замолчал. – Я бы также предложил, лорд Корнбери, чтобы с целью подбора наиболее подходящих для этой работы лиц им бы платили из общественных средств.
– Платили?  – Лорд Корнбери сумел состроить гримасу одновременно и шокированную, и иронически‑заинтересованную. – Деньгами? 
– Как за любую работу. И этот центральный участок должен быть серьезным рабочим местом, не конюшня или склад, выделенные потому, что их не жалко. Мне кажется, что стоит продумать и другие детали – например, что более длинные свечи дольше горят. И чтобы выдавать их констеблям в большем количестве, а также помещать в фонари на каждом  углу. Уверен, что мистер Деверик сможет нам здесь помочь.
– Конечно! – тут же откликнулся Деверик, но все, в том числе и Мэтью, знали, что он уже подсчитывает дополнительную прибыль. – И мысль о зеленых фонарях мне тоже нравится. Могу их получить по особому заказу.
– Я пока еще этого не утвердил,  сэр! – У Корнбери явно не наблюдалось избыточной симпатии к мистеру Деверику, как и желания, чтобы у него вот так увели целый фургон с деньгами. – Так что будьте добры придержать свою радость! – Тут он направил пронизывающий взор Мэтью, и тот ощутил силу королевской крови, словно удар здоровенного кулака: – Как это вышло, что у вас такие мысли на эту тему, а главный констебль о них даже не слышал?
Мэтью поразмыслил над вопросом – все ждали с некоторой надеждой – и сказал:
– Главный констебль – занятой человек, сэр. Я уверен, что эти идеи стали бы ему ясны в конце концов.
– Или нет. – Корнбери нахмурился. – Боже мой, я видал смертельные дуэли по гораздо меньшим поводам, чем такое обвинение в служебном несоответствии. Мистер Лиллехорн, я исхожу из предположения, что у вас на уме только благо города, а потому вы не воспримете слова этого молодого человека как оскорбление. Я прав?
– Милорд, я здессссь только ради сссслужения, – ответил Гарднер Лиллехорн, и могло показаться, что эти слова он прошипел.
– Очень хорошо. Тогда я перечитаю записи из протокола нашего собрания и в какой‑то момент попрошу вас о встрече со мной и – разумеется – с олдерменами для дальнейшего обсуждения. До этого времени, мистер Деверик, мне не хотелось бы видеть никаких плывущих в темноте зеленых фонарей. И вы тоже можете сесть, мистер Корбетт, с благодарностью за ваши продуманные предложения. Еще кто‑нибудь?
Мэтью сел, чувствуя, что его посадили как двоечника, не дослушав. Но Талли ткнул его ободрительно локтем в ребра, а Пауэрс сказал:
– Хорошее выступление.
– Сэр, у меня есть вопрос. Можно?
Знакомый голос. Мэтью обернулся к своему партнеру по шахматам. Ефрему Оуэлсу было двадцать лет, но в гнезде спутанных каштановых волос уже серебрились седые нити. Его отец, портной, полностью поседел к тридцати пяти годам. Ефрем был высокий и тощий, в круглых очках, от которых казалось, что полные мысли карие глаза плавают как‑то отдельно от лица.
– Ефрем Оуэлс, сэр. У меня вопрос, если он не… не уместный, сэр.
– Уместен вопрос или нет, буду решать я, молодой человек. Спрашивайте.
– Да, сэр, спасибо, сэр. Тогда… почему вы одеты как женщина?
Вырвавшееся из всех уст дружное «ах!» наверняка было слышно во всем мире. Мэтью знал, что Ефрем задал вопрос вполне искренне – ему совершенно не были свойственны ни жестокость, ни злость. Но его пороком – если можно так назвать – было свойство проявлять свое любопытство с непосредственностью, которая даже Мэтью могла показаться чрезмерной.
– А! – Лорд Корнбери поднял руку – в перчатке и с кольцом. – Вы вот про что. Спасибо за ваш вопрос, мистер Оуэлс. Я вполне осознаю, что некоторые – и даже многие  – могут не постичь, почему я появляюсь в таком уборе. Так я одеваюсь далеко не всегда, но решил, что должен сделать это сегодня, на нашей первой встрече, чтобы выразить мое уважение, мою солидарность с царственной дамой, которая даровала мне чудесную возможность представлять ее интересы столь далеко от родных берегов.
– Вы говорите о… – начал Ефрем.
– Да, – перебил его лорд Корнбери. – Я говорю о моей кузине…
– Королеве! – подсказал какой‑то зычный негодяй из задних рядов.
– Вы правильно поняли. – Губернатор улыбнулся своим гражданам, как могло бы улыбнуться само солнце. – Теперь я должен вас покинуть и заняться своими делами – то есть вашими делами, разумеется. Я обещаю служить вашему призыву и вашим нуждам, насколько это в человеческих силах. Никогда никто не скажет, что Эдуард Хайд отказался отвечать за своих людей. Желаю вам всего хорошего, всем вам, и не сомневаюсь, что к следующему нашему собранию у нас будут достижения, о которых не стыдно будет доложить. Всего доброго, джентльмены, – сказал он олдерменам, резко развернулся и вышел из зала, оставив за спиной и приветственные, и издевательские выкрики. А Мэтью задумался, сколько же времени ушло у этого человека, чтобы научиться ловко передвигаться в таком платье. Глашатай, явно потрясенный, продолжал выкрикивать, что собрание окончено и да хранит Бог королеву Анну и город Нью‑Йорк.
– Ну и ну, – покачал головой магистрат Пауэрс, вполне подведя итог события.
Пробиваясь наружу в публике, которая разрывалась между истерическим смехом и потрясенным молчанием, Мэтью перехватил взгляд Ефрема и дернул подбородком, показывая: «Хороший вопрос». На следующем шаге он вдруг учуял нежный запах цветов, и мимо проплыла Полли Блоссом, оставив за собой дразнящий аромат. Но не успела она пройти, как продвижение Мэтью было остановлено головой серебряного льва, прижатого к его ключице.
Вот так, вплотную, Гарднер Лиллехорн не казался крупным мужчиной. Он даже был дюйма на три ниже Мэтью, и сюртук на нем был великоват, что не скрывало его слишком костлявой фигуры – сюртук висел на ней как мешок на вешалке для белья. Лицо у него было длинное и худое, клинышек бороды и черные усы лишь подчеркивали худобу. Парик он не носил, но голубой отлив черных волос, перевязанных сзади темно‑бордовой лентой, наводил на мысль об искусственности – по крайней мере о самой последней краске сезона из Индии. Нос у него был маленький и заостренный, губы – как у раскрашенной куклы, и маленькие пальчики на почти детских руках. На таком близком расстоянии ничего в нем не казалось большим или подавляющим, и Мэтью подумал, что отчасти и поэтому, быть может, он не стал мэром и не получил губернаторской хартии: большая, раскидистая Английская Империя любила у себя на службе мужчин соответствующей комплекции.
По крайней мере лорд Корнбери казался большим человеком – под своим платьем, хотя об этом Мэтью предпочитал не задумываться. Но прямо сейчас, при своем почти миниатюрном сложении, главный констебль Лиллехорн будто заполнил кишки, легкие и все свои полости злобной желчью, отчего стал казаться в два раза больше. Однажды, еще живущим у воды беспризорником, до приюта, Мэтью поймал маленькую серую лягушку, и она у него в руке вдруг раздулась, стала вдвое больше, задергала мешками у горла и вытаращила огромные глаза, похожие на медные монеты. Сейчас Лиллехорн напомнил ему эту взбешенную жабу, которая быстро обдала ему ладонь мочой и прыгнула в Ист‑ривер.
– Как это мило с вашей стороны, – заговорил обрамленный бородкой и усами пыхающий рот тихим голосом, процеживая слова через стиснутые зубы. – Как это очень, очень достойно с вашей стороны, магистрат Пауэрс.
Мэтью заметил, что хотя кинжальные взоры направлены на него, но обращается главный констебль к Пауэрсу, идущему от Мэтью справа.
– Вот так выставить меня дураком перед новым губернатором. Я знал, что вы хотите сместить меня с должности, Натэниел, но использовать в качестве орудия клерка… я считал вас джентльменом,  Натэниел.
– Предложения Мэтью я услышал одновременно с вами, – ответил Пауэрс. – Они принадлежат ему самому.
– Ну да, конечно. Разумеется. Вы знаете, что мне говорила принцесса только сегодня утром? Она сказала: «Гарднер, я надеюсь, новый губернатор посмотрит на тебя благосклонно и передаст королеве, какую ты делаешь хорошую работу в этой неблагодарной ситуации». Вы бы видели ее лицо, когда она это говорила, Натэниел!
– Представляю себе, – был ответ.
Мэтью знал, что хотя настоящее имя социально ненасытной жены Лиллехорна было Мод, она любила, чтобы ее называли принцессой, потому что ее отца в Лондоне знали как «Герцога моллюсков» – у него была обжорка морских раковин на Восточной Дешевой улице.
– У нас с вами бывают расхождения по поводу того или иного дела, но такого я не ожидал. И спрятаться за спиной мальчишки! 
– Сэр! – Мэтью решил постоять за себя, хотя львиная голова пыталась его опрокинуть. – Магистрат никакого отношения к этому не имеет. Я говорил от своего имени, откровенно и без всякой задней мысли.
– Откровенно? Сомневаюсь. Без всякой  мысли? Это да. Не время было поднимать этот вопрос. Губернатор ко мне прислушивается, и я мог бы внедрить все эти изменения в нашу систему постепенно! 
– Вряд ли мы можем ждать таких постепенных изменений, – возразил Мэтью. – Время и преступный элемент могут опередить нас, какую бы систему мы себе ни воображали.
– Ты бесстыжий глупец! – Лиллехорн чувствительно ткнул Мэтью набалдашником, но потом, решив не устраивать сцен на публике, убрал трость. – Я с тебя глаз не спущу, попробуй еще хоть раз забыть, кто ты такой, клерк! 
– Вы упускаете из виду главное, Гарднер, – небрежно, без угрозы заметил магистрат. – Мы же ведь на одной стороне?
– Да? И что это за сторона?
– Сторона закона.
Не часто случалось такое, чтобы Лиллехорн мог не найти хлесткого ответа, но на сей раз он промолчал. Внезапно над плечом главного констебля появилась еще более мерзкая физиономия, и чья‑то рука тронула его за плечо.
– Сегодня у «Слепого глаза»? – спросил Осли, делая вид, будто не замечает ни Мэтью, ни магистрата. – Монтгомери рвется отыграться в ломбер.
– Прихвачу кошелек побольше – под его и ваши денежки.
– Тогда до вечера. – Осли коснулся полей треуголки. – А вам всего хорошего, сэр, – кивнул он магистрату и устремился мимо Мэтью с потоком народа, оставив за собой след гвоздичного аромата.
– Так что помни свое место!  – предупредил еще раз главный констебль не без жара в голосе, и Мэтью подумал, что выволочка будет продолжена, но Лиллехорн вдруг нацепил на лицо гнусную улыбочку, приветственно окликнул одного сахарозаводчика и двинулся прочь от Мэтью и Пауэрса к человеку с куда большим финансовым влиянием.
Они вышли из зала, из здания, на улицу, где еще ярко светило солнце и стояли группами люди, обсуждая только что увиденное.
Магистрат, у которого при свете дня оказался усталый и измотанный вид, сказал, что пойдет домой капнуть немного чаю в ром, опустить задницу в кресло и поразмышлять не только о разнице между мужчинами и женщинами, но и между трепачами и работниками. Сам Мэтью направился вверх по Бродвею в сторону дома, думая, что лепить горшки нужно всегда, а гончарный круг и работа – чудесный способ сгладить даже острейшие углы этого мира так, чтобы не очень кололись.

Глава шестая

Очнувшись утром от сна, в котором он убивал Эбена Осли, Мэтью, лежа в темноте, думал, как бы это было легко и просто.
Вот представь себе: дождаться, пока он выйдет из таверны – скажем, из «Слепого глаза» – после долгого вечера пьянства и азарта, пристроиться за ним следом, держась подальше от фонарей. А то и лучше: забежать вперед и затаиться в засаде. Вот слышны тяжелые шаги по камню. Стоит только сперва проверить, что это он – понюхать воздух. Гнилая гвоздика? Это тот, кто нам нужен.
А он все ближе и ближе. Пусть подойдет, а мы пока решим, как действовать. Конечно, у нас есть чем. Нож есть. Ужасно грязно – напорется на кость, и Осли убежит, вопя во всю глотку. Повсюду кровь. Мерзко и противно. Что ж, тогда веревка, чтобы удушить. Ага, и чтобы повезло накинуть петлю на эту толстую шею. Он тебя стряхнет как блоху раньше, чем у него глаза на лоб полезут.
Значит, дубина. Ага, здоровенная тяжелая дубина, узловатая, чтобы разбить череп. Дубина из тех, что продают друг другу бандиты в логовах убийц в Сорочьем переулке, если верить «Газетт». Здесь можно предложить монеты смуглым негодяям и выбрать себе вышибалку для мозгов. Вот такую вот мы как раз и хотим! С твердым гребнем вдоль всей длины, а вот тут – лезвие обезьяньим когтем и гвозди кучкой размером с кулак.
Мэтью сел, зажег спичку из спичечницы рядом с кроватью и поджег свечу в глиняном подсвечнике. Желанный свет залил комнату, и смехотворные – да и тошнотворные – видения убийства отступили. Сон уже размывался, таял, но Мэтью помнил, что в этом сне шел за Осли с темной целью, а когда настиг, то убил. Он не знал, как и чем, но помнил лицо Осли, глядящее мертвыми глазами с камней мостовой; издевательская улыбка стала гримасой ужаса – будто он увидел дьявола, поджидающего его в огненной дыре.
Мэтью вздохнул и потер лоб рукой. Пусть он желал этого всей душой и сердцем, но он не более мог убить Эбена Осли, чем оказаться с ним в одной комнате.
«Тебе нужно что‑то найти получше, за что держаться, – сказал ему Джон Файв. – Что‑то не с прошлым, а с будущим».
– Да будь оно проклято, – буркнул Мэтью неожиданно для себя.
Прав был Джон Файв. Даже сам не знал, как он прав.
И прав он был в том, что дело кончено. Мэтью давно понял, что его надежды увидеть Осли перед судом балансировали на тонкой проволоке. Если бы только он мог добиться от них – от Гальта, Кови или Робертсона – показаний против Осли! От любого из них – и горшок Осли уже бы треснул. Но стоит вспомнить судьбу Натана Спенсера, который предпочел повеситься тому, чем чтобы весь Нью‑Йорк узнал, как его изнасиловали. И какой же был в этом смысл? Натан был мальчиком тихим, робким, слишком тихим и слишком робким, потому что когда Мэтью протянул ему руку, чтобы вытащить из трясины, Натан подумал о самоубийстве.
– Да будь оно проклято, – повторил он вопреки любому резону. Он не хотел думать, что его вмешательство, как утверждал Джон Файв, усилило у Спенсера желание смерти. Нет, нет, лучше об этом не думать.
«Тебе нужно что‑то найти получше, за что держаться». 
Мэтью сел на край кровати. Сколько он спал? Час, два? Что‑то не хотелось ему больше спать после убийства Эбена Осли.
Хотя в окне не было еще даже намека на рассвет. Можно было спуститься и посмотреть на часы в мастерской, но почему‑то ему казалось, что еще нет и полуночи. Он встал – ночная рубашка трепалась вокруг тела, – зажег вторую свечу, чтобы было светлее, и выглянул в окно, выходящее на Бродвей. Все тихо, почти всюду темно, только светилось несколько квадратов окон, где тоже горели свечи. Так, а что это такое слышится? Скрипка играет, очень отдаленная. Ночной ветерок принес смех, тут же растаявший. Как изящно сформулировал лорд Корнбери, последний джентльмен еще не вывалился из таверны.
В этот вечер за ужином чета Стокли, присутствовавшая при обращении губернатора в задних рядах, ближе к улице, превозносила Мэтью за его предложения насчет констеблей. Пора уже городу в этом смысле почесаться, сказал Хирам. И насчет участка это тоже разумно. Чего сам Лиллехорн об этом не подумал?
Вот внешний вид лорда Корнбери Хираму и Пейшиенс понравился несколько меньше. Пусть он хотел представить здесь королеву, говорил Хирам, но почему нельзя было сделать этого в мужской одежде? А Пейшиенс сказала, что это очень необычный день, когда на губернаторе колонии Нью‑Йорк лент и рюшей больше, чем на Полли Блоссом.
А тем временем Сесили продолжала под столом тыкаться рылом в колени Мэтью, напоминая, что какие бы там ни были у нее мрачные предчувствия, они еще не исполнились.
Мэтью отвернулся от окна и оглядел комнату. Не большая, но и не особо маленькая – мансарда, устроенная над люком наверху лестницы из мастерской. Узкая кровать, стул, одежный шкаф, тумбочка у кровати и еще один стол, на котором стоит умывальный таз. В жаркое лето здесь можно спокойно кипятить воду, а в холодные зимы только толстое одеяло спасает от обморожений, но на такие вещи жаловаться не принято. Все чисто и аккуратно, выметено и разложено по местам. От стены до стены шесть шагов, но это самое любимое место в мире – из‑за книжной этажерки.
Этажерка. Вот она, возле одежного шкафа. Три полки из глянцевитого темно‑коричневого дерева с ромбическими перламутровыми инкрустациями. На нижней поверхности нижней полки выжжено имя: Rodrigo de Pallares, Octubre 1690.  Привезено в Нью‑Йорк в мае, на приватирском судне, и предлагалось на аукционе в гавани вместе с другими предметами с испанских кораблей. Мэтью предложил цену – подарок самому себе на день рождения, но ее перебил полуторной иеной корабел Корнелий Рамбаутс. Так что очень было забавно, когда магистрат Пауэрс, присутствовавший на аукционе, объявил Мэтью, что Корни решил продать «это червями поеденное старье, сдуру купленное в доках» за первоначальную цену Мэтью – избавиться от вони трубочного табака испанского капитана.
И книги, набитые на эти полки, тоже были с кораблей. Некоторые повреждены водой, у других нет передней или задней обложки или же целых пучков страниц, но были и не пострадавшие в испытаниях морских путешествий, и все они были для Мэтью поразительным чудом человеческого разума. Очень способствовало владение французским и латынью, да и испанским Мэтью овладевал все лучше. Были у него и любимые: «Рассуждение о гражданском правлении» Джона Коттона, «Страшный глас Божий в городе Лондоне» Томаса Винсента, «Комическая история общества на Луне» Сирано де Бержерака и сборник рассказов «Гептамерон», составленной Маргаритой, королевой Наваррской. Эти тома говорили с ним. Некоторые тихими голосами, некоторые гневно, иные путали безумие с религией, одни старались воздвигнуть барьеры, другие – их сокрушить. Книги говорили каждая по‑своему, и ему было решать, слушать или нет.
Он подумал, не сесть ли на стул и не почитать ли что‑нибудь серьезное, например, Инкриза Мэзера, «Опыт о кометах», чтобы изгнать из своего мозга демонов убийства, но на самом деле не сон давил на него так сильно: никуда не хотели уходить воспоминания о похоронах Натана Спенсера. Было яркое солнечное июньское утро, когда Натана опустили в землю. Днем пели птицы, вечером играли в тавернах скрипки, несся смех, как каждый вечер, но Мэтью сидел у себя в комнате, на стуле, в темноте. И он думал тогда, как думал сейчас, как много ночей с тех пор, задолго до того, как это сказал Джон Файв, – думал, не он ли убил Натана. Его непреклонная жажда справедливости – нет, назовем вещи своими именами: неизбывное честолюбивое стремление подвести Эбена Осли под петлю, – заставили Натана взяться за веревку. Он полагал, что Натан сдастся под его неослабным давлением. И поступит, естественно, правильно, храбро и мужественно. Конечно же, он даст показания перед магистратом Пауэрсом и генеральным прокурором Байнсом, расскажет о тех ужасах, которые происходили с ним, и потом снова опишет те же зверства перед судом Нью‑Йорка.
Кто бы поступил иначе из тех, кто воистину жаждет справедливости?
Мэтью глядел на пламя ближней свечи, не видя.
Натан жаждал воистину только одного: чтобы его оставили в покое.
«Это я его убил, – подумал Мэтью. – Я закончил то, что начал Осли».
Забавно, подумал он. Нет… трагично, что тот всепоглощающий огонь стремления к справедливости, который в Фаунт‑Ройяле спас жизнь Рэйчел Ховарт, здесь, быть может… вероятно… нет, почти наверное? – заставил Натана Спенсера уйти из жизни.
Ему было тесно в этих стенах, они просто давили, сгибали вниз. И возникла совершенно необычная для него потребность выпить крепкого, чтобы успокоить мысли. Захотелось услышать скрипку через весь зал, и чтобы его приветствовали в компании, где все знают его по имени.
«Галоп» все еще открыт. Даже если мистер Садбери уже убирает со столов, все равно останется время пропустить стакан темного портера. Надо только одеться и поспешить, если он хочет закончить этот вечер в компании друзей.
Через пять минут он уже спускался по лестнице, одетый в чистую белую рубашку, коричневые панталоны и сапоги, которые начистил перед тем, как лечь спать. Гончарная мастерская содержалась в такой же чистоте, как комната Мэтью, поскольку поддерживать там порядок было его обязанностью. На полках в идеальном порядке выстроились миски, чашки, тарелки, подсвечники и прочее в этом роде – в ожидании покупателя или росписи перед обжигом. Здание было построено солидно, пол мансарды поддерживали деревянные столбы. На улицу на обозрение покупателям выходила большая витрина, демонстрирующая образцы продукции. Мэтью остановился зажечь спичку и засветить от нее жестяной с отверстиями фонарь, висящий на крюке рядом с дверью, решив, что сегодня – хотя он твердо намеревался держаться подальше от «Слепого глаза» и наблюдения за Осли – стоит добавить света, чтобы заранее видеть приближение громил директора приюта.
С Бродвея было видно, как играет луна на черной воде гавани. «Галоп» находился на Краун‑стрит примерно в шести минутах быстрой ходьбы и, к счастью, на приличном расстоянии от более шумных таверн вроде «Тернового куста», «Слепого глаза» и «Петушиного хвоста». Сегодня ночью ему не нужны ни интриги, ни опасности, да и голова на плечах все еще не слишком уютно себя чувствовала. Стакан крепкого портера, небольшая беседа – наверное, про лорда Корнбери, если он хоть что‑нибудь понимает в том, как выбираются темы для пересудов, – а потом спать до утра.
Он свернул на Краун‑стрит, где на углу находилась портняжная лавка Оуэлсов. Из освещенного дверного проема гостиницы «Красная бочка» на той стороне улицы доносились музыка и радостный шум. Оттуда вывалились двое, невероятно фальшиво распевая песенку, о которой Мэтью мог только сказать, что сложена она не языком воскресных школ. К дверям подошла тощая женщина с черными волосами и густо накрашенными глазами, выплеснула им вслед ведро непонятно с чем и визгливо их обругала, когда промахнулась, а они заржали в ответ, как могут ржать лишь по‑настоящему упившиеся. Один из них рухнул в грязь на колени, а другой стал танцевать вокруг него джигу, пока женщина орала, призывая констебля.
Мэтью опустил голову и пошел дальше, понимая, что на улицах этого города можно увидеть в любое время что угодно, особенно после наступления темноты, когда город пытается соперничать с самыми мрачными трущобами Лондона.
Но как может быть иначе? Мэтью знал, что Лондон у этих людей в крови. Уже начинали поговаривать о нью‑йоркцах,  рожденных здесь, но большинство горожан еще несли лондонскую грязь на подошвах и лондонскую сажу в легких. Лондон был их матерью, откуда корабли все время доставляли лондонцев, намеренных породить нью‑йоркцев. Когда‑нибудь Нью‑Йорк обзаведется собственным лицом, если выживет и станет большим городом, но сейчас это чисто британское поселение, созданное волей лондонцев ради прибылей Лондона. И как может Нью‑Йорк не повторять этот мегаполис в своем росте, в своей деятельности и – увы – в своих пороках? Вот почему, в частности, Мэтью беспокоился об организации работы констеблей. Он знал из газет, что город‑родина почти захвачен криминальной стихией, и старые «Чарли» не могу справиться с ежедневным потоком убийств, грабежей и прочих проявлений темной стороны человеческой натуры.
Чем больше успешных предприятий начнут давать прибыль в Нью‑Йорке, тем больше приплывет сюда опытных волков, намеренных погрызть кости нового стада овец. И Мэтью отчаянно надеялся, что главный констебль Лиллехорн – или кто тогда будет на его месте – окажется готовым к такой задаче.
До «Галопа» оставался всего один квартал, только перейти через Смит‑стрит. Черный кот с белыми лапками вдруг невесть откуда рванул по улице за чем‑то – за большой крысой. У Мэтью сердце забилось в горле от неожиданности.
И тут прямо со Смит‑стрит донесся высокий срывающийся крик:
– Убили! – И снова, но уже громче и призывнее: – На помощь! Убили!
Мэтью остановился, поднял выше фонарь – сердце еще не успокоилось. К нему кто‑то бежал, оступаясь и спотыкаясь, но старался бежать по прямой. У человека был такой вид, что Мэтью едва не обмочил собственные штаны и подавил желание запустить в бегущего фонарем – для самозащиты.
– Убили! Убили! – кричал человек. Потом он увидел Мэтью и задрал руки вверх, будто моля о пощаде, чуть не рухнув вперед. Лицо его побледнело, темно‑рыжие волосы стояли дыбом. – Кто тут?
– А кто вы… – Но тут в совместном свете своего фонаря и добавившегося к свету лампы на углу Смит‑стрит он узнал лицо. Это был Филипп Кови, одноклассник Мэтью по приюту. – Филипп, это я, Мэтью Корбетт! Что случилось?
– Мэтью, Мэтью! Там его зарезали! Насмерть!
Кови схватился за Мэтью и чуть не рухнул вместе с ним в грязь. А потом Мэтью сам чуть не упал от запаха перегара. Глаза у Кови покраснели, вокруг них залегли темные круги, а от того, что он сейчас увидел, у него потекло из носу, и нити блестящей слизи пролегли по губам и подбородку.
– Убили его, зарезали! Боже мой, совсем насмерть!
Кови, узкоплечий и низкорослый, на три года моложе Мэтью, был так пьян, что Мэтью пришлось его обхватить за плечи, иначе бы он упал. И все равно Кови дрожал и дергался, всхлипывал, и колени у него подкашивались.
– Боже мой! – всхлипывал он. – Боже мой, я на него чуть не наступил!
– На кого? Кто это был?
Кови поглядел невидящими глазами. Слезы текли у него по щекам, губы дергались.
– Не знаю. Зарезанный, там лежит.
– Там? Где там?
– Вон там!
Кови показал себе за спину на Смит‑стрит, а потом Мэтью увидел влажную кровь не только на указательном пальце у Кови, но и на другой руке, и красные мазки и пятна черной массы на всей своей белой рубашке.
– Боже мой! – крикнул Мэтью, отдернулся – и у Кови колени поддались. Он свалился кучей, издавая булькающие звуки, и его стало выворачивать.
– В чем дело? Что за шум?
Со стороны «С рыси на галоп» приближались два фонаря, и через секунду Мэтью разглядел еще четырех идущих человек.
– Сюда! – крикнул он. Глупо и непонятно, подумал он: они же и без того сюда шли. И для пояснения крикнул: – Я здесь!
Что было еще глупее, наверное, потому что в этот момент свет обоих фонарей упал на него, идущие ахнули и чуть не попадали друг на друга, как оглушенные быки, увидев его окровавленную рубашку.
– Мэтью! Да ты же весь разорван! – Феликс Садбери направил свет фонаря на Кови: – Это вот этого гада работа?
– Нет, сэр, он…
– Констебль! Констебль! – заорал человек за спиной Садбери голосом, которым можно было бы вышибать двери и разносить ставни.
Мэтью отвернулся от этого жуткого рева, обошел Филиппа Кови, подняв фонарь, чтобы увидеть, кто там лежит тяжело раненный на Смит‑стрит. Но в круге света от фонаря не было никого. Вдоль улицы в окнах загорались свечи, люди выходили из домов. Бешено лаяли собаки. Откуда‑то слева донесся ослиный крик – наверное, аккомпанементом стоящему сзади джентльмену, который приложил руки ко рту и заорал в ночь: «Консте‑е‑е‑ебль!» так громко, что наверняка переполошил огненнокрылых жителей Марса.
Мэтью продолжал идти на юг. Феликс Садбери тревожно окликнул его – Мэтью не ответил. Еще несколько шагов – и он разглядел человека в черном, присевшего под красными полосами вывески аптеки на Смит‑стрит, уже закрытой на ночь. К нему обернулось мрачное лицо:
– Света сюда!
Мэтью подчинился, хотя не без внутреннего сопротивления. Тут он увидел всю картину: двое склонились над телом, растянувшимся на спине. Черная лужица грязи мерцала на английской земле. Потребовавший света – не кто иной, как преподобный Уильям Уэйд – протянул руку и взял у Мэтью фонарь, чтобы посветить своему спутнику.
Старый доктор Артемис Вандерброкен тоже держал лампу, которую Мэтью сперва не заметил, поскольку свет ему загораживал проповедник. Саквояж с инструментами стоял рядом с доктором, и склонившийся Вандерброкен разглядывал горло трупа.
– Ничего себе порез, – услышал Мэтью слова старого врача. – Еще чуть‑чуть, и мы бы хоронили голову отдельно от тела.
– Кто это? – спросил Мэтью, наклоняясь посмотреть, но не особенно желая оказываться так близко. Его тошнило от тяжелого медного запаха крови.
– Не могу сказать, – ответил преподобный Уэйд. – А вы, Артемис?
– Нет, лицо распухло до неузнаваемости. Вот что: посмотрите его сюртук.
Тут подошли Садбери и прочие, и еще несколько человек с другой стороны. Еще какой‑то пьяница протолкался посмотреть – рябое от оспы лицо раскраснелось, запах эля и виски ореолом окружал его.
– Это ж мой брат! – вдруг заорал пьяный. – Господи ты Боже, это же мой брат, Дэви Мантханк!
– Это Дэви Мантханк! – заорал Луженая Глотка, и Мэтью оглох на одно ухо. – Дэви Мантханка убили!
Из толпы, на уровне коленей, просунулась еще одна красная морда:
– Эй, кто? Кто там меня убил?
– Придержите языки! – прикрикнул Уэйд. – А ну, все назад. Мэтью, ты честный человек?
– Да, сэр.
– Возьми вот это. – Он протянул Мэтью темно‑синий бархатный бумажник, обернутый кожаной лентой, тяжелый от монет. Потом протянул золотые карманные часы. – Осторожнее, на них кровь. – Тут он, очевидно, впервые заметил измазанную рубашку Мэтью: – А c тобой что случилось?
– Я был…
– Уильям, вы посмотрите вот на это! – Вандерброкен поднял фонарь и показал проповеднику что‑то такое, что Мэтью не было видно. – Орнамент, – заметил доктор. – У владельца этого лезвия есть еще и злобное чувство юмора.
– Мы вынуждены его покинуть, – услышал Мэтью слова преподобного. – Вы уверены, что он мертв?
– Горько говорить, но он давно уже за пределами этого мира.
– Но кто это? – спросил Мэтью. Его толкали и отпихивали – вокруг тела собиралась толпа. Еще несколько минут, и если Мэтью правильно понимает, что такое толпа, то булочник подтащит сюда фургон, разносчики начнут выхвалять свой товар, продажные женщины – ловить поздних клиентов, а карманники ринутся за добычей.
Преподобный Уэйд и доктор поднялись. Мэтью заметил мелькнувшее под серым плащом у Вандерброкена синее – кажется, ночная рубашка.
– На. – Уэйд вернул Мэтью фонарь. – Посмотри и скажи.
Преподобный отступил в сторону. Мэтью вышел вперед и направил свет на мертвеца.
Лицо его было красной и распухшей маской ужаса. Кровь обильно текла из ноздрей и рта, но жуткий разрез пересекал горло. Желтые жилы и что‑то блестящее и темное виднелись в зияющей ране, похожей на кошмарную ухмылку под обвисшим подбородком. Белая полотняная манишка превратилась в запекшуюся массу. Над раной трудились зеленые мухи, они же ползали по губам и ноздрям, безразличные к шуму и ажиотажу людей. Как ни был Мэтью потрясен этим грубым насилием, он машинально отметил подробности: окоченевшая правая рука лежит на животе, пальцы расставлены, будто их владелец был поражен сюрпризом, причем приятным, серовато‑стального цвета волосы перепутаны, явно дорогой и сшитый на заказ черный в полоску сюртук, жилет, серебряные пряжки на начищенных башмаках, черная треуголка чуть поодаль от тела – на глазах у Мэтью ее смяли неуклюжие сапоги зевак, напирающих жадной до зрелищ толпой, почти обезумевшей от любопытства.
Лицо мертвеца было неузнаваемым – так оно распухло и было обезображено предсмертной судорогой, которая будто вывихнула ему челюсть и выставила ее вперед, обнажив блестящие нижние зубы. Глаза остались тонкими щелками в покрытой пятнами коже, и когда Мэтью наклонился еще ближе – насколько осмелился, учитывая разлитую кровь и жужжащих мух, – он различил вроде бы еще отдельные порезы прямо над бровями и под орбитами глаз.
– Боже мой, какой ужас! – Феликс Садбери встал рядом с Мэтью. – Ты можешь нам сказать, кто это… кто это был?
Мэтью не успел ответить, как донесся хриплый крик:
– Дорогу! Дорогу констеблю!
Кто‑то пробивался сквозь толпу, которая черта с два хотела раздвигаться.
– Убили! О Господи, убили! – завопила какая‑то женщина. – Мальчика моего убили, Дэви!
И не успел констебль пробраться сквозь этот сумасшедший дом, как двести фунтов мамаши Мантханк вырвались из толпы, расшвыривая зевак как кегли. Эта женщина, жена морского капитана и содержательница таверны «Синяя пчела» на Хановер‑сквер, являла собой внушительное зрелище даже в добрейшем состоянии духа, но сейчас, с развевающейся гривой тронутых сединой волос, с лицом, где секирой выдавался нос, с глазами черными, как лондонские тайны, она была так страшна, что даже пьяные братья Мантханк заробели.
– Ма! Ма, ничего такого! Дэви жив, ма! – крикнул ей Дарвин, хотя в таком реве выстрел пушки над ухом можно было не расслышать.
– Ма, я живой! – заревел Дэви, все еще на четвереньках.
– Ну, Бог свидетель, как  я с тебя шкуру спущу! – Здоровенная лапа огромной бабищи нырнула вниз и одним движением поставила Дэви на ноги. – Я ж тебя буду драть, аж пока ты не начнешь ртом пердеть, а задницей просить пардону!
И с этими словами она выволокла его за волосы, таща от этой бури к другой.
– Дорогу констеблю, черт побери!
И тут протолкался констебль. Мэтью узнал малыша с бочкообразной грудью – Диппена Нэка. В одной руке констебль нес фонарь, а в другой – черную дубинку, которой выразительно помахивал. Он глянул раз на труп, бусинки глаз на красной от рома физиономии стали вдвое больше, и он порскнул прочь размытой полосой, как вспугнутый кролик.
Мэтью увидел, что сейчас эта бесконтрольная толпа затопчет место преступления безвозвратно. Некоторые – наверное, те, которых оторвали от последней круговой в таверне, – осмеливались подходить поближе к телу, другие напирали сзади, чтобы тоже глянуть. Вдруг рядом с Мэтью возник Ефрем Оуэлс, одетый в пальто поверх длинной ночной рубахи и с очками на глазах.
– Эй, отодвинуться бы! – предупредил он. – Сдайте, сдайте назад!
Мэтью хотел сдать назад и тут увидел сапог шатающегося пьяницы, опускающийся на голову трупа. Потом сам пьяница свалился поперек тела.
– Вон отсюда! – заорал Мэтью, краснея от гнева. – Все назад, все! Здесь вам не цирк, черт побери!
Ровно и твердо зазвенел где‑то колокольчик, пронизывая гвалт металлическим высоким звуком. Стало видно, как кто‑то пробирается через людские волны, и звон колокольчика приводил людей в себя и заставлял дать дорогу. Так появился главный констебль Лиллехорн с бронзовым колокольчиком в одной руке и фонарем – в другой. Он звонил и звонил, пока рев толпы не превратился в едва слышное бормотание.
– Всем отойти назад! Немедленно!  Кто не отойдет – будет ночевать за решеткой.
– Мы ж хотели посмотреть, кого убили, только и всего! – выкрикнула какая‑то женщина, и ее поддержал согласный рокот толпы.
– Кто больше других хочет посмотреть, пусть вызовется добровольцем нести труп в холодную! Есть желающие?
Это заткнуло все рты. Холодная в подвале Сити‑холла была территорией Эштона Мак‑Кеггерса, куда горожане отнюдь не стремились, если им не нужны были его услуги – а тогда уже им бывало все равно.
– Займитесь своими делами! – приказал Лиллехорн. – Не надо дураков из себя строить. – Он посмотрел на труп и потом сразу на Мэтью: – Что вы тут натворили, Корбетт?
– Ничего! Филипп Кови нашел тело, налетел на меня и вот… размазал по мне.
– И труп тоже он ограбил, или это сделали вы сами?
Мэтью сообразил, что все еще держит часы и бумажник в одной руке.
– Нет, сэр. Это преподобный Уэйд достал у него из сюртука.
– Преподобный Уэйд? И где же он?
– Он… – Мэтью оглядел собравшуюся толпу в поисках лиц Уэйда и Вандерброкена, но никого из них поблизости не было. – Он только что здесь был, и он, и…
– Хватит лепетать. Это кто?
Лиллехорн направил фонарь на тело. Надо отдать должное главному констеблю – выражение его лица не изменилось.
– Я не знаю, сэр. Но…
Мэтью открыл ногтем футляр часов. Но монограммы внутри не было, вопреки его надеждам. Время остановилось в семнадцать минут одиннадцатого, что могло быть указанием на то, что кончился завод, или что ударом при падении тела механизм был поврежден. Но в любом случае часы были признаком немалого богатства. Мэтью обернулся к Ефрему:
– Твой отец здесь?
– Вот только что был. Отец! – позвал Ефрем, и старший Оуэлс – тоже в круглых очках и совсем седой, каким скоро станет Ефрем, – появился перед толпой.
– Вы здесь распоряжаетесь, Корбетт? – спросил Лиллехорн. – Я сегодня и для вас могу найти место в тюрьме.
Мэтью решил не отвечать.
– Сэр, – обратился он к Беджамену Оуэлсу. – Не можете ли вы осмотреть сюртук и сказать нам, кто его шил?
– Сюртук? – Оуэлс брезгливо оглядел окровавленный труп, но собрался с духом и кивнул: – Да, могу.
Мэтью подумал, что сюртук несет на себе отпечаток изготовителя – в покрое и шитье. В Нью‑Йорке есть два профессиональных портных и несколько любителей, занимающихся шитьем, но если этот сюртук пошит не в Англии, то Оуэлс должен узнать, чья это работа.
А Оуэлс как раз сейчас склонился над трупом, посмотрел подкладку сюртука и сказал:
– Узнаю. Это новый легкий костюм, пошитый в начале лета. Узнаю, потому что шил его я. Я помню, что делал два костюма из одного материала.
– И для кого вы их делали?
– Для Пеннфорда и Роберта Девериков. Вот карман для часов. – Он встал. – Это костюм мистера Деверика.
– Это Пенн Деверик! – крикнул кто‑то из темноты.
И по улицам понеслась новость, куда быстрее, чем могла бы пронестись любая заметка из «Газетт»:
– Деверика убили!
– Убили старого Пеннфорда Деверика!
– Тут лежит старый Деверик, упокой Господь его душу!
– Господь бы упокоил, да Дьявол его забрал! – выкрикнул какой‑то бессердечный негодяй, но мало кто мог возразить.
Мэтью стоял тихо, решив дать констеблю самому найти то, что он уже увидел: порезы вокруг глаз Деверика.
Те же самые раны, что отметил Мармадьюк Григсби в «Кусаке» в статье об убийстве доктора Джулиуса Годвина.
«У доктора Годвина также имелись порезы вокруг глаз, которые, по профессиональному мнению мастера Эштона Мак‑Кеггерса, сделаны для имитации маски».
Мэтью смотрел, как Лиллехорн склонился над телом, следя, чтобы не наступить в кровь. Рукой с колокольчиком Лиллехорн разогнал мух. Вот еще несколько секунд, и… да.
Мэтью увидел, как главный констебль слегка вздрогнул, будто невесть откуда вдруг получил удар кулаком в грудь.
Он теперь тоже знал, как и Мэтью, что Маскер взял свою вторую жертву.

Глава седьмая

Вечер вторника перешел в утро среды. Сойдя на тринадцать ступенек, Мэтью шагнул в угрюмое царство Эштона Мак‑Кеггерса.
Холодная комната, куда вела дверь позади главной лестницы Сити‑холла, была выложена серым камнем, а полом служила утоптанная коричневая глина. Изначально предназначенная для хранения аварийного запаса провизии, эта камера была сочтена Мак‑Кеггерсом достаточно прохладной даже в летнюю жару, чтобы замедлить разложение человеческого тела. Тем не менее никто не проводил исследований, сколько может труп пролежать на деревянном столе до того, как он обратится в первобытную жижу.
Указанный стол, стоящий посередине камеры двадцать два фута шириной, был подготовлен к приему тела Пеннфорда Деверика: для этой цели доски покрыли джутовым полотнищем, потом засыпали слоем дробленых каштанов и семян льна и проса, чтобы впитывались жидкости. Мэтью и другие, кому главным констеблем Лиллехорном велено было присутствовать – в том числе Ефрем и Бенджамен Оуэлсы, все еще ошарашенный Филипп Кови, Феликс Садбери и незадачливый первый констебль на месте преступления, Диппен Нэк, стояли под кованым железным канделябром, где горели восемь свечей, и смотрели, как труп сползает по металлическому желобу из квадратного отверстия в задней стене здания. Раб Мак‑Кеггерса, весьма примечательный человек, наполовину облысевший и молчаливый, которого никто не называл иначе, чем Зед, – это он тащил каталку с телом по Смит‑стрит, – спустился по тринадцати ступеням, подошел и переложил покойника на другой стол на колесах. Потом он подготовил осмотровый стол, передвинул тело и поднял Деверика – все еще полностью одетого, чтобы мастер расследования мог видеть труп таким, каким он был найден, – на ложе из орехов и семян. Работал он уверенно и даже не глянул на публику. Сила у него была внушительная, а молчание абсолютным – из‑за отсутствия языка.
Всем было, мягко говоря, неуютно видеть Пеннфорда Деверика в таком положении. Тело его уже коченело, и в желтом свете свечей он выглядел не настоящим человеком, а скорее восковой куклой, лицо которой расплавлено и сейчас будет вылеплено заново.
– Ща меня опять вывернет, Мэтью, – простонал Кови. – Ей‑богу, вывернет.
– Ничего с тобой не случится. – Мэтью поймал его за руку. – Только смотри на пол, глаз не поднимай.
С ушами у Зеда было все в порядке, но он не обращал ни малейшего внимания на посетителей, полностью сосредоточившись на покойном. Он обошел круг, зажег четыре свечи в подсвечниках с жестяными отражателями, поставил две из них по разные стороны от трупа, еще одну в изголовье и еще одну в ногах. Дальше он открыл какую‑то бочку, сунул туда два ведра и поставил эти ведра – с обыкновенной водой, как заметил Мэтью – на стол с колесами. Вытащив из шкафа несколько кусков сложенного белого полотна, он положил их рядом с тремя ведрами.
Потом он извлек из угла мольберт и поставил рядом с трупом, достал пачку бланков и глиняный кувшин с черными и красными восковыми мелками. Закончив с этим, он будто заснул стоя, опустив по швам массивные руки и полузакрыв глаза. При свечах странные приподнятые шрамы племенного рисунка, украшавшие его лицо, казались темно‑лиловыми на фоне чернейшей кожи, и где‑то в этих шрамах угадывались стилизованные буквы З, Е и Д, откуда и взялось прозвище, данное рабу Мак‑Кеггерсом.
Дальше собравшемуся жюри осталось ждать недолго. По лестнице сошел Лиллехорн, а вслед за ним – молодой человек среднего роста, с отступающей с высокого лба линией каштановых волос, в ничем не примечательном костюме примерно того же цвета. Мак‑Кеггерс – он был старше Мэтью всего на три года – нес портфель коричневой кожи с черепаховыми замками. Он был в очках, глаза – глубоко посажены, и еще ему не мешало бы побриться. Спускаясь по лестнице, он являл собой картину холодного и собранного профессионала, но Мэтью знал – все знали, – что с ним будет, когда он сойдет на пол.
– Он в жутком состоянии, – сказал Лиллехорн, имея в виду труп, хотя та же фраза могла бы относиться и к самому Мак‑Кеггерсу. – Ему чуть не отхватили голову.
Мак‑Кеггерс не ответил, но когда он сошел с последней ступеньки и увидел тело, на лбу у него выступил крупными каплями пот, и через несколько секунд он весь был мокрый, будто его облили. Он затрясся, задрожал всем телом, а когда поставил инструменты на стол рядом с ведрами, ему было так трудно справиться с замками, что пришлось Зеду подойти и с отработанной ловкостью открыть саквояж.
Внутри кожаного хранилища блестели и посверкивали щипцы, клещи, небольшие пилы, ножи разных размеров и форм, пинцеты, зонды и какие‑то предметы, похожие на многозубые вилки. Первое, что выбрал дрожащей рукой Мак‑Кеггерс, была серебристая бутылка. Сняв с нее крышечку и приложившись как следует, он помахал бутылкой у себя под носом.
Мельком глянул на труп и тут же отвел глаза.
– Мы абсолютно уверены, что покойный… – Дрожащий голос Мак‑Кеггерса пресекся: –…покойный является мистером Пеннфордом Девериком? Есть ли желающие удостоверить этот факт?
– Я удостоверяю, – заявил главный констебль.
– Свидетели? – обратился Мак‑Кеггерс.
– Я удостоверяю, – сказал Мэтью.
– В таком случае я объявляю мистера Деверика мертв… – он откашлялся, – мертвым. Удостоверено?
– Да, я удостоверяю, – ответил Лиллехорн.
– Свидетели?
– Мертвее рыбы на сковородке, – сказал Феликс Садбери. – Но послушайте… не следует ли дождаться его жену и сына? В смысле… прежде чем что‑нибудь еще делать?
– За ними послали, – ответил Лиллехорн. – Но в любом случае я бы не хотел, чтобы миссис Деверик его застала в таком виде. Вы согласны?
– Но она может захотеть его увидеть.
– Роберт пусть сам решает, когда… – Лиллехорна на секунду прервал звук рвоты: Мак‑Кеггерс блевал в пустое ведро, – …когда увидит тело.
– Черт, как у меня голова кружится, – сказал Кови, и колени у него подкосились.
– Держись.
Мэтью продолжал его поддерживать, глядя, как Зед макнул полотняную тряпку в ведро с водой и протер бледное страдающее лицо хозяина. Мак‑Кеггерс фыркнул и приложился еще раз к своему стимулирующему.
Этому городу повезло – к добру там или к худу – иметь у себя службе человека, столь искусного в анатомии и в живописи и с такой памятью. Он мог говорить с кем‑нибудь в понедельник, а в субботу вспомнить точное время разговора и каждое слово собеседника. Он был весьма многообещающим студентом‑художником, как и студентом‑медиком, пока не приходилось иметь хоть какое‑нибудь дело с кровью или мертвым телом. Тогда он превращался в развалину.
И все же его искусство перевешивало его недостатки для той должности, которую дал ему город, и хотя он не был врачом – и никогда им не станет, пока кровь не обратится в ром, а плоть – в пирог с корицей, он отлично справлялся с работой, сколько бы ведер при этом ни наполнял.
Эта работа, подумал Мэтью, будет, похоже, четырехведерной.
Зед угрюмо смотрел на хозяина, ожидая сигнала. Мак‑Кеггерс кивнул, и Зед стал макать тряпку в другое ведро и вытирать кровь с лица трупа. Теперь Мэтью оценил систему с тремя ведрами: одно для мытья тела, другое для Мак‑Кеггерса, и третье для… для другого.
– Итак, мы все согласны в том, что послужило причиной смерти? – спросил Мак‑Кеггерс у Лиллехорна, и снова на лице у него выступил пот.
– Нож в горло. Вы что скажете? – Главный констебль оглядел своих присяжных.
– Нож в горло, – подтвердил Диппен Нэк, и остальные кивнули или согласились вслух.
– Записано должным образом, – сказал Мак‑Кеггерс. Он посмотрел, как темнеет тряпка, которой Зед вытирает запекшуюся кровь, и снова метнулся к ведру, которое для другого.
– Вот этот обшарил его карманы, сэр! – Нэк ткнул дубинкой Мэтью под подбородок. – Я его поймал с поличным!
– Я вам говорил, преподобный Уэйд велел мне это подержать. Он осматривал тело вместе с доктором Вандерброкеном.
– Куда же тогда девались почтенный проповедник и доктор? – Лиллехорн поднял густые черные брови. – Кто‑нибудь еще их видел?
– Я кого‑то видел, – ответил Садбери. – Двоих человек возле тела.
– Преподобного и доктора?
– Не могу точно сказать, кто это был. Внезапно вокруг оказалась толпа, и я их больше уже не видел.
– Корбетт? – Лиллехорн буравил Мэтью глазами. – Почему они не остались на месте преступления? Вам не кажется странным, что оба эти порядочных человека вот так… ну, скажем, растворились в толпе, если это так и было?
– Это надо у них спросить. Быть может, им нужно было в другое место.
– И это было для них важнее, чем убитый Пеннфорд Деверик? Очень мне интересно будет это услышать.
Лиллехорн взял бумажник и часы из руки Мэтью.
– Могу ли я заметить, что это не было ограблением? – спросил Мэтью.
– Можете заметить, что это могло быть прерванным  ограблением. Кови!
Филипп Кови чуть из башмаков не выскочил:
– Да, сэр?
– Вы говорили, что вы были пьяны и чуть не споткнулись о тело. Это верно?
– Да, сэр. Верно, сэр.
– Из какой таверны вы шли?
– Из… э… из… Простите, сэр, очень нервничаю… я шел из… из… а, из «Золотого круга», сэр… Нет, погодите, это был «Веселый кот». Да, сэр. «Веселый кот».
– «Веселый кот» на Бридж‑стрит. Вы живете на Милл‑стрит? Как же это вы прошли так далеко мимо Милл‑стрит и шли по Смит‑стрит прочь от своего дома?
– Не знаю, сэр. Наверное, я шел в другую таверну.
– Между Бридж‑стрит и тем местом, где вы наткнулись на тело, много  таверн. Почему вы ни в одну не зашли?
– Я… я думаю…
– В какой позе лежало тело? – вдруг спросил Мак‑Кеггерс.
– Лежало, сэр? Ну… на спине… в смысле, спиной на земле. Я чуть на него не наступил.
– А откуда у вас на руках кровь?
– Я его хотел разбудить, сэр. – Дальше слова понеслись лихорадочно: – Я думал он… ну, тоже пьяный, свалился и заснул. Я к нему нагнулся, хотел разбудить. Ну, для компании себе, сэр. Взялся за его рубашку – и тут заметил, во что вляпался.
Мак‑Кеггерс остановился макнуть руку в воду и протереть себе лоб.
– Вы обыскали этого молодого человека, Гарднер? Нож у него нашли?
– Обыскал. Ножа не нашел, но он мог его выбросить.
– Что‑нибудь вы еще на нем нашли?
– Несколько монет, больше ничего. – Лиллехорн нахмурился: – А я должен был что‑нибудь найти?
Очевидно, Мак‑Кеггерс ощутил, как что‑то поднимается из желудка, потому что резко отвернулся к ведру.
– Перчатки, чтобы удержать скользкую рукоять ножа, – ответил Мак‑Кеггерс, когда смог заговорить. – Ножны. Что‑нибудь ценное, принадлежавшее жертве. Или мотив.  Этот молодой человек не убивал мистера Деверика. Равно как не убивал он и доктора Годвина.
– Доктора Годвина? При чем здесь…
– Не нужно ложных отрицаний. Это тот же убийца, что убил доктора Годвина.
Повисло долгое молчание. Лиллехорн смотрел, как движутся руки Зеда – тряпку в ведро, отжать, стереть кровь, снова в ведро. Лицо Деверика было уже почти очищено.
Когда Лиллехорн заговорил, голос его звучал как пустой:
– Так. Все по домам.
Первым по лестнице вышел Диппен Нэк, за ним Кови. Когда Мэтью двинулся вслед за мистером Садбери, Ефремом и мистер Оуэлсом, Лиллехорн добавил:
– Кроме тебя,  клерк.
Мэтью остановился. Он и сам знал, что так легко ему отсюда не выйти.
– Здравствуйте! Здравствуйте! Можно мне спуститься?
Этот голос ни с чем нельзя было спутать – Лиллехорн вздрогнул. Наверху лестницы стоял Мармадьюк Григсби – с закатанными рукавами рубашки, готовый к работе.
– Григсби, вы здесь не нужны. Ступайте домой.
– Простите, сэр, но там наверху жуткое количество народу перед дверью. Я счел своим долгом провести миссис Деверик и Роберта через эту толпу. Свести их вниз?
– Только мальчика. То есть вы его пошлите вниз, а миссис Деверик подержите…
– Главный констебль хочет видеть сперва вашего сына, мадам, с вашего разрешения, – сказал Григсби куда‑то за дверь.
В дверях появился Роберт – потрясенный и бледный, глаза опухли со сна, темно‑каштановые кудри в беспорядке – и медленно, охваченный ужасом, пошел вниз по ступеням. Григсби держался за него, как бульдог.
– Закройте дверь! – приказал Лиллехорн. – Нет, с той стороны! 
– Да, сэр.
Щелкнул закрывшийся замок, но Григсби остался в холодной и с решительным лицом направился вниз.
Зед уже очищал рану на горле. Мак‑Кеггерс, которого еще время от времени трясло, отчасти взял себя в руки и черным мелком на бумаге рисовал точные контуры тела, лежащего на столе.
Роберт Деверик, одетый в темно‑синий плащ с золотыми пуговицами, сошел с лестницы. Он перевел взгляд с Лиллехорна на стол, снова посмотрел на главного констебля. Губы его шевельнулись, но без единого звука.
– Вашего отца убили на Смит‑стрит, – сообщил Лиллехорн, не повышая голоса, но с некоторой силой. – Это случилось… – он щелкнул часами, очевидно, с той же мыслью, что и Мэтью, – вероятнее всего, между десятью и десятью тридцатью вчера вечером. Вы можете мне сказать, где он был вечером?
– Отец… – У Роберта задрожал голос, глаза заблестели, но не видно было, появились ли в них слезы. – Отец… кто мог его убить?
– Пожалуйста, ответьте, где он был?
Но юноша продолжал смотреть на труп, быть может, загипнотизированный видом насилия, сотворенного над человеком. А Мэтью подумал, как много может измениться за какие‑то двенадцать часов. Вчера на собрании Пенн Деверик был громок, самоуверен и самодоволен – был такой, как всегда, насколько знал Мэтью, – а сейчас он лежит и ничего не чувствует, словно глина под ногами.
Мэтью видел, что Роберт пытается взять себя в руки. Жилы у него на шее задергались, желваки на скулах надулись, глаза сузились. Мэтью знал, что в Лондоне у него остались старший брат и две сестры. Деверик там был очень хорошим оптовиком, и это взял на себя старший брат Роберта.
– В тавернах, – наконец смог вымолвить Роберт. Григсби проскользнул мимо него, не обращая внимания на абсолютное презрение Лиллехорна, и приблизился к трупу. – Он ушел. Еще восьми не было. Обойти таверны.
– Для какой цели?
– Он был… возмущен мнением лорда Корнбери, что таверны следует закрывать рано. И собирался с губернатором бороться – с помощью петиции. Подписанной всеми владельцами таверн и…
Тут Роберта зашатало, потому что глубокая и страшная рана на горле отца предстала свету полностью. Мак‑Кеггерс с мокрым от пота лицом и дрожащими руками склонился над трупом и измерил циркулем разрез. В глазах его сверкал безумный, невыносимый ужас, но он продолжал работу.
– Говорите, прошу вас, – напомнил Лиллехорн.
– Да, простите. Я… – Роберт поднес руку колбу, будто хотел поддержать голову. Закрыл глаза. – Да, таверны. Он хотел получить поддержку… для борьбы с эдиктом лорда Корнбери, ежели таковой будет издан. Вот где он был вчера вечером.
– Было бы очень полезно, – сказал Мэтью, не успев подумать, что делать этого не следует, – выяснить, в какой таверне он был последней, в какое время и кто мог бы видеть…
– Уже подумал, – прервал его главный констебль. – Вот что, Роберт, я у тебя спрошу: есть ли у тебя мысли – даже самые легкие подозрения, – кто мог бы желать зла твоему отцу?
И снова молодой человек с мрачной завороженностью стал смотреть, как работает Мак‑Кеггерс. Тот исследовал зондом обнажившиеся ткани, потом вновь издал булькающий звук и склонился над ведром – так же безрезультатно. С лицом серым, как простыня шлюхи, он вернулся к своей работе. Глаза за очками казались невероятно маленькими черными углями.
– У моего отца, – сказал Роберт, – было одно кредо. Он говорил… что коммерция – это война. И он в это горячо верил. Так что… да, враги у него были, я уверен. Но не здесь, а в Лондоне.
– Откуда такая уверенность?
– У него здесь не было конкурентов.
– Но ведь были, очевидно. Вероятно, кто‑то хотел устранить его в связи с его положением…
– Натяжка, – сказал Мак‑Кеггерс, и Зед вытер ему лоб мокрой чистой тряпицей. – И устранения доктора Годвина тоже кто‑то хотел? Я вам говорю, это работа одного и того же человека.
– Правда? – Пусть у Григсби не было под рукой блокнота, он все равно рвался записывать. – Вы уверены?
– Не отвечайте ему, Мак‑Кеггерс! – предупредил Лиллехорн. И добавил, обращаясь к Григсби: – Я вам приказал убираться! Еще минуту здесь проторчите, я вас в тюрьму посажу на неделю!
– У вас нет такой власти, – небрежно ответил Григсби. – Я ни одного закона не нарушаю, правда, Мэтью?
Но их внимание отвлеклось на яростный шум – Мак‑Кеггерс что‑то рисовал на бумаге. Когда он отступил, стало видно, что красным мелком он обозначил рану на горле у очерченной черным контуром фигуры.
– Вот ответ, – сказал он и нарисовал красный треугольник вокруг каждого глаза. Потом с такой силой соединил их линией через переносицу, что мелок сломался.
– Маскер, – сказал Григсби.
– Называйте как хотите. – Крупные капли пота блестели в желтом свете на лице у Мак‑Кеггерса, он сам был похож на мертвеца. – Но это одна и та же рука.
Он взял черный мелок и начал выписывать вдоль контуров лежащей фигуры какие‑то заметки, которые Мэтью не мог понять.
– Вы говорите… тот человек, что убил доктора Годвина, убил и моего отца? – спросил Роберт, снова потрясенный.
– Тело я оставлю на сутки у себя, – сказал Мак‑Кеггерс, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности. – Завтра утром – к мистеру Парадайну.
Джонатан Парадайн был городским похоронных дел мастером – его заведение находилось на Уолл‑стрит возле церкви Троицы. Труп отвезут туда в парусине, а там Парадайн наденет на него подобающий саван и подберет гроб по вкусу родственников Деверика.
Мэтью заметил, что при всей силе Зеда ему не придется нести тело вверх по лестнице. Над люком имелась система блоков, созданная городским инженером для подъема усопших по тому пути, которым они спускались. Конечно, далеко не все покойники Нью‑Йорка оказывались в холодной комнате: большинство прямо со смертного одра отправлялось к Парадайну. Сама комната была предназначена исключительно для расследования случаев насильственной смерти, каковых за время работы Мэтью у магистрата Пауэрса было четыре: жена разносчика, до смерти забитая мужем, морской капитан, которого пырнула ножом проститутка, убийство доктора Годвина, и вот теперь – мистер Деверик.
– Мое заключение будет у вас сегодня днем, – сказал Мак‑Кеггерс главному констеблю.
Он снял очки, протер глаза. Руки у него тряслись. Мэтью понимал, что ему никогда не преодолеть ужас перед кровью и смертью, даже если бы пришлось осматривать в год сорок трупов.
– А можно мне тоже будет увидеть заключение? – спросил Григсби.
– Вам нельзя  будет, сэр. – Лиллехорн снова повернулся к молодому Деверику и протянул ему бумажник и золотые часы. – Полагаю, они теперь ваши. Если вы не против, я пойду с вами и поговорю с вашей матерью.
– Да, я буду вам очень благодарен. Сам я не знаю, что ей сказать.
– Джентльмены? – Лиллехорн жестом позвал Григсби и Мэтью к двери.
Мак‑Кеггерс, не отрываясь от своего занятия, произнес:
– Я буду говорить с мистером Корбеттом.
Лиллехорн надменно выпрямился. Губы его сжались так плотно, что он едва смог процедить слова:
– Мне не кажется разумным…
– Я буду говорить с мистером Корбеттом.
Это был и приказ, и явный намек, что остальные свободны. Мэтью стало ясно, что в этом нижнем царстве король Мак‑Кеггерс, а главный констебль в лучшем случае шут.
И все же Лиллехорн не стал сдавать тона.
– О подобном нарушении служебной субординации я буду говорить с генеральным прокурором Байнсом.
– Имеете право, что бы это ни значило. Всем доброй ночи… точнее, доброго утра.
Ограничив дальнейший протест гневным вздохом, Лиллехорн сопроводил Григсби и молодого Деверика верх по лестнице. Идущий последним Григсби плотно закрыл за собой дверь.
Мэтью стоял и наблюдал, как Мак‑Кеггерс пишет свои заметки, смотрит на тело, снова пишет, что‑то измеряет циркулем, опять пишет, а безмолвный и бесстрастный Зед время от времени протирает ему лицо влажной тканью.
– Я сегодня был на собрании, – сказал Мак‑Кеггерс, когда Мэтью уже решил, что прозектор начисто забыл о его присутствии. Мак‑Кеггерс продолжал работать, будто кроме него, Зеда и трупа никого здесь не было. – Что вы думаете о лорде Корнбери?
Мэтью пожал плечами, хотя Мак‑Кеггерс этого видеть не мог.
– Я бы сказал, интересный выбор шляпок.
– Кое‑что я о нем знаю. Говорят, он проныра и фигляр. Не думаю, что он у нас задержится надолго. – Мак‑Кеггерс прервал речь, чтобы еще раз приложиться к своему эликсиру храбрости, и подождал, пока Зед вытрет с его лица капли пота. – Ваши предложения были хорошо сформулированы. И давно уже назрели. Надеюсь, что они будут реализованы.
– Я тоже. Особенно теперь.
– Да, особенно теперь. – Мак‑Кеггерс наклонился поближе посмотреть на лицо трупа, невольно содрогнулся и снова стал писать. – Скажите, мистер Корбетт, это правда – то, что о вас говорят?
– А что обо мне говорят?
– Это дело с колдовством, в колонии Каролина. Что вы воспротивились воле магистрата и старались спасти женщину от смертного приговора?
– Это правда.
– Ну и?
Мэтью ответил не сразу:
– Что именно «ну и», сэр?
Мак‑Кеггерс обернулся к нему – отсветы свечей мелькнули в очках и на вспотевшем лице.
– Была она ведьмой?
– Нет, не была.
– А вы были всего лишь клерком? И как же вы пришли к такому убеждению?
– Я всю жизнь терпеть не мог вопросов без ответов. Наверное, таким родился.
– Урод от рождения, можно сказать. Большинство людей охотно принимают простейшие ответы на труднейшие вопросы. Так ведь легче жить, не правда ли?
– Мне – нет, сэр.
Мак‑Кеггерс хмыкнул, помолчал. Потом сказал:
– Полагаю, мистер Григсби хочет написать для своего листка новую статью? Про «Маскера», как он его столь образно назвал?
– Думаю, что хочет.
– Так вот, половину того, что я в прошлый раз говорил, он пропустил мимо ушей. – Мак‑Кеггерс отложил мелок и обернулся с возбужденным видом. – Ну как может человек выпускать газету, если у него на ушах заглушки, а глаза прямо у себя под носом не видят?
– Не знаю, сэр, – ответил Мэтью, несколько обеспокоенный внезапным оживлением Мак‑Кеггерса. Но сильнее его беспокоило, что Зед смотрит на него своими черными бездонными глазами. Мэтью знал, что на невольничий рынок Зед прибыл уже без языка. История этого раба наверняка была ночным кошмаром.
– Я ему сказал, что это не был обыкновенный нож. Это был нож с кривым лезвием. Удар наотмашь, слева направо. – Мак‑Кеггерс пальцем показал на красном мелке это движение. – Нож, сделанный, чтобы перерезать горло животному. Удар нанесен без колебаний и в полную силу. Я бы искал кого‑нибудь, имеющего опыт работы на бойне.
– А, понимаю, – кивнул Мэтью.
– Извините…
Мак‑Кеггерс, побледневший при собственном описании насилия, прижал ко рту полотняную тряпицу.
– А вот разрезы вокруг глаз, – начал Мэтью. – У вас есть предположения, что…
Мак‑Кеггерс замотал головой и выставил руку ладонью вперед, призывая Мэтью к молчанию. Пришлось подождать, пока он справится с собой. Ожившей и зловещей африканской резьбой смотрело на все это бесстрастное лицо Зеда.
– Разумеется, это послание, – спокойно сказал Мак‑Кеггерс, когда смог отвести руки от лица и перевести дыхание. – Точно такое же, какое было доставлено Джулиусу Годвину. В итальянской традиции карнавальные маски украшают ромбическим или треугольным орнаментом вокруг глаз. В частности, маски арлекина в Венеции. – Он заметил, что Мэтью ждет продолжения. – Больше ничего я об этих следах сказать не могу. Но подойдите и посмотрите.
Мэтью подошел ближе к трупу и неподвижному Зеду, Мак‑Кеггерс остался возле мольберта.
– Посмотрите на левый висок. Вот здесь.
Он вытащил из банки другой красный мелок и нарисовал кружок на контуре головы. Мэтью посмотрел на труп и увидел припухлость и черный кровоподтек длиной примерно в три дюйма.
– Игра началась с этого удара по голове, – пояснил Мак‑Кеггерс. – Мистер Деверик был оглушен и не мог крикнуть, но был еще жив. Я считаю, что убийца опустил его на землю навзничь, спрятал дубинку – маленькую, которую легко скрыть под одеждой, взял мистера Деверика за волосы, чтобы обездвижить, и сделал свое дело. Могу предположить, что последними он нанес разрезы возле глаз. Потом он оставил мистера Деверика лежать и ушел. Ваш друг окровавил об него руки и потом перенес кровь на вашу злополучную рубашку. Я верно говорю?
– О рубашке – именно так все и было.
– Все это заняло, наверное, считанные секунды. Как я уже отметил, у него огромный опыт работы ножом. И, судя по доктору Годвину, опыт убийств – тоже.
Мэтью смотрел в упор на след дубинки. Лицо мертвеца стало всего лишь предметом клинического интереса, вопросом, на который надо найти ответ.
– Вы говорите, горло было перерезано спереди? Ударом наотмашь?
– Я это заключаю по глубине раны. Сначала она глубокая, потом – все более мелкая, разрезанные жилы и сгустки тканей сдвинуты направо по отношению к убийце. Минуту… – Мак‑Кеггерс пошатнулся, задрожал и уставился в пол, пока не прошел приступ ужаса. Зед предложил мокрую ткань, но Мак‑Кеггерс покачал головой.
– Почему вы думаете, что горло перерезано не сзади? – спросил Мэтью.
– Тогда убийца должен быть левшой. Я думаю, что он был… то есть что он правша. Если бы он подошел к мистеру Деверику сзади, то ударил бы дубинкой сзади по затылку. И еще: посмотрите на правую руку мистера Деверика.
Мэтью взглянул. Закоченевшая правая рука лежала поперек живота, пальцы растопырены. Приветствие, подумалось ему тогда на месте убийства. И все сразу стало ясно.
– Он собирался пожать руку своему убийце!
– Да, а пальцы растопырил в шоке от удара. Не следует ли нам искать среди джентльменов? Среди людей, которых мистер Деверик знал и уважал?
Это потрясение открыло Мэтью глаза еще на одно проявление зла, от которого холодок пробежал по коже.
– Кто бы это ни был, он хотел, чтобы мистер Деверик видел его лицо. Чтобы знал, что сейчас видит перед собой смерть. Так?
– Возможно. А может быть, все было совсем наоборот: убийца сам хотел увидеть лицо мистера Деверика и быть уверенным, что это он. Или потому, что у убийцы не было фонаря. Я не думаю, что это был случайный поступок сумасшедшего, как не было им и убийство доктора Годвина. Потому что доктор Годвин также получил удар в левый висок, и у него остался такой же синяк почти на том же месте.
Мэтью не мог ничего ответить – он размышлял, как должен был подготовиться убийца, чтобы действовать быстро, тихо и успешно. Одеться в темное, без фонаря, держать наготове дубинку – быть может, на поясе под черным плащом, и нож в ножнах пол рукой. С земли кровь не плеснет так далеко, чтобы убийца – заранее готовый к ее фонтану – не смог избежать попадания. Перчатки, конечно, – на случай, если рукоять ножа станет скользкой. Разрезы вокруг глаз – и он исчезает в темноте.
– Какая связь между доктором Годвином и мистером Девериком? – спросил Мэтью, пусть даже вопрос был слышен только ему.
– Вот вы и найдете, – ответил Мак‑Кеггерс. Он отвернулся от Мэтью, показывая, что разговор окончен, и сосредоточился целиком на своих записях.
Мэтью подождал еще чуть‑чуть, но было ясно, что его присутствие перестало быть желательным. Когда Мак‑Кеггерс махнул рукой Зеду, и невольник стал умелыми движениями бритвы разрезать одежду на покойнике, Мэтью понял, что пора поднимать с пола фонарь, где свеча сгорела до огарка, и выходить в мир живых.
Но его восхождение к двери было ненадолго прервано.
– Иногда, – сказал Мак‑Кеггерс, и по голосу и эху было понятно, что головы он не повернул, – неразумно бывает открывать внимательному наблюдателю все без исключения. Что говорить Григсби и что не говорить, я оставляю на ваше усмотрение.
– Да, сэр, – ответил Мэтью и вышел из холодной камеры.

Глава восьмая

– Ну? Ну? Рассказывай! – Мэтью едва успел выйти в дверь Сити‑холла, как Мармадьюк Григсби сгреб его за шкирку. Печатник запрыгал рядом, шаг в шаг, хотя ему пришлось подналечь, чтобы угнаться за длинными ногами Мэтью. – Что думает Мак‑Кеггерс? Он что‑нибудь сказал об орудии убийства?
– Я думаю, не стоит превращать это в публичное обсуждение, – предостерег Мэтью, потому что даже в столь поздний час на улицах все еще бродили люди – несомненно, беженцы из таверн, – собирались на углах, дымили трубками и обсуждали жестокосердную быстроту бледного всадника, Мэтью продолжал идти, свернул за угол на Бродвей – Григсби не отставал. Мэтью на ходу подумал, что еще очень далеко идти в такую темную ночь, а в этой темноте бродит Маскер, совершивший уже два убийства. Уличные фонари почти догорели и погасли, влажный морской ветерок нес тучи, закрывавшие иногда луну. Мэтью замедлил шаг. Хотя у него и был свой слабый свет, а иногда виден был фонарь другого какого‑нибудь ночного прохожего, но он решил, что все‑таки лучше идти в компании.
– Не надо это так оставлять! – говорил Григсби. – Мы должны сличить свои впечатления и немедленно дать статью в «Уховертке». У меня есть прочие объявления и всякая хроника, чтобы заполнить лист, но уж эта история всяко заслуживает чернил.
– У меня завтра полный рабочий день. В смысле, уже сегодня. Может быть, в четверг я смогу тебе помочь.
– Я напишу правду, как мне она известна. Ты можешь написать статью со своими фактами и впечатлениями. А потом напечатаем. Ты же мне поможешь?
Это была утомительная работа, от которой почти слепли глаза, потому что набирать приходилось от конца к началу. И на это мог уйти – что бы там ни говорил Мэтью о «вечерней работе» – целый день и приличный кусок ночи. Но эта операция требовала по крайней мере двух человек – один мажет набор типографской краской, другой тянет за рычаг, печатая лист.
– Да, помогу, – согласился Мэтью. Григсби ему нравился, а дух этого человека внушал восхищение. И ему нравилось участвовать в верстке листка, первому видеть некоторые заметки, которые Григсби писал о пьяных дебошах в тавернах, драках между мужьями и женами, погонях за вырвавшимися на улицу быками и лошадьми, кого в каком заведении видели за каким столом и в чьей компании, и более обыденные истории: какой груз куда прибыл или убывает, какой корабль идет в какой порт и тому подобное.
– Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Нам, конечно, нужно побеседовать с Филиппом Кови, поскольку, как я понял, он был на месте преступления первым. А ты вторым – вот повезло тебе! В смысле, какая это удача для газеты, хотел я сказать. Ну, и попробуем получить официальное заявление от Лиллехорна. Маловероятно, но не совсем уж невозможно. А знаешь, я думаю, что мы даже от лорда Корнбери могли бы получить заявление. Вот это было бы такое…
Мэтью не слушал. Его как громом поразила фраза «был на месте преступления первым». Григсби бубнил о своих грандиозных планах, а Мэтью думал о тех, кто там действительно был вторым  и третьим.  Вспомнил слова преподобного Уэйда, обращенные к доктору Вандерброкену: «Мы вынуждены его покинуть».
И куда пойти?
Он решил, что это как раз пример факта, которым с Григсби делиться не надо – по крайней мере до тех пор, пока не представится возможность услышать, что выяснил у этих двух джентльменов Лиллехорн и какое было у них дело более важное, чем дождаться констебля на месте убийства. Может быть, они видели или слышали нечто, о чем должны были бы свидетельствовать? Если да, то слишком они оказались плохими свидетелями для таких уважаемых граждан. Потому что с места преступления просто исчезли.
– Как восприняла известия миссис Деверик? – спросил Мэтью, когда они подходили к церкви Троицы.
– Стоически, – ответил Григсби. – Но за Эстер Деверик никогда не замечали публичного проявления чувств. Она поднесла к лицу платок и закрыла им глаза, а уж были там слезы или нет, неизвестно.
– Я бы хотел снова побеседовать с Робертом. Он не может не знать что‑нибудь  о том, кто желал зла его отцу. Может быть, он даже сам не понимает, что именно знает.
– То есть ты думаешь, что Маскер… – Григсби понизил голос, услышав, как эхо разносится над тихим Бродвеем, – что Маскер действует с целью и планом? Почему ты решил, что это не безумец среди нас?
– Я же не говорил, что убийца – не безумец, или хотя бы наполовину не безумец. Меня беспокоит другая половина, и она должна беспокоить также и Лиллехорна. Если есть два человека, убитых одной и той же рукой, почему не ожидать третьего, четвертого или… или сколько их еще будет? И я не думаю, что это все так случайно.
– Почему? Из‑за того, что рассказал тебе Мак‑Кеггерс?
Мэтью почувствовал, что Григсби напряжен, как громоотвод. Уж если попадет человеку в кровь типографская краска, она всю жизнь будет зудеть у него в жилах.
– Я смогу получить его заключение у магистрата Пауэрса, – ответил он, не желая комментировать возможность, что Деверик был убит, когда протянул руку такому же, как он сам, джентльмену или – упаси Господь – крупному коммерсанту. До Мэтью дошло, что сам Маскер тоже может ходить в маске – маске общественного служащего или же успешного предпринимателя, и это его «полубезумие» определяет его действия уже месяцами, если не годами. – Полагаю, следует узнать мнение Мак‑Кеггерса до того, как мы…
Но тут неожиданно из‑за угла Кинг‑стрит вышел хорошо одетый человек в бежевом сюртуке и треуголке, прошел мимо, не сказав ни слова, и исчез в темноте. Мэтью видел его какие‑то несколько секунд, но, кажется, узнал в нем того, кто так свирепо метал яблоки в лицо Эбенезера Грудера.
Что было еще интереснее, за этим джентльменом остался едва уловимый запах гвоздичного одеколона.
Но опять‑таки: царство Осли находилось всего в одном квартале к востоку, где железная решетка с воротами окружала пораженные проказой стены на углу Кинг‑стрит и Смит‑стрит. Каждый раз, когда Мэтью проходил мимо этого здания, у него мурашки ползли по коже и ноздри раздувались – так что, быть может, вонь Осли исходила здесь от желтых кирпичей или от самого воздуха, веющего мимо закрытых ставней и потемневших дверей.
– Э‑гм… Мэтью, – начал Григсби, глядя на дрожащий язычок пламени сальной свечи в фонаре на углу. – Ты только не считай меня трусом в мои старые годы. Но… не мог бы ты немножко еще со мной пройти? – Он правильно уловил нежелание Мэтью отклоняться от прямого пути к дому и добавил: – Хочу тебя попросить об одной очень важной вещи.
Мэтью не совсем понимал, что может быть настолько важно, чтобы дать за это себя убить, да и Нью‑Йорк в предутренние часы – совсем не тот знакомый город, каким он был вчера, но Мэтью подумал, что, кем бы ни был этот Маскер, убийство мистера Деверика должно было послужить для него снотворным не хуже горячего пунша.
– Да, конечно, – согласился он, и они зашагали дальше.
Дорога вела мимо приюта. Григсби молчал, быть может, из почтения к тому, что Мэтью здесь пришлось пережить, хотя он не мог знать о ночных наказаниях, которым Осли подвергал своих подопечных. Мэтью не глядел ни вправо, ни влево, только прямо перед собой. Вместо единственного здания, как было во времена Мэтью, сейчас здесь стояло три дома, хотя их называли по‑прежнему одним словом «приют». В самом большом и старом все еще содержали мальчишек с улицы, выброшенных из распавшихся семей, жертв насилия со стороны и индейцев, и колонистов, иногда совсем безымянных, не помнящих прошлого и не надеющихся на будущее. Во втором доме жили девочки‑сироты под надзором мадам Паттерсон и ее помощниц – церковь Троицы выписала ее сюда из Англии за свой счет. В третьем доме – недавно построенном уродливом здании с серыми кирпичными стенами и черной шиферной крышей – распоряжался генеральный прокурор, здесь содержались должники и просто обнищавшие и опустившиеся люди, чьи поступки нельзя было назвать преступлениями, но от которых ожидалось, что они сотрут пятна в своем прошлом физическим трудом на благо города. Низкое приземистое здание с решетками, ставшее известным последнее время под именем «бедняцкий дом», вызывало дрожь у каждого работяги, у которого могло не хватить монет, когда придется оплачивать счета.
Мэтью, уже почти совсем пройдя мимо, разрешил себе посмотреть в сторону приюта для мальчиков. Дом был темен, тих гнетущей тишиной, мерзкой тяжестью кирпичей и извести, своими скрытыми тайнами, и все же… все же… за запертыми ставнями – не огонек ли свечи там мелькнул? Не Осли ли там бродит, переходя из комнаты в комнату, прислушиваясь к дыханию юных и беззащитных? Это он остановился возле чьей‑то койки и мерзким фонарем светит на спящее лицо? А его «помощники» из старших, набранные для поддержания силового порядка среди тех, кто в жизни знал только грубость и побои, отворачивают взгляды от света и устраиваются снова в ночном убежище?
Нет, такие мысли бесплодны. Нет свидетелей – ничего нет. И все же когда‑нибудь кто‑нибудь из выпускников может пожелать открыть закону свои мучения, и в этот день, быть может, Мэтью увидит, как Осли увозят в фургоне.
Они миновали еще несколько домов и заведений, но в этой части города между приютом позади и гаванью впереди за два длинных квартала серая дымка висела даже в солнечный день, а ночь казалась еще темнее. Неподалеку справа расположилось кладбище рабов, слева – братские могилы, и население их было обозначено – по мере возможности – именами на маленьких деревянных крестах. К востоку от братского кладбища все еще обрабатывал свои два акра кукурузы голландский фермер по фамилии Дирксен, и прочный фермерский дом белого кирпича мог простоять века.
– Скоро приезжает моя внучка, – сказал Григсби.
– Извини? – переспросил Мэтью, не уверенный, что правильно расслышал.
– Берил, моя внучка. Приезжает… то есть должна была быть здесь три недели назад. Я просил преподобного Уэйда прочесть от моего имени молитву за нее, и не раз. Но мы же все знаем, насколько неточны расписания прихода кораблей.
– Да, конечно.
– Может, они попали в штиль. Или с парусами что‑нибудь случилось, или руль сломался. Морские путешествия – дело трудное.
– Да, очень трудное, – согласился Мэтью.
– Я теперь жду ее со дня на день. И об этом‑то я и хотел попросить.
– Прости, не понял?
– Точнее, это связано с тем, о чем я хотел попросить. Берил – девушка решительная до безрассудства, очень похожа на отца. Полна жизни и энергии и… ну, такой старой чернильной крысе с ней не справиться.
– Я не знал, что у тебя есть внучка.
– Есть, есть. У меня есть второй сын и двое внуков. Они меня провожали в порту, когда я уезжал создавать себе имя в колониях. И они отлично устроены. Но Берил… ей нужно руководство, Мэтью. Нужна… как бы это сказать? Опека.
– Ты хочешь сказать, надзор?
– Ну да, но… у нее колоссальная тяга к… я думаю, правильное слово – к приключениям.
Мэтью промолчал. Они подходили к дому Григсби. Вокруг стояли другие дома, впереди расположились портовые склады.
– Ей только что исполнилось девятнадцать. Трудный возраст, правда ведь? – Мэтью опять ничего не сказал, и Григсби продолжил: – Но у нее была должность. Она два месяца была учительницей в Мэрилбоне, пока школа не сгорела.
– Извини?
– К счастью, никто не пострадал. Но Берил опять оказалась на мели. Ну, не в буквальном смысле, конечно. Она меня уверила, что корабль, на котором она себе купила проезд, пересекал океан уже шесть раз, так что капитан дорогу знает. Как ты думаешь?
– Я думаю, да.
– Но волнует меня ее темперамент,  Мэтью. Она хочет найти себе работу здесь, и по моей рекомендации – и из‑за той очень лестной статьи о пекарне миссис Браун – директор Браун предложил ей место у себя в школе с испытательным сроком. Она должна доказать свое умение работать и серьезность своих намерений. Так ты согласен?
Этот вопрос застал Мэтью врасплох – он не понял, что имеет в виду Григсби. В воздухе пахло яблоками. На холме неподалеку расположился сад и дом, где жила пожилая голландская чета, гнавшая лучший в городе сидр.
– Согласен на что? – спросил он.
– На то, чтобы немножко поопекать Берил. Ну, понимаешь – чтобы не угодила ни в какую передрягу до того, как директор школы составит о ней свое мнение.
– Я? Нет, не думаю, что я подхожу для такой работы.
Григсби остановился и посмотрел на Мэтью с таким изумленным весельем, что Мэтью тоже пришлось остановиться.
– Не думаешь, что ты для такой работы подходишь? Юноша, я никого другого не могу найти, кто для нее так подходил бы! Ты человек серьезный, без глупостей, практичный. Надежный и верный. Не напиваешься и не гоняешься за каждой юбкой.
Мэтью слегка поморщился:
– Я и не знал, что я такой скучный.
– Нет, я говорю серьезно. Ты бы очень благотворно влиял на Берил. Поддерживающая рука человека почти ее возраста. Который может служить для нее примером. Понимаешь?
– Примером? Абсолютной и неодолимой скуки? Брось, Марми, мне уже пора домой.
Он снова зашагал к дому Григсби, и печатнику пришлось не отставать от него. Или, более точно, от светлого круга фонаря.
– Но ты подумай, ладно? Просто немножко поводить ее по городу, представить ее достойным людям, чтобы она почувствовала себя уютно?
– Я бы сказал, что это работа как раз для деда.
– Что да, то да. И еще как да! Но иногда при всех своих добрых намерениях дед оказывается просто старым дураком.
– Вот твой дом, – сказал Мэтью.
Обиталище Григсби, имеющее с одного фланга кузницу якорщика, с другой – мастерскую канатного плетельщика, располагалось рядом с яблоневым садом и выходило фасадом на Ист‑ривер. Дом был сложен из простого белого кирпича, но Григсби придал ему индивидуальность, приделав ярко‑зеленые двери и ставни, а над дверью повесив резную вывеску: «М. Григсби, печатник». Рядом с домом расположилось небольшое кирпичное строение, сарай с опущенным полом, где у голландцев была молочная, а Григсби хранил типографскую краску, бумагу и части типографского пресса.
– Но ты хотя бы подумаешь, да? – спросил Григсби, уже стоя на первой ступеньке. – Мне действительно нужна твоя помощь.
– Я подумаю, но ничего не обещаю.
– Великолепно! Большего я и ожидать не мог. Спасибо за компанию и за свет. – Он достал из кармана ключ и остановился, держа одну руку на засове. – А теперь послушай меня. Домой иди осторожно. Очень осторожно. Понимаешь?
– Понимаю. Спасибо тебе.
– Отлично. Увидимся в четверг, поможешь мне делать следующий выпуск.
Мэтью попрощался и направился домой, на север по Квин‑стрит вдоль реки. В этот ранний час у него теснилось в голове много мыслей, но поймал он себя на рассуждениях именно о внучке Григсби. С одной стороны, он надеялся, что корабль не попал в шторм. На три недели опоздал? Конечно, ветра и течения бывают переменчивы, но все‑таки…
Он знал, почему ему не хочется опекать внучку Григсби, и ему было несколько стыдно, потому что истинная причина была совершенно эгоистичной, хотя и понятной. Мармадьюк – душа‑человек, но его нескладная фигура, его неприятные привычки – например, брызгаться слюной через щели в зубах или пукать, как гонг, – совсем не то, что хочется увидеть у молодой девушки. Мэтью даже передернулся при мысли, что за пугало это может быть. Вот почему она оказалась на корабле, плывущем через бурную Атлантику в грубый колониальный город, и вряд ли тут дело в пожаре в мэрилбонской школе.
Но сейчас ему хотелось лишь одного: содрать с себя окровавленную рубашку, вымыть лицо и лечь спать. В десять утра надо слушать показания вдовы Маклерой – вот это будет работка! – а потом в час дня – тайна, которую Мэтью уже мечтал разгадать: личность и цель таинственной миссис Кэтрин Герральд.
Хотя свечка в фонаре догорела гораздо раньше, чем он убрался с улиц, а живое воображение подсказывало ему, что за ним, отставая на двадцать ярдов, крадется некто в черном, готовый ждать другой ночи, но до гончарной лавки он добрался без приключений, поднялся по лестнице и влез через люк в безопасный уют своего скромного королевства.

Глава девятая

Дьявол снова принялся бить жену, когда Мэтью сквозь двери с инкрустациями морозного стекла ступил на красный ковер вестибюля гостиницы «Док‑хаус‑инн». Она расположилась в красивом здании из красного и черного кирпича, трехэтажном, построенном в тысяча шестьсот восемьдесят восьмом году на месте сгоревшей гостиницы Ван Пауэльсона. Изнутри стены были облицованы темным дубом, а солидная мебель создавалась в расчете на людей, умеющих ценить разницу между необходимостью и комфортом. В сводчатой нише стоял спинет, украшенный написанными маслом сценами из «Сна в летнюю ночь» – иногда здесь местными музыкантами устраивались концерты, и публики на них хватало. Все в «Док‑хаус‑инн» – от роскошных восточных ковров до живописных портретов ведущих коммерсантов Нью‑Йорка – говорило о богатстве и влиянии. Трудно себе представить, что всего в сотне ярдов отсюда качаются у причалов мачты кораблей и шмыгают крысы под ногами потных грузчиков.
Для беседы с миссис Герральд Мэтью надел свой лучший темно‑синий сюртук, белый галстук, белую рубашку и жилет на серебряных пуговицах. Дождик с солнечного неба – голландцы говорили, что это слезы жены, которую бьет дьявол, – настиг Мэтью на Бродвее прямо за углом. Волосы у него промокли, сюртук потемнел на плечах – уж такая выдалась в этот день погода: пробежали облака, плюнули на город дождем и помчались дальше. С улиц под солнцем поднимался пар, снова собрались облака и опять заплакала несчастная жена дьявола – и так с самого полудня.
Но у Мэтью не было времени беспокоиться по поводу своего появления в промокшем виде – главное, что ему вообще удалось появиться: сломанная подвода с бревнами перегородила дорогу и повозкам, и пешеходам, так что Мэтью опоздал почти на три минуты. Четыре раза по дороге от «Золотого компаса», где они с магистратом Пауэрсом обедали, его останавливали знакомые, желающие расспросить о подробностях прошедшей ночи. Конечно, уже все в городе знали об убийстве мистера Деверика, да так подробно, что у Мэтью возникло недоумение: зачем вообще нужен листок при такой скорости распространения слухов? Даже вдова Маклерой сегодня в десять утра то и дело отвлекалась на вопросы об убийстве, забывая, что пришла свидетельствовать об украденных простынях. Да и магистрат был настолько взволнован рассказом Мэтью – и очевидным подтверждением, что так называемый Маскер совершил еще одно злодейство, – что тоже не мог сосредоточиться на ее ответах.
За обедом Пауэрс пожелал Мэтью удачи, но никакой больше информации о предстоящей встрече не выдал.
Мэтью отвел со лба мокрые волосы, поковырял пальцем в зубах, чтобы очистить их от остатков только что съеденного пирога с треской, и подошел к мистеру Винсенту, сидевшему за конторкой в тщательно завитом парике. У него за спиной настенные часы с астрологическими знаками подтверждали, что Мэтью действительно опоздал на три минуты.
– Мэтью Корбетт к миссис Кэтрин Герральд, – доложил о себе Мэтью.
– Миссис Герральд ждет вас в гостиной, – был дан ему чопорный ответ от весьма горделивого владельца. – Вот сюда. – Он шевельнул пальцем в ту сторону.
– Спасибо.
– Э‑э… одну минуточку, молодой человек. Мне верно рассказывали, что вы были одним из первых этой ночью на месте трагедии?
– Да, сэр. Но прошу меня извинить, я должен идти.
Эти слова Мэтью говорил уже на другой стороне вестибюля, где два шага отделяли его от закрытых деревянных дверей и расположенной за ними гостиной.
– Не сочтите за труд остановиться на обратном пути! – То, что у другого звучало бы просьбой, у повелительного Гильяма Винсента стало приказом. – Мистер Деверик был большим другом «Док‑хаус‑инн»!
Мэтью взошел по ступеням, начал было открывать двери – но решил сперва постучать.
– Войдите! – ответил женский голос.
Ну, была не была, подумал Мэтью, набрал в грудь побольше воздуха и вошел.
Если вестибюль поражал хорошим вкусом, то гостиная – роскошью. Сиреневые матерчатые обои на стенах, каменный камин с часами, кожаные кресла. Игорный столик с мраморной шахматной доской в луче света из окна, откуда открывался вид на мачты и гавань. В этой комнате встречались коммерсанты Лондона, Амстердама, Барбадоса, Кубы, Южной Америки и далеких европейских стран, взвешивали мешки с монетами и подписывали контракты. На письменном столе под висящим на стене видом Нью‑Йорка лежали в ряд писчие перья в кожаных футлярах, а в красном кожаном кресле у этого стола сидела женщина, обернувшись лицом к двери.
Когда Мэтью вошел, она встала, что было для него неожиданно, потому что женщина из общества обычно остается сидеть, ожидая приближения мужчины, и протягивает ему руку – или делает быстрый взмах расписным веером – в знак приветствия. Но эта женщина встала, и Мэтью увидел, что она почти с него ростом. Он остановился и ответил вежливым поклоном.
– Вы опоздали, – сказала женщина спокойным голосом, в котором не было обвинения, лишь констатация факта.
– Да, мадам, – ответил Мэтью. Секунды две он думал, не привести ли оправдание, но потом решил, что факт говорит сам за себя. – Приношу свои извинения.
– Но с другой стороны, у вас действительно выдалась интересная ночь. Понимаю, что эти обстоятельства могли сказаться на вашей пунктуальности.
– Вы знаете про сегодняшнюю ночь?
– Мистер Винсент мне сообщил. Создается впечатление, что мистер Деверик был здесь весьма уважаемой личностью.
– Да, мадам.
– К сожалению, однако, – продолжала миссис Герральд после почти незаметной паузы, – не столь же любимой. – Рукой в голубой перчатке она показала в кресло слева от себя. – Не присядете ли?
Когда Мэтью сел, миссис Герральд тоже села, и у Мэтью было несколько секунд, чтобы закончить ее изучение, которое началось сразу, как только он вошел в комнату.
Голубое платье с кружевами у горла, поверх него – темно‑лиловый жакет, орнаментированный золотыми пуговицами. На голове шляпка для верховой езды, того же цвета, что и платье, но без перьев или украшений. Женщина миловидная, лет пятидесяти с виду, с крупными чертами лица, ясными и острыми голубыми глазами, которыми она рассматривала Мэтью в ответ. Возрастные морщины вокруг глаз и поперек лба, но ничего старческого в этой женщине не было. Она сидела прямо и элегантно и очень уютно чувствовала себя такой, как она есть. Пепельно‑седые волосы с прядями чистой белизны у висков и на «вдовьем пике» на лбу были собраны в модную прическу, но не уложены высоко с помощью блестящих золотых безделушек, как видал Мэтью у многих пожилых состоятельных женщин. А эта женщина была, без всяких сомнений, состоятельной: снять апартаменты в «Док‑хаусе» стоило немалых денег. Гордо поднятый квадратный подбородок, холодные и оценивающие глаза, где светилась мысль, уверенность, сквозившая в каждом взгляде, в каждом жесте, – все указывало, что эта женщина привыкла в этом мире к высоким привилегиям. Под мышкой она держала небольшой кожаный портфель – Мэтью видел такие у богатых людей; там хранили важные контракты и рекомендательные письма.
– И что вы обо мне думаете? – спросила она.
Вопрос застал Мэтью врасплох, но он тут же нашелся:
– Я полагаю, что должен у вас спросить, что вы думаете обо мне.
– Справедливо. – Она переплела пальцы. Нельзя сказать, что ее взгляд был полностью лишен лукавства. – Я думаю, что вы – сообразительный молодой человек, воспитанный в весьма грубых условиях сиротского приюта, и вы желаете продвинуться в этом мире, но сейчас не знаете, какой сделать следующий шаг. Я думаю, что вы – человек достаточно начитанный, вдумчивый и надежный, хотя вам недостает умения организовать свое время – пусть даже я всегда считаю, что лучше поздно, чем никогда. И еще я считаю, что вы старше своих лет. Я бы даже сказала, что юнцом вы вообще не были. Я права?
Мэтью не ответил. Конечно, он понимал, что все это она узнала от магистрата Пауэрса, но его интересовало, куда ведет избранная ею дорога.
Миссис Герральд подождала его ответа, не дождалась, кивнула и продолжила:
– Я думаю, что вы всегда ощущаете свою ответственность.  За кого или за что – не знаю. Но в каком‑то смысле считаете себя ответственным перед другими. Вот почему вы никогда не были юнцом, мистер Корбетт: потому что ответственность старит молодых. К сожалению, она также изолирует человека от сверстников. Заставляет его жить наособицу, погрузиться в себя даже больше, чем просто из‑за трудностей жизни. Поэтому, лишенный истинных друзей или ощущения своего места в мире, он обращается к еще более серьезным и формирующим его влияниям. Скажем так: лихорадочное чтение. Умственная работа над шахматами, над поставленными себе задачами, которые должны быть как‑то решены. Без ощущения цели эти задачи могут подавить человека, взять верх, владеть его мыслями день и ночь… и не иметь разрешения. С этого момента человек встает на путь, ведущий к очень тусклому и безрадостному будущему. Вы согласны?
Мэтью не только растерялся, не зная, что ответить, но и понял, что мокрый он сейчас не только от дождя. Под мышками выступил пот, Мэтью заерзал в кресле, ощущая себя треской на крючке. Эта женщина обходила Нью‑Йорк, собирая о нем сведения? Он даже не знал, возвышен он таким ее вниманием или унижен столь сокрушительной проницательностью. Она наверняка обошла весь город, выясняя его привычки! Черт побери, да в ответ на подобное оскорбление он должен просто встать и уйти, не попрощавшись!
Но он сохранил спокойное и приветливое выражение лица и остался сидеть, где сидел.
– Так есть у вас мнение обо мне? – спросила она бархатным голосом.
– Я думаю… что вам нравится сам процесс выяснения, – ответил он и ничего не стал добавлять.
– Как это верно! – сказала дама. Они смотрели друг на друга в сгущающейся темноте комнаты. Время от времени стекла окатывал порыв дождя, двигались тени, и солнце струилось сквозь створчатое окно.
– Я – деловая женщина, – продолжала миссис Герральд. – Наверняка Натэниел… то есть магистрат Пауэрс вам это сказал?
– Да, он говорил; что вы сами ведете дела. Но не сказал ни какого рода эти дела, ни почему вы интересуетесь мной.
– Именно в силу  вашего чувства ответственности. Именно из‑за него я вами заинтересовалась. Из‑за вашей юности – точнее, отсутствия  юности. Из‑за вашего ума, ваших целей. И даже из‑за истории с магистратом Вудвордом.
Мэтью не смог скрыть, насколько он поражен. Эта невозможно бестактная женщина подошла слишком близко к могиле.
– Магистрат Пауэрс и об этом вам рассказал? Что именно? – Он вспомнил о хороших манерах и добавил: – Если позволительно спросить.
– Да, конечно. Он рассказал мне все. Отчего бы ему скрывать, раз я спросила? Ведь для вас это было трудное время? Но вы держались своих убеждений, пусть даже это терзало вас и вашего… наставника, наверное, будет правильное слово? Я уверена, что вы были ему беззаветно преданны, поскольку он выручил вас из приюта. Вы не считали свои действия предательством?
– Я считал свои действия, – ответил Мэтью ровным голосом, хотя ему хотелось заскрежетать зубами, – поисками справедливости.
– И вы предположили, что в этом случае вы понимаете больше, чем опытный и прекрасно знающий свое дело магистрат Вудворд?
Мэтью глядел на свои руки, прижимая костяшки пальцев друг к другу. Он чувствовал, что миссис Герральд внимательно за ним наблюдает – вероятно, ищет признаки слабости или бреши в его невозмутимости, которую он до сих пор отлично сохранял. Он сосредоточился на дыхании, чтобы оно было ровным и спокойным, чтобы не проявить ни зернышка эмоций. Когда он счел себя готовым, то поднял глаза прямо навстречу ее холодному взору.
– Я считал, что я прав, – заговорил он, – не только на основании существующих улик, но и отсутствующих  улик. Судя по моему опыту – весьма ограниченному, как вы совершенно верно указали, – иногда вопросы, на которые легко ответить, неправильные вопросы. Иногда вопросы с легкими ответами направлены на то, чтобы увести человека в темноту. И поэтому, чтобы добыть свет – как это и было сделано, – я обращаюсь к вопросам, которых не задал бы никто другой. Непопулярным вопросам, невежливым вопросам. Наглым вопросам. Я их долдоню, я их талдычу снова и снова, и зачастую моя стратегия – доставать до печенок тех, кто не дает мне нужных ответов. Пусть у меня мало друзей, пусть я слишком погружен в себя, но…
Он замолчал, сообразив, что шагнул прямо в маленькую хитрую западню откровенности, которую миссис Герральд для него расставила. «Она меня вывела из себя, – подумал он. – Я утратил самообладание и все вывалил».
– Продолжайте, – напомнила она тем же тихим голосом. – Вы говорили о невежливых вопросах.
– Да, невежливых. – Мэтью потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. – В Фаунт‑Ройяле, тогда, с магистратом Вудвордом… все очень быстро двигалось. И двигалось к сожжению на костре. У меня… у меня не было ощущения, что на некоторые… на многие трудные вопросы уже дан ответ. Да, он был моим наставником. И моим другом. Но… я просто не мог оставить эти вопросы без ответа. Не мог. Когда горожане так рвались ее сжечь.
– Ее?
– Ее звали Рэйчел Ховарт. Обвиняемая.
Миссис Герральд кивнула и отвернулась к окну, какое‑то время рассматривая лес мачт за окном. Потом она спросила:
– Что вы сегодня сделали первым делом?
– Ну… позавтракал с семейством Стокли. Я живу в мансарде над их мастерской…
– Нет, после этого, – перебила она.
Он наморщил лоб, недоумевая:
– Пошел на работу.
– Это в точности так? Или вы перед этим еще куда‑то заходили?
Он понял, к чему она ведет.
– Я пошел на Смит‑стрит, где нашли тело мистера Деверика.
– Зачем?
– Хотел посмотреть при дневном свете. Увидеть, нет ли чего‑нибудь на земле… что могло там остаться. Пуговица, например, от сюртука убийцы. Ну, что угодно.
– И что вы нашли?
– Ничего. Кровь уже засыпали песком, землю разровняли граблями. Предполагаю, что это был приказ главного констебля – чтобы жизнь вернулась к нормальной.
– Нормальной ее назвать трудно, – сказала миссис Герральд. – Два убийства за такое короткое время? Как вы думаете, кого должен искать главный констебль?
Мэтью не успел подумать и высказал то, что было у него на уме с самого утра, как только он проснулся:
– Палача‑джентльмена.
– Хм, – произнесла она, но больше ничего не сказала. Потом прокашлялась, наклонила голову и посмотрела на него так, будто в первый раз видит.
– Я полагаю, вы никогда ничего не слышали об агентстве «Герральд»?
– Нет, мадам, не слышал.
– Его основал мой муж. Мой покойный муж, в Лондоне, в тысяча шестьсот восемьдесят пятом году. Он в молодости был достаточно известным юристом, а позже помогал многим, кто об этом просил. Юридическая помощь и консультации, да, но агентство «Герральд» специализируется на… процессе выяснения, как вы проницательно сформулировали.
– А! – ответил Мэтью, хотя понятия не имел, о чем она говорит.
– У нас сейчас два отделения в Лондоне, одно в Эдинбурге, одно скоро открывается в Амстердаме, и мы думаем – я думаю – об открытии отделения в Нью‑Йорке. У нас есть с десяток агентов с различными специальностями по решению проблем. В основном они пришли из служителей закона, хотя имеется и несколько человек из противоположного лагеря. С ростом городов, как видите, растет и наше предприятие. И нет необходимости говорить, что вскоре Нью‑Йорк – как Бостон и Филадельфия – превратится из поселка в настоящий город. Вот почему я ищу место для центрального филиала…
– Прошу прощения. – Мэтью с озадаченным лицом подался вперед. – Простите, что перебиваю, но что вы имеете в виду под словами «решение проблем»?
– Я отвечу примером. В апреле молодой наследник из очень влиятельной банкирской семьи неудачно обошелся с бриллиантовым браслетом своей матери, подарив его своей невесте – голландской актрисе довольно сомнительной репутации. Мать хотела получить браслет обратно, но оказалось, что невеста внезапно исчезла после премьеры. Более того, у нее была компаньонка, известная в криминальном мире, одно имя которой обращало лондонских ястребов закона в робких голубок. Таким образом, перед нами встала задача – найти и вернуть браслет, а также гарантировать, что наша криминальная знакомая – ничего, кстати, не знавшая о флирте своей подруги – не обработает девицу топором так, как двух предыдущих дам, поскольку юный наследник по‑прежнему желал на ней жениться. Проблему удалось решить, но, к сожалению, жених и невеста поссорились, обсуждая посуду для своего будущего дома, а к тому же открылся театральный сезон в Нидерландах.
– Под проблемами, – спросил Мэтью, – вы подразумеваете… личные затруднения?
– Пропавшие документы, поддельные письма, кража денег или имущества, сомнения в искренности и верности – как в деловых вопросах, так и в вопросах брака. Курьеры для доставки важных предметов или же телохранители для важных персон, выяснение любых вопросов, которые могут возникнуть относительно истины и лжи в любой конкретной ситуации. Все это и многое другое. – Миссис Герральд помолчала, давая Мэтью время осознать услышанное. – Кроме того, – продолжала она, – к нам часто обращаются официальные служители закона для расследований на опасной территории профессиональной преступности и преступных организаций, в которых никогда не было недостатка и которые наверняка – учитывая человеческую испорченность и жадность к деньгам и власти – расцветут так, как мы сейчас представить себе не можем. Я могла бы также указать, что одной из наших специальностей является расследование убийств, и у нас тут блестящая история успеха. У вас есть вопросы?
Мэтью утратил дар речи. Он понятия не имел, что может существовать нечто подобное. От услышанного все мысли о юридической школе вылетели из головы стаей медленных старых гусей.
– Я… но что вы хотите от меня? 
– Не будьте вы тупицей! – прикрикнула она добродушно. – И скромником тоже не надо. Вас очень высоко ценит Натэниел Пауэрс, иначе бы вас тут не было.
– Но… это у нас беседа по поводу работы? 
– Цель нашей беседы – определить, интересует это вас или нет. Интересует?
– Да, – ответил Мэтью почти сразу. – Конечно, интересует. Но что конкретно я буду делать?
– Выяснять, – ответила миссис Герральд. – Решать проблемы. В опасных ситуациях – думать быстро. Честно говоря, иногда держать в руках собственную жизнь. Или же доверять ее чужим рукам. Брать какой‑то вопрос, как… как шахматную фигуру и находить ей место на доске. Если все это вас интересует, если вы хотите быть первым работником агентства «Герральд» в Америке и получать за это хорошие деньги, вы сделаете то, о чем я вас сейчас попрошу.
Мэтью слушал, но ничего не говорил.
Миссис Герральд открыла стоявший рядом черный портфель и извлекла оттуда белый конверт.
– Вы знаете имение де Конти?
– Да.
Оно находилось милях в восьми от города на острове Манхэттен. Мэтью был там с магистратом Пауэрсом около года назад на приеме, который устроил для юристов города Огюст де Конти, владелец и каменоломни, и одной из самых больших лесопилок в колонии.
– Вы знаете, что мистер де Конти в марте покинул этот мир? И что его вдова и дочь переехали в Бостон?
– Знаю.
– Знаете ли вы, что теперь имение принадлежит мистеру Хадсону Грейтхаузу, коммерческому консультанту, ставшему владельцем совсем недавно?
– Этого я не знал.
– Он очень замкнутый человек. Сегодня вы с ним увидитесь и передадите ему это письмо. – Она подала Мэтью конверт. Первое, что сделал Мэтью, – перевернул конверт и посмотрел на красную сургучную печать с оттиском буквы «Г». – Открывать вы его не должны.  Если печать будет сломана, я понесу значительный убыток и ущерб для моей репутации, а вы вернетесь на свою должность у магистрата Пауэрса.
– Могу я спросить, что в этом письме?
– Дополнения к договору, требующие подписи. С земельными владениями де Конти были некоторые трудности, и это – процедура их устранения. Таким образом, вы должны будете передать это письмо мистеру Грейтхаузу, увидеть, как он лично это подпишет, и принести ко мне обратно в семь часов вечера сегодня. Да, кстати. – Она опустила руку в портфель и достала некоторый предмет, который передала Мэтью без колебаний. – Заведите их сейчас. Каминные часы показывают без двенадцати два.
В руке у Мэтью сверкнули серебряные часы. Он открыл крышку и посмотрел на красивый белый циферблат – черные цифры и стрелки. Если каминные часы идут верно – а он не сомневался, что педантичный мистер Винсент заводит их аккуратно, – то эти часы тоже показывают правильно. И все же Мэтью взялся за головку завода и очень осторожно и медленно повернул ее несколько раз, пока не ощутил сопротивление пружины.
– На лошади ездить умеете? – спросила миссис Герральд.
Мэтью кивнул, все еще разглядывая серебряные часы. Бывало ли в мире серебро настолько сияющее, циферблат настолько белый, римские цифры такие изящные, будто выведенные пером императорского гравера?
– Эй, я здесь! – окликнула она его. – Смотрите на меня.
Он посмотрел.
– Я спросила вас: на лошади ездить умеете?
– Да, мадам.
Если бы он не умел, ему пришлось бы при всех путешествиях по колонии с магистратом Пауэрсом мотаться на самом разбитом осле из конюшни Тобиаса Вайнкупа.
– Ваши издержки приплюсуйте к моему счету в этой гостинице. А теперь, Мэтью, слушайте меня внимательно. Я предлагаю вам возможность показать мне, насколько вы надежны. Содержимое этого конверта имеет финансовую ценность, хотя лично вы ничего на нем нажить не смогли бы. Но некоторые люди, имеющие нужные ресурсы в неподходящих местах, могли бы. Вам понятно? – Она подождала, пока он кивнет. – Все время помните, что курьер – работа серьезная. Не медлите, не отклоняйтесь от главной дороги. Не останавливайтесь помочь даме или джентльмену в беде – это самый старый трюк в учебнике для разбойников.
– Разбойников? 
У Мэтью заколотилось сердце и слегка свело живот. Он не учел того факта, что документ с денежной ценностью может привлечь внимание рыцарей – или же дам – с большой дороги.
– У вас есть пистолет? Шпага?
– Нет, – ответил Мэтью, несколько обескураженный. – Я ни тем, ни другим пользоваться не умею.
– Это нужно будет исправить, если  вы сегодня успешно справитесь. Что ж, быть может, так даже лучше. Если у вас нет опыта стрельбы или фехтования, то погибнуть при попытке будет как нечего делать. Просто все время смотрите по сторонам и, как я уже сказала, не останавливайтесь.
Наверное, понял Мэтью, у него на лице отразилось страдание, потому что миссис Герральд заговорила мягче:
– Я по натуре человек очень подозрительный, мне за каждым кустом мерещится заговор. Пусть вам будет известно: если вас ограбят, у вас на руках только копия, но на ней весьма ценная подпись и печать королевской палаты по земельным сделкам. С оригинала, естественно, можно будет сделать новую копию, хотя на повторение подписи и печати уйдут месяцы. Но отдавать за это жизнь не стоит. Вы готовы ехать?
Он не ответил – язык не очень слушался.
– Если у вас предчувствия, – сказала миссис Герральд, – можете вернуть конверт. Я дам вам денег на ужин и на стакан вина в таверне по вашему выбору, и будем рассматривать нашу встречу как упражнение в пустословии. Как вы решите?
– Часы я должен вернуть? – сумел спросить Мэтью.
– Да, и почистить их.
Он встал – в одной руке часы, в другой – опасный конверт.
– Я поеду.
Миссис Герральд осталась сидеть.
– В семь часов, – сказала она твердо.
Мэтью подумал: что будет, если его тело найдут только в восемь? Но заставил себя выпрямиться и вышел из гостиной.
– Погодите! Корбетт, постойте! Я к вам обращаюсь! – крикнул мистер Винсент, выходя из‑за своей конторки, но у Мэтью теперь были часы, а время никого не ждет.

Глава десятая

Мэтью двинулся в путь на среднего размера пегой кобыле по кличке Сьюви, которую брал из конюшни мистера Вайнкупа в прошлых деловых поездках. Кобылка передвигалась нога за ногу, но была послушна и никогда – как утверждал добродушный Вайнкуп, попыхивая трубкой, – никогда не сбрасывала всадника. Итак, верхом на Сьюви, держа в руках поводья и сунув ноги в стремена, с запечатанным пакетом во внутреннем кармане, застегнутом на пуговицу, Мэтью поехал по Бродвею на север, объезжая пешеходов, фургоны, тележки разносчиков, собак, гоняющих котов, которые, в свою очередь, гоняли кур, избегая выплескиваемых на улицу ночных горшков и помойных ведер и прочих предметов и явлений, которых следовало избегать.
Он жалел, что забыл взять шляпу, потому что начался еще один короткий дождик, который его промочил и снова сменился солнцем. Но, экономя время, Мэтью решил не заезжать к себе в гончарную.
Из конюшни он выехал почти в два тридцать. Была одна важная работа, которую надо было закончить в Сити‑холле, и еще надо было спросить у магистрата Пауэрса разрешения на поездку, хотя вторая половина дня у Мэтью была свободна, и он знал, что магистрат возражать не будет. Однако магистрата в кабинете не оказалось, и Мэтью оставил записку, закончил свою работу и бросился вниз по лестнице – где налетел на поднимавшихся ему навстречу главного констебля Лиллехорна и генерального прокурора Байнса.
– Привет, Мэтью! – У весельчака Байнса было выдающееся пузо, румяное лицо и аккуратная седая борода. – Куда так несемся?
– Здравствуйте, сэр. Простите, я спешу по делу.
– Тогда секунду. – Байнс протянул руку и положил на плечо Мэтью мясистую лапу. Лиллехорн попытался проскользнуть мимо, но места не было. – Две вещи. Я хотел с тобой поговорить насчет твоих предложений на собрании. Очень интересно и может быть полезно, и наверняка главный констебль их должным образом изучит. Я прав, Гарднер?
– Да, сэр! – неожиданно радостно отозвался Лиллехорн. – Я давно уже собираюсь их как следует рассмотреть.
– Отлично! – Такая была высшая похвала у генерального прокурора на все случаи жизни. Потом он слегка помрачнел, и голос, который мог вызвать в зале суда гром и землетрясение, сделался почти отцовским: – И насчет вчерашнего вечера. Ты оказался при этом трагическом событии. Гарднер мне описал всю картину, и я видел тело. Эти отметины вокруг глаз… очень тревожны, правда?
– Да, сэр.
– Я так понимаю, что наш весьма эксцентрический печатник, незаконно присутствуя при исследовании тела, снова употребил этот термин?
– Какой именно, сэр?
Мэтью отлично знал, что имеет в виду Байнс, но произносить это слово первым не хотел. Кроме того, он не был уверен, что Григсби «присутствовал незаконно». Разве что ночью, пока все спали, были внесены изменения в городской кодекс.
– Сам знаешь. – Байнс надавил на плечо Мэтью чуть сильнее. – Мы – все мы – в этом деле на одной и той же стороне, Мэтью. Мы – профессионалы. Мастера своего ремесла, в каком‑то смысле. Не думай, мы этого убийцу поставим перед судом. Но к сожалению, ничего хорошего не получается, когда Мармадьюк Григсби начинает в своем листке кричать на весь город… ну, тот термин, что там напечатан. Он вызывает беспокойство, из которого рождается страх, а страх порождает панику, а паника – неуверенность жителей в способности представителей закона их защитить. И ничего хорошего. Да?
– Да. То есть… нет. Я полагаю.
– Я считаю, что Григсби со своей газеткой – молодец. Люди должны иметь возможность прочесть о прибывающих кораблях, грузах, о развитии Нью‑Йорка, о жизни общества, ну и… да, конечно, даже о мелких непорядках на улице, которые приходится терпеть всякому уважающему себя городу. – Байнс замолчал, и холодные синие глаза приготовились метнуть молнию в сопровождении горлового грома. – Но нельзя позволять ему – и мы не позволим! – превращать этого убийцу в мрачную тайну, когда это просто псих, к тому же наверняка уже покинувший город.
– Простите, сэр, – возразил Мэтью, – но таково было мнение после убийства доктора Годвина. Как видите, оно оказалось неверным.
– Сейчас  мы еще не знаем, верно оно или неверно. Я не говорю, что Григсби не должен упоминать об этом происшествии. Нужно быть дураком, чтобы не знать, что весь город об этом говорит, но мы должны управлять  общественным мнением, Мэтью. На благо самого общества. Если Григсби поднимет крупную волну, чем это кому поможет? Ты согласен?
Мэтью не знал, соглашаться или нет. Но ответил он так:
– Одна вещь мне известна, которая очень послужит на благо общества: деятельно расследовать убийство и найти виновного прежде, чем он…
– Тесс! – Байнс приложил к губам массивный палец. – Мы ведем  расследование, в этом можешь не сомневаться, и мы найдем этого психа, если он достаточно сумасшедший, чтобы оставаться в Нью‑Йорке.
Какие‑то фальшивые нотки прозвучали в этой музыке, но Мэтью не стал докапываться. Он перенес свое внимание на главного констебля:
– Один вопрос к вам, сэр: вам удалось допросить преподобного Уэйда и доктора Вандерброкена?
– Удалось, если вам действительно нужно это знать.
– Могу я спросить, чем они объяснили свое поспешное исчезновение?
Лиллехорн посмотрел на Байнса взглядом, в котором ясно читалось: «Видите, каких дураков мне приходится терпеть?» Потом перевел взгляд на Мэтью и сказал с намеком на пренебрежение:
– Достопочтенный проповедник шел по делам своей церкви. Достопочтенный доктор спешил к больному. Они были оба на южной стороне улицы и услышали крик Филиппа Кови – как вы услышали его с северной стороны. Каждый из них извинился, что не остался ждать констебля, но у каждого из них было срочное дело. У каждого свое.
– У каждого свое? – повторил Мэтью.
– Я, кажется, ясно сказал. Вам что, слуховой рожок нужен?
– Простите, но вы спросили, какое  именно было дело церкви и кто  был этот пациент?
– Не спросил, потому что я с уважением отношусь к этим джентльменам и их объяснения меня удовлетворили. Дальнейшая назойливость была бы оскорбительной,  а в случае преподобного Уэйда – даже греховной.  Подумайте сами, Корбетт! – Он снова попытался протиснуться мимо Байнса: – Сэр, нам не пора?
Байнс отпустил плечо Мэтью. Смахнул с его лацкана воображаемую соринку.
– Поговори со своим другом, ладно? Поговори как его друг – и как мой, идет? Да? Ну и отлично! – широко улыбнулся он.
Направляя кобылу вверх на бродвейский холм, мимо гончарной и в пышный зеленый лес, Мэтью все думал о словах «у каждого свое». И это было странно, потому что он отчетливо помнил слова преподобного Уэйда, сказанные доктору Вандерброкеру: «Мы вынуждены его покинуть».
Он ошибся, или же эта фраза все‑таки значила, что проповедник и доктор идут по одному и тому же  делу?
Докторский саквояж стоял на земле. И вроде бы под плащом у доктора была ночная рубашка, что также говорило о срочности. Но если они двое шли вместе, почему было просто не сказать это Лиллехорну?
Конечно, от губ до ушей дорога дальняя, и Лиллехорн вполне мог не так понять их ответ, или же они не расслышали вопроса. Но все равно очень, очень странно.
А насколько это серьезно – служителю Божьему произносить ложь?
Мэтью пришлось вытряхивать все вопросы из головы. Какая, в конце концов, разница? Он ни на миг не предполагал, что доктор или преподобный имеют к убийству хоть какое‑то отношение. Как сказал Лиллехорн, они случайно оказались на южной стороне улицы, когда услышали крик Кови.
«Мы вынуждены его покинуть».
Что‑то тут не сходится, думал Мэтью. И ему было очень неприятно, что не сходится, потому что теперь ему после возвращения в город придется говорить с преподобным Уэйдом и с доктором Вандерброкеном. Хотя бы во имя ясности.
Остались позади последние дома Нью‑Йорка. За окраиной города виднелись поля и сады, каменные заборы, пастбища с коровами. Он проехал мимо старой ветряной мельницы и холма Коммон‑хилл, потом выехал на Бостонскую почтовую дорогу, огибающую широкий и глубокий пруд Коллект‑понд слева и густой лес справа, спускающийся по склону вниз к реке.
Дождики, к счастью, прибили пыль на дороге, которая и близко не была так изрыта, как злополучный путь из Чарльз‑тауна в Фаунт‑Ройял, но все равно была бы кошмаром инженера‑строителя. Мэтью подумал, что одной из самых изматывающих работ в колонии должна быть работа кучера, гоняющего кареты между Нью‑Йорком и Бостоном, когда чувствуешь, как рытвины и ухабы буквально вышибают из‑под тебя колеса. Но опять‑таки эта дорога была хорошо наезжена местными фермерами и обитателями больших имений дальше к северу, и не только как дорога на Бостон, но еще и на Ист‑Честер и Нью‑Рочель.
Дорога шла по холмам, с большими участками дикого леса между фермами. Здесь тоже, как и в колонии Каролина, местами нависали над дорогой массивные сучья, узловатые ветви деревьев, бывших старыми уже во времена Генри Хадсона. Иногда впереди выскакивал на дорогу олень, темные стайки насекомых кружились над болотными бочагами и светлыми ручьями, журчащими среди гладко обточенных камней. И так же, как в Каролине, не оставляло ощущение, что за тобой все время следят глаза индейцев; но для белого увидеть индейца, если он того не хочет, – почти невозможно. Набухли тучи, брызнул дождик, тучи разошлись и солнце хлынуло на дорогу, преломленное в многотысячной листве над головой.
Мэтью перевел кобылку на шаг, надеясь через какое‑то время снова пустить ее рысью. По его расчетам, отсюда до сужения дороги было около получаса езды, а на этом сужении, отмеченном грудой белых камней, от Почтовой дороги отходила влево другая, петляющая по многочисленным имениям, принадлежащим или принадлежавшим когда‑то голландским поселенцам. Там он пустит кобылу полной рысью и оставшиеся четыре мили сделает минут за сорок. Ему было интересно, зачем бы человеку жить в такой глуши за столько миль от города, но, насколько он мог понять, эти люди владели предприятиями – такими, как каменоломня и лесопилка де Конти, – требующими и места, и ресурсов. Он понимал, что где‑то неподалеку виноградник и винный завод, но пока их еще не видел. Это были крутые и бесстрашные люди – они жили так, будто им плевать, если индейцы нагрянут в гости. Но без людей бесстрашных Нью‑Йорка бы не было вообще.
Лес пронизывали лучи солнца, уже опустившегося ниже. Впереди дорога сворачивала вправо, огибая чащу. Громкое пение птиц внушало спокойствие, хотя с запада доносился отдаленный гром. Иногда над голубой дымкой вздымались отвесные зеленые стены. Мэтью очень не хотелось попадать под настоящий ливень, но даже если он промокнет, пакет хорошо защищен.
Дорога свернула влево, поднимаясь на холм. На гребне холма она уходила вниз и опять вправо, будто играя и капризничая. Мэтью направил Сьюви за поворот и увидел ветви дуба, нависшие над дорогой, как древесный свод зеленого собора.
Отсюда дорога шла прямо и ровно. Тут как раз неплохо будет пустить Сьюви рысью, решил он, но не успел додумать до конца, как из чащи вырвались три перепелки, пролетев мимо, словно стрелы, а за ними в треске сминаемых кустов на дорогу выскочил крупный гнедой конь с белой звездой на лбу.
На этом мускулистом животном сидел человек в черной треуголке с вороньим пером за алой лентой, в белой рубашке с рюшами, темно‑синем сюртуке и белых панталонах. К несчастью, как заметил Мэтью, это был отнюдь не спортсмен, выехавший покататься, поскольку нижнюю часть его лица скрывал темно‑синий платок, а ствол пистолета, направленного прямо на Мэтью, был длиной почти в локоть. Первая лихорадочная мысль – ударить Сьюви каблуками в бока и броситься прочь как дьявол, которому задницу припекли, – вылетела у Мэтью из головы быстрее, чем вспугнутая перепелка.
– Держи лошадь! – скомандовал разбойник, когда Сьюви задрожала в тревоге и стала перебирать ногами.
Мэтью послушался, сжал лошадь коленями, одновременно как можно более плавно натягивая поводья. Сьюви заржала и зафыркала, но подчинилась всаднику. Разбойник подъехал ближе, положив ствол себе на колени. У Мэтью сердце колотилось так, что уши, казалось, подергиваются в такт.
– Не выпуская поводьев, сойди с коня, – последовал приказ.
Когда Мэтью замешкался – он просто был несколько ошеломлен этим внезапным нападением, – разбойник приставил дуло к его колену.
– Я тебя, молодой человек, убивать не буду. – Голос прозвучал хрипло и низко, но с едва заметными интонациями человека из хорошего общества. – Если не будешь слушаться, я отстрелю тебе колено. По этой дороге часто ездят, и часа через три‑четыре какой‑нибудь фургон тебя подберет.
Мэтью слез с кобылы, не выпуская поводьев.
Разбойник тоже спешился, и стало видно, что это здоровеннейший широкоплечий мужчина дюйма этак на три выше шести футов. Под треуголкой виднелись седые виски, верхняя часть морщинистого лица, переносица выдающегося носа и глубоко посаженные глаза, как смоляные ямы. Левую черно‑седую бровь пересекал жуткого вида зазубренный шрам.
– Что у тебя есть? – спросил разбойник, приставляя ствол к левому уху Мэтью.
– Ничего.
Больше ничего он сказать не смог, хотя знал, что надо овладеть собой.
– И почему это все  так говорят? Но нет, не все. Некоторые умоляют меня взять их деньги – когда я простреливаю им ухо. Хочешь вторую попытку на тот же вопрос?
– У меня есть немного денег.
– Вот! От «ничего» к «немного» – уже лучше! Некоторый прогресс. Еще чуть‑чуть – и ты у нас будешь богаче Мидаса. И где же твои сиротские крохи?
– В седельной сумке, – ответил Мэтью, но с очень большой неохотой, потому что знал, что там еще. Ему казалось, что из дула пистолета слышится шум океана.
– Открой.
Разбойник взял поводья Сьюви и отступил.
Мэтью попытался выиграть время, развязывая кожаные ремни, но разбойник сказал:
– Я все равно заберу все, что у тебя есть, так что не валяй дурака. – Когда Мэтью открыл сумку, разбойник велел: – Сойди с дороги.
Мэтью шагнул в высокую траву.
Рыцарь большой дороги подошел, полез в сумку, вытащил коричневый кожаный кисет‑бумажник и – о позор!  – только что подаренные часы.
– Красиво блестят, – отметил разбойник. – Спасибо, мне они очень нравятся. – С отработанной ловкостью часы исчезли в его сюртуке. После чего он развязал бумажник, и видимая часть лица скривилась в злобной гримасе.
– Ты чем промышляешь? Профессиональный нищий? Откуда у тебя серебряные часы богача и кошелек бедняка?
– Таково мое положение, – ответил Мэтью. – Часы не мои.
Разбойник спокойно посмотрел на него, еще раз заглянул в пустую седельную сумку, потом так хлопнул Сьюви ладонью по крупу, что та завизжала жеребенком и бросилась вперед, выкатив от ужаса глаза и прижимая уши. Кобыла пустилась по дороге галопом в сторону имения де Конти, а Мэтью показалось, что гнедой конь прыснул, и этот звук можно было сравнить только с человеческим смешком.
Сам он медленно выдохнул воздух. Сейчас он был по уши в… в том, во что его ткнули лицом позавчерашним вечером.
– Расстегни сюртук, – последовал приказ.
Мэтью инстинктивно схватился за внутренний карман и тут же отдернул руку, будто обжегся.
– Расстегнись. – Разбойник подошел к Мэтью почти вплотную. Смоляные ямы глаз поблескивали, ствол пистолета лежал у него на плече.
– У меня ничего больше…
В следующую секунду куртку на нем рванули, пуговица изнутри отлетела, и чужая рука вытащила пакет раньше, чем пуговица упала в траву. Грабитель проверил вторую сторону куртки, нет ли там еще пакета, не нашел и обыскал жилет. Карманчик был пуст, карман панталон – тоже, и потому разбойник отошел на два шага и стал рассматривать пакет, повернув его печатью к себе.
Мэтью шагнул вперед. По его лицу стекал жалящий пот. Тут же все внимание грабителя обратилось на него, а дуло пистолета оказалось возле его ноздри.
– Послушайте, – сказал Мэтью почти срывающимся голосом, – там ничего для вас нет. Там официальные документы. Поправки к контракту, для вас они бесполезны. Пожалуйста, отдайте их мне и отпустите…
Глядя на Мэтью без малейшего сочувствия, разбойник сломал печать – осколки сургуча полетели в траву. Он отступил на шесть шагов, по‑прежнему держа Мэтью под дулом пистолета, вытащил документ, развернул и взглянул на него. На обороте пергамента ничего не было написано, но на лицевой стороне было, очевидно, что‑то, заинтересовавшее бандита – даже под платком стало заметно, как он улыбнулся по‑волчьи.
– Ну‑ну, – сказал он. – Тут несколько очень приятных подписей. У меня в Бостоне есть друзья с редким каллиграфическим даром. Им это интересно будет увидеть – как по‑твоему?
Мэтью закрыл глаза ладонью. Потом его рука медленно сползла и закрыла рот, взгляд застыл.
Разбойник смял конверт, бросил его на дорогу, сложил документ и убрал к себе в карман.
– Благодарю вас, молодой человек. Вы сегодня устроили праздник бедному бродяге. – Он сунул пистолет в кобуру на поясе, взял поводья, запрыгнул на своего гнедого плавным, рассчитанным движением. Снова на западе заговорил гром, и грабитель прислушался, наклонив голову.
– Я бы не стал на вашем месте терять здесь время, – посоветовал он. – Тут может оказаться небезопасно.
Повернув своего коня, разбойник поскакал в сторону Бостона. Он издевательски приподнял шляпу, конь так же издевательски махнул хвостом – и оба скрылись.
Мэтью прислушался к пению птиц. Воздух был наполнен теплом, вокруг стояли красивые деревья, солнце заливало мир своей щедростью.
Просто чертовски хороший день.
Выждав какое‑то время, Мэтью галстуком вытер пот со лба и остался стоять, глядя на лежащий посреди дороги смятый конверт. Посмотрел на юго‑запад, в сторону Нью‑Йорка, потом опять на конверт.
Интересно, подумал он.
Конверт он поднимать не стал. Абсолютно бессмысленно.
Он повернул на северо‑восток и пустился в путь, сперва довольно неспешно, потом постепенно прибавил шагу. Идти, конечно, было далеко, и он не хотел измотаться за дорогу, но некоторая скорость была необходима. Возможно, впереди окажется Сьюви, пасущаяся среди травы – так он надеялся.
Шагая по дороге, он отмечал не только то, что впереди, но и оглядывался, нет ли чего сзади, готовый в любую минуту прыгнуть в подлесок.
Он снова шагал один, но спутником ему была его собственная целеустремленность.

Глава одиннадцатая

Предвечерние тени ложились на Манхэттен, окрашивая лесистые холмы золотом и темной зеленью.
Усталый, но столь же целеустремленный, Мэтью прошел последние – по своим ощущениям – четверть мили петляющей лесной дороги и впереди увидел сквозь деревья каменную стену в половину человеческого роста – границу имения де Конти. Ведущую к дому дорожку, неразличимую издали за густой листвой, закрывали железные ворота. Мэтью свел Сьюви с дороги в лес, радуясь, что нашел ее в яблоневом саду за полмили от места, где ее шлепнули по крупу. И еще он радовался, что кобыла покорно подчинилась ему после такого грубого обращения.
Теперь предстояло свести счеты.
Он тихо сказал Сьюви: «Тпру, девочка!» – и натянул поводья. Потом спешился и отвел кобылу глубже в лес, чтобы не было видно с дороги. Привязав ее к дереву, он дал ей яблоко из своей сумки и отправился в путь.
Лучше не через ворота, решил он. Скорее всего они заперты и стоит поискать иной путь внутрь.
Он прошел вдоль стены, помня, что дом де Конти стоит на приличном расстоянии от дороги и окружен тюльпановым садом, который был гордостью миссис де Конти.
Через несколько минут Мэтью перемахнул стену, зверски измяв свой лучший сюртук, и, оказавшись среди ухоженных кустов, притаился, подумав, что если имение мистера Хадсона Грейтхауза охраняет мастиф или волкодав, то дай бог отделаться измятым костюмом. Однако ни лая, ни рычания слышно не было, и к нему не бежала клыкастая тварь, так что Мэтью поднялся – очень осторожно – и пошел дальше по тихому травянистому райскому садику, где в море цветов плавали бабочки, по разровненной дорожке, усыпанной гравием, мимо колодца, сложенного из плитняка. По пути он отметил, что имение содержится в большом порядке. Когда он вышел к холмику, где паслись четыре овцы, стало понятно, почему трава так аккуратно подстрижена.
Мимо овец и дальше, к центральному зданию, окруженному мощными дубами и, насколько Мэтью помнил, выходящему другой стороной к реке. Это здание явно построил богатый торговец, занимающийся добычей камня: два этажа, сложенные из темно‑ и светло‑коричневых, камней под серой шиферной крышей. Наверху высился выкрашенный коричневым купол, увенчанный медным флюгером в виде петуха. Дерево огромной парадной двери имело цвет крепкого чая, а рядом с дверью висел молоток размером с голову давешнего разбойника.
Мэтью помнил амбар и каретный сарай позади дома, и помнил, что со стороны реки есть еще один сад, где и проходила вечеринка. Когда‑то тут были еще и двери со стеклянными панелями, ведущие в кабинет, где мистер де Конти распространялся о различных сортах пиломатериалов. Вот этот служивший тогда учебным классом кабинет и стал теперь предметом интереса Мэтью. Обходя дом сзади, пробираясь к цели кружным путем, он услышал далекий звон металла и понял, что кто‑то только что открыл ворота.
Надо спешить! Он быстро обошел коновязь в тени замшелого дуба и подумал, что если придется еще совершать такие походы, надо будет купить другие сапоги. В этих он стер себе ноги до крови.
Со стороны реки, внизу довольно‑таки крутого склона поблескивала вода, а за ней, на том берегу – девственный лес. Мэтью нашел знакомую двустворчатую дверь. Да, закрыта. Но нет, не заперта. Медная ручка поддалась осторожному нажатию. Вход закрывала темно‑красная портьера. Она мешала посмотреть, что внутри, но придется рискнуть. Мэтью открыл двери, развел портьеры, шагнул в кабинет – пусто – и закрыл за собой дверь.
В обшитой темными панелями комнате стояли книжные полки, письменный стол с перьями и чернильницей, кресло у стола и еще два кресла. На спинке одного кресла висела на кожаной перевязи рапира с белой как кость рукоятью, с неукрашенной металлической гардой и головкой эфеса. Рабочее оружие, подумал Мэтью. На дальней стене комнаты, рядом с дверью, болтался на крюке мужской плащ.
Он услышал голоса, приближающиеся с другой стороны, подумал, что разумно будет отойти за портьеру и встать там настолько тихо и неподвижно, насколько позволит господство разума над нервами.
– …к сожалению, да, – говорил приглушенный мужской голос. – Он его так легко выдал… – Дверь открылась, голос зазвучал ясно. – Он фактически показал мне, где пакет.
– Это как? – спросил женский голос. Его обладательница вошла следом за мужчиной.
Мэтью не сдержал улыбки. Похоже, миссис Герральд не будет сегодня в семь часов в гостинице «Док‑хаус‑инн».
– Он дотронулся  до кармана, – пояснил разбойник, уже голосом не ворона дорог, а английского джентльмена. – Снаружи, вот так. – Он показал миссис Герральд это движение. – Более того, когда я взял у него пакет, он мне сказал,  что там. То есть совершенно потерял присутствие духа.
Мэтью хотелось сказать, что лучше потерять присутствие духа, чем колено, но он предпочел сделать свой выход эффектным. Он откинул портьеры, шагнул вперед…
Миссис Герральд, успевшая снять шляпку для верховой езды, изумленно вскрикнула. В следующую секунду предполагаемый разбойник – каков бы ни был его маскарад, а мужчина он был крупный – среагировал так быстро, что Мэтью назвал бы это невозможным, если бы не видел своими глазами. Шипение выхватываемой из ножен стали, яркая вспышка солнца дугой по стенам – и острие тридцатидюймовой рапиры уперлось Мэтью в горло, в средоточие его жизни.
Он замер. И человек с рапирой тоже превратился в статую, как и миссис Герральд, – но оружие на волосок не шевельнулось.
– Я сдаюсь, – сказал Мэтью, поднимая руки вверх ладонями от себя.
– Бог мой! – загремел этот человек, сотрясая стеклянные панели дверей. – Ты с ума сошел? Я же мог тебе горло насквозь проткнуть!
– Я благодарен вам за вашу нерешительность в этом смысле. – Мэтью попытался сглотнуть слюну и обнаружил, что при этом его кадык подвергается опасности. – У меня пакет для мистера Хадсона Грейтхауза.
– Пакет?  Что вы такое…
– Мистер Грейтхауз, – спокойно перебила его миссис Герральд, – пожалуйста, уберите ваш клинок от горла нашего курьера.
Она была еще бледна, но некоторое веселье уже вернулось в ее глаза, и Мэтью подумал, что она вопреки всему, что рассказывал ей Грейтхауз, поняла его трюк.
Рапира опустилась, но Грейтхауз продолжал держать ее в руке, не вкладывая в ножны. Мэтью счел это своего рода комплиментом. На грубом лице с орлиным носом застыло оглушенное и смущенное выражение – Мэтью видал такое у пассажиров кораблей, шесть месяцев проведших в море, когда они выходили на причал – и вдруг под ногами у них ничего не качалось.
– Могу я вручить вам пакет? – спросил Мэтью.
– Я его и так уже взял! – рявкнул Грейтхауз.
– Да, сэр, но… нет, сэр. Вы действительно взяли пакет. Но не тот, что надо было. – Мэтью скинул с себя сюртук, засунул руку за спину под жилет и вытащил пакет, спрятанный между рубашкой и поясом штанов. – Я прошу прощения, – сказал он, передавая конверт. – Он несколько промок от пота.
Грейтхауз перевернул пакет и увидел красную сургучную печать с буквой «Г».
– Не может быть! Я сам сломал эту печать на пакете, который у него вынул из кармана!
– Да, сэр, на том пакете действительно была печать. Настоящая печать чуть светлее, чем сургуч из кабинета магистрата Пауэрса, где я работал, перед тем как уйти. Но я не ожидал здесь затруднений. Я думаю, миссис Герральд, что вы свои конверты купили там же, где покупает их весь Сити‑холл: в писчебумажном магазине мистера Эллери на Квин‑стрит. Если даже и нет, конверты примерно одинаковые по размеру. – Он посмотрел на миссис Герральд, на Хадсона Грейтхауза. – Конечно, я не мог сделать дубликат правильной печати, – продолжал он, получая большое удовольствие от их молчания, – поэтому мне пришлось отвлечь внимание бандита… гм… мистера Грейтхауза, чтобы он не слишком ее рассматривал, перед тем как сломать. Но тут, если бы он увидел, что на печати нет буквы «Г» и как‑то выдал бы свою реакцию, он бы себя разоблачил еще до того, как прочел официальные подписи на чистом листе бумаги.
– Правда?  – У миссис Герральд в глазах сверкали искорки. Она явно наслаждалась представлением.
– Да, мадам. Его шесть шагов назад – этого должно было хватить, чтобы я не заметил, что на бумаге ничего не написано, но я и так это знал. – Тогда, на дороге, Мэтью с трудом сдержал смех и ему пришлось прикрыть рот рукой, пока «разбойник» читал «подписи» и похвалялся своими «друзьями из Бостона», умеющими их подделывать. Это должны были быть потрясающие специалисты – подделывать подписи, которых нет.
– А откуда вы знали, что я не настоящий разбойник? – спросил Грейтхауз. – Откуда вы знали, что я не проломлю вам голову, увидев чистый лист бумаги?
Мэтью пожал плечами:
– А я и не знал. Но у вас был мой кошелек и мои часы. С чего бы вам тогда так злиться из‑за ерунды?
Миссис Герральд кивнула:
– Предварительная подготовка с конвертом и сургучом. Очень разумно. Отвлекающий маневр – рука на кармане. Тоже очень разумно, но мистер Грейтхауз не должен был поддаться на этот старый трюк. Еще что‑нибудь?
– Да, мадам. Факт, что вы приедете, был совершенно ясен. Мистер Грейтхауз бросил разорванный конверт на дорогу, давая знак, что игра сыграна – на случай, если я далеко уйду искать лошадь и мы с вами разминемся на моем предполагаемом пути в город.
– Верно. Все верно. Кроме одного узелка, молодой человек. Мистер Грейтхауз, не вскроете ли вы ваш пакет?
Грейтхауз сломал печать и разорвал конверт. В углах его губ мелькнула улыбка.
– Ага, – сказал он. – Я вижу, пришли дополнения к договору.
Он держал в руке официальный пергамент, написанный широким быстрым почерком и подписанный полудюжиной крупных подписей.
– Они прибыли с почтой на корабле за два часа до моей встречи с мистером Корбеттом, – сообщила миссис Герральд, все еще обращаясь к Грейтхаузу. – К сожалению, я не могла вам вовремя сообщить, что наш курьер будет защищать настоящий  и очень ценный документ.
Мэтью опустил глаза к дубовым половицам и ощутил кислый вкус сегодняшней трески в «Золотом компасе».
– Я их подпишу сейчас, пока они здесь.
Миссис Герральд взяла документ, села за стол, обмакнула перо в чернила и аккуратным почерком написала свое имя под другими именами.
– Так это ваш  дом? – спросил Мэтью.
– Да. Тут еще есть некоторые вопросы землевладения, но они все будут улажены, как только документ вернется в Лондон. – Она улыбнулась Мэтью: – На почту я его отвезу сама.
– Ты меня обставил, мальчик! – громыхнул Грейтхауз. От его дружеского хлопка по спине Мэтью показалось, что он сейчас вылетит кувырком в сад. «Рразбойник» улыбался, показывая зубы, будто вырубленные в каменоломне де Конти. – Отличная работа!
Когда Мэтью снова смог дышать, он сказал:
– Простите, миссис Герральд, но если по вашему плану я должен был быть ограблен на дороге и лишиться пакета… какой был в этом смысл?
Еще минуту она аккуратно складывала пергамент. Потом подняла глаза на Мэтью, и он прочел там новую оценку. Некоторое уважение, быть может.
– Я знаю вашу историю от магистрата Пауэрса. Знаю ваши мотивы в фаунт‑ройяльской истории, знаю вашу волю к успеху. Чего я не знала – это как вы реагируете на неудачу.
Она встала и оказалась с ним лицом к лицу.
– Будучи работником агентства «Герральд», вы изо всех сил будете стремиться к успеху – и несмотря на это, много раз терпеть поражение. Так устроен этот мир и такова правда жизни. Но когда вы снова найдете свою лошадь, куда вы поедете – вперед или назад? Вот это я хотела знать. – И она протянула ему руку: – Добро пожаловать.
Мэтью понял, что стоит на судьбоносном перепутье, причем таком, где дорогу нужно выбирать обдуманно. Если стычка с фальшивым разбойником будет из всего этого самым худшим, то хорошо, но все же он счел сегодняшнее происшествие легкомыслием, учитывая опасность подобного рода занятий. Да, ради возможности применить свой разум и интуицию, ради той карьеры, которая началась, когда магистрат Вудворд забрал его из приюта, ради того, чтобы найти себе место в этом буйном и яростном мире, – разве не стоит хотя бы попробовать?
Стоит, решил он, хотя знал об этом еще тогда, когда выезжал из города на Почтовую дорогу.
Стоит.
Он принял руку миссис Герральд и сразу же получил очередной дружеский хлопок по спине от Хадсона Грейтхауза. Мэтью подумал, что еще одно поздравление он может и не пережить.
– Вы остаетесь на ужин, – объявила миссис Герральд. – Мистер Грейтхауз приготовит свое знаменитое ирландское жаркое из говядины и эля. Я полагаю, ваша лошадь где‑то здесь неподалеку, и потому предлагаю вам въехать сюда как полагается, напоить лошадь и поставить ее в сарай. Ключ от ворот на крюке возле передней двери. – Она жестом послала его вперед: – Идите.
С приближением сумерек грозовые тучи росли и мрачнели, и наконец игривые дневные дождики превратились в сплошной ливень. Он стучал в окна дома миссис Герральд, а внутри горели свечи, и Мэтью сидел за полированным каштановым столом и понимал, что жаркое мистера Грейтхауза славится не столько мясом, сколько элем, который наливали туда из пивоваренного жбана. Мэтью ел немного, а миссис Герральд еще меньше, но Грейтхауз осушил еще кружку эля вдобавок к тому, что был у него в тарелке, и это никак на нем не сказалось, только появилась склонность заполнять своим голосом всю комнату.
Мэтью никто прямо не говорил, но по наблюдениям, по их разговорам о разных вещах – состоянии города, новом губернаторе, главном констебле и прочем, он заключил, что они… да, работодательница и работник, конечно, но что‑то еще общее и сверх того. Не личное, а скорее профессиональное… какое же слово подобрать? Порыв, быть может? Целеустремленность? Их глубокое уважение друг к другу было очевидным и первостепенным, проявлялось в строе их речи и ответах на замечания друг друга, но опять‑таки что‑то было здесь большее, чем уважение. У Мэтью возникало впечатление, что Грейтхауз – «правая рука» миссис Герральд, так сказать, и может быть, даже второй человек в агентстве. В любом случае она внимательно слушала, когда он говорил, а он так же внимательно слушал ее, и Мэтью понимал, что это не просто взаимная любезность профессионалов, а глубокий союз родственных умов.
Грейтхауз глушил свой эль и рассуждал, как они с миссис Герральд пытались выбрать между двумя подходящими точками размещения конторы: либо Стоун‑стрит, либо Нью‑стрит, а Мэтью разглядывал их обоих и гадал, какое у них может быть прошлое. Грейтхауз сидел, закатав рукава белой рубашки до локтей, убрав седые волосы в завязанный черной лентой хвост, и вполне мог сойти за школьного учителя, рассказывающего что‑нибудь из геометрии. Но было в нем и что‑то военное – то есть, подумал Мэтью, в голосе его есть какой‑то оттенок уверенности и непререкаемости, необходимый для команд на поле битвы. Конечно, его телосложение и быстрота свидетельствовали об активной жизни, как и неровный шрам через левую бровь и умелое обращение с рапирой. И еще у него был один красноречивый признак человека, серьезно работающего клинком: правое предплечье толще левого.
С виду он похож на человека, притворяющегося более неотесанным, чем он есть на самом деле, решил Мэтью. Иногда Грейтхауз тянулся за салфеткой промокнуть рот – и будто сам себя одергивал, чтобы этого не сделать, а иногда все‑таки делал, увлеченный разговором. Человек с хорошими манерами, исполняющий роль человека из простонародья. Мэтью подумал, не аристократ ли он, воспитанный среди богатства, который по тем или иным причинам почувствовал, что ему уютнее при свете меньшей свечи. Возраст его Мэтью определил лет в сорок пять – пятьдесят. Быть может, он чуть моложе миссис Герральд.
И он явно мог говорить долго, раз уже начал.
– Вы знаете, – спросил он, – что мы рядом с тем местом, откуда этот остров получил свое название? Сюда первые поселенцы принесли кувшины с бренди для индейцев, и потом был церемониальный пир. А когда поселенцы спросили, как называется остров, индейцы родили название на месте: Манахактантенк. На их наречии это значило: «Место, где все надрались допьяна».
Он поднял кружку с элем:
– За Манахактантенк! – провозгласил он и осушил кружку.
К концу ужина, когда наступила полная темнота, а дождь продолжал стучать в окно, миссис Герральд сказала:
– Мэтью, мне нужно узнать ваше мнение об одной вещи. Минутку.
Она встала – как и два ужинавших с нею джентльмена – и оставила их ненадолго. Когда она вернулась, то принесла – весьма неожиданно для Мэтью – очень знакомый ему предмет.
Она снова села и положила на стол экземпляр – смазанный, бракованный и выброшенный, но все еще читаемый экземпляр «Кусаки».
– Меня очень интересует этот лист. И я хотела спросить, знаете ли вы печатника.
– Знаю. Его зовут Мармадьюк Григсби. Я даже помогал ему набирать текст и крутить пресс.
– Человек многих профессий, похоже, – заметил Грейтхауз, поедая очередную порцию своего жаркого.
– Я помогаю другу, только и всего. Но в чем состоит вопрос?
– Я просто хотела бы знать, сколько экземпляров он печатает и когда будет следующий выпуск. Вы не знаете?
– Я думаю, что вот этого мы напечатали триста копий. – И мышцы его плеча, прижимавшие проклятый пресс рычагом, вспомнили сейчас все эти шестьсот сторон (лицевая и обратная) – по пятнадцать секунд на каждый экземпляр. – По моим предположениям, мистер Григсби желает в ближайшие дни отпечатать и следующий выпуск.
– Хоть мы все еще ведем переговоры о конторе, но нам стоило бы попросить вашего друга дать о нас извещение. Что‑нибудь не кричащее, конечно. Что‑нибудь вроде того, что вскоре откроется агентство «Герральд», и наша специальность – поиск… – она задумалась, – того, что было потеряно. И поиск ответов на деликатные вопросы.
– Хотел бы я видеть ответ вот на это. – Грейтхауз здоровенной ручищей приложил салфетку к уголкам рта по очереди. – Фермер Джонс хотел бы знать, почему его дочь Лави приходит на обед с сеном в волосах.
– Для начала нужно начать, – слегка пожала плечами миссис Герральд. – Верно ведь? – спросила она у Мэтью.
– Так, – согласился он, – но мне действительно интересно, почему вы выбрали именно это место и это время. Я понимаю, что через Нью‑Йорк проходит много ценных грузов и здесь много богатых людей с ценным имуществом. Но все‑таки Нью‑Йорк – не Лондон. И я могу удостоверить, что здесь преступный элемент далеко не подавил систему юстиции. – Он поймал себя на том, что повторяет утверждение главного констебля Лиллехорна. – Почему все же именно Нью‑Йорк?
Миссис Герральд пристально посмотрела ему у глаза, и при ровном пламени свеч Мэтью прочел в ее взгляде такую безмятежную уверенность и целеустремленность, что даже как‑то непривычно было видеть подобное у женщины. И подумал: не так ли чувствуют себя люди в присутствии королевы Анны, ощущая ту же эманацию хладнокровной силы воли, что исходит и от Кэтрин Герральд? Ему даже пришлось чуть отклониться на спинку стула – такова была сила ее взгляда, почти физическая.
– Что ж, ты сам напросился. – Грейтхауз встал. – Стакан вина?
– Нет, спасибо.
– Тогда я себе налью. Не обращайте внимания.
Он затопал в глубь дома.
– Мэтью, – сказала миссис Герральд, не отводя глаз, – наш город – Нью‑Йорк.
– Да, мадам, именно в нем мы и находимся.
– Я не то имею в виду. Нью‑Йорк – это город, который нам и нужен. Тот самый. Я слежу за колониями. Со всеми их городами в Массачусетсе, Пенсильвании, Виргинии и Каролине. Я знакома со всеми докладами, поступающими из Нового Света в Старый. Цифры переписей. Портовые книги. Кредиты и платежи с международными марками, передаваемые людьми королевы. У меня друзья на самом верху и в самом низу, и они мне говорят то, что я уже сама знаю: Нью‑Йорк – тот самый  город.
– Извините, – сказал Мэтью, чувствуя себя тупицей, – но я не успеваю за вашей мыслью.
– Будущее, – терпеливо пояснила она, – здесь. В Нью‑Йорке. И пожалуйста, поймите меня правильно. Бостон будет великим городом, и Филадельфия тоже. Даже Нью‑Рочелль, вероятнее всего, и Оранжбург тоже. Но я смотрю на Нью‑Йорк и вижу необычайный город, которому не будет равных на побережье. Да, Бостон растет как на дрожжах, но климат там суровый, и там по‑прежнему правят пуритане. У Филадельфии есть потенциал международного порта, но там Свободное общество торговцев обанкротилось двадцать лет назад, и с ней непонятно что будет. В Нью‑Йорке голландцы создали очень организованную систему международной торговли, и она досталась нам, англичанам, вместе с колонией. Я думаю, на самом деле голландцы вздохнули с облегчением. Теперь они могут зарабатывать деньги как деловые партнеры, а не тратить их на содержание колонии.
– Понимаю, – сказал Мэтью, хотя и ждал, когда она перейдет к выводу.
Она дала ему этот вывод:
– Нью‑Йорк – вероятный будущий деловой центр всех английских колоний в Новом Свете. Да, сейчас тут особенно не на что смотреть, хотя у города есть свое… очарование. Однако я уверена, что через десять лет, или двадцать, или тридцать, сколько там понадобится… этот город вырастет так, что осмелится соперничать с Лондоном.
– Соперничать с Лондоном?  – Мэтью чуть не расхохотался, но сумел сдержаться и не выразить этого лицом. – Я согласен, что город обладает определенным потенциалом, но Нью‑Йорку очень далеко до соперничества с Лондоном. Половина улиц еще даже не мощеная!
– Я не сказала, что это будет завтра. Лондон родился на рассвете времен, если послушать баллады, которые распевают на Голдинг‑лейн. Но Нью‑Йорк дождется своего времени, и здесь будут составляться и теряться состояния, пусть даже половина улиц немощеная.
Мэтью задумчиво кивнул:
– Я рад, что у вас такая вера в будущее нашего города. И поэтому вы хотите открыть здесь отделение?
– Не только. Если я пришла к такому выводу, то же сделают и другие.
– Другие?
Миссис Герральд ответила не сразу. Она взяла вилку, осторожными движениями – будто нащупывала дно в болоте – помешала соус в тарелке.
– Можно не сомневаться, Мэтью, – сказала она, – что преступный элемент не только Англии, но и всей Европы смотрит в эту сторону и уже оценил открывающиеся возможности. Что бы это ни было: похищение людей, подлоги, общественное и частное воровство, заказные убийства. Господство разума и духа, чтобы получить противозаконную выгоду. Я бы могла дать вам список отдельных преступников, которых Нью‑Йорк рано или поздно привлечет, но не эта мелочь меня заботит. Есть в подполье процветающее общество, которое дергает за ниточки. Очень влиятельная и беспощадная группа людей, вот сейчас они сидят за ужином, как мы, но занесли ножи над картой Нового Света, и аппетиты у них волчьи.
Она перестала помешивать соус и посмотрела Мэтью прямо в глаза.
– Вы говорите, что сейчас преступность не одолела правоохранительную систему. Но это сегодня. А будет еще много «завтра» в жизни этой колонии и этого города, Мэтью, и если мы не подготовимся к будущему, его вырвут из наших рук те, кто будет к нему готов. – Она подняла выгнутые брови. – И не будем, прошу вас, слепы к тому факту, что здесь уже действуют… скажем так, силы зла. Этот Маскер, как назвал его мистер Григсби. Было несколько убийств в Бостоне и Филадельфии, пока не раскрытых, и чем больше проходит времени, тем больше шансов, что такими они и останутся. О нет, зло уже здесь, Мэтью. И оно будет крепнуть и процветать, если не окажется сильной и организованной защиты закона. Сейчас она не такова.
Грейтхауз вернулся с бокалом вина, полным до краев.
– Я пропустил проповедь?
– Я как раз дошла до «аминь». Надеюсь, не слишком напугала нашего младшего партнера.
– Были, помню, такие, что опрометью кидались в дверь. – Грейтхауз устроился в кресле. – Что скажешь, Мэтью? Играешь с нами?
Пришло время для Мэтью задать неделикатный вопрос, но такой, которого избежать нельзя:
– Сколько мне будут платить?
– Ага! – улыбнулся Грейтхауз во весь рот. – Вот это наш человек! – И он поднял бокал, салютуя.
– Это будет договорено, – ответила миссис Герральд. – Можете быть уверены, что денег будет больше, чем вы в жизни видели, и плата станет повышаться по мере вашего обучения и роста вашего опыта.
– А какое обучение?
– Наверняка подвох, – подсказал Грейтхауз.
– Обучение из младшего  партнера до полноправного, что может занять какое‑то время, – был ответ. – Но ничего такого, с чем вы не сможете справиться, это я обещаю.
Мэтью не понравилось слово «обучение», но он предположил, что это может быть изучение нового языка или совершенствование в логике и дедукции путем дальнейшего чтения. И все же его колебания заставили Грейтхауза сказать:
– Знаешь, Мэтью, как портовые грузчики в Лондоне говорят? «Не парься из‑за мелких ящиков. А все на свете – мелкие ящики».
– Я бы сказала, что бывают ящики покрупнее других, но чувство это мне понятно, – слегка улыбнулась миссис Герральд. – Вы нам нужны, Мэтью. Вам будут хорошо платить и у вас будет интересная работа. Может быть, и путешествовать придется много, и довольно скоро. И потребуется очень хорошее знание сложностей жизни и извивов преступного ума. Я вас не отпугнула?
– Нет, мадам, – ответил Мэтью твердо и сразу. – Ни в малейшей степени.
– Вот это я и хотела слышать. – Она выглянула в окно и увидела вдали, со стороны города, вспышку молнии. – Не думаю, что вам стоит ехать в такую темень и в такую погоду. Если вы согласны остаться, внизу есть спальня. Утром можете выехать на рассвете, если захотите.
Мэтью подумал, что это будет разумнее всего, и поблагодарил миссис Герральд за гостеприимство. Вечер продолжался. Грейтхауз принес из соседней комнаты шахматную доску и фигуры, расставил их и сыграл с Мэтью партию. Мэтью думал было, что он окажется легкой добычей после такого количества вина, но Грейтхауз яростно отбивался конями, пока наконец Мэтью не поставил ему мат слоном и ферзем.
После второй партии, где Мэтью с самого начала взялся за него всерьез и хладнокровно разгромил в пух и прах, фехтовальщик зевнул и потянулся во весь свой гигантский рост, так что косточки хрустнули. Потом он пожелал Мэтью спокойной ночи и удалился в каретный сарай, где обитал.
Миссис Герральд ушла спать уже во время второй партии, так что Мэтью отправился в небольшую, но уютную спальню внизу, разделся и надел ночную рубашку, которая была для него приготовлена. Он сполоснул лицо из таза с водой, щеткой и мятным порошком, тоже оставленными ему, почистил зубы, задул свечу и лег под одеяло под вспышки далеких зарниц над Манхэттеном.
Много о чем надо было подумать, глубоко поразмыслить, всесторонне рассмотреть. Примерно три минуты он размышлял о застольной «проповеди» миссис Герральд, но усталость навалилась на него и отключила так же быстро и верно, как он задул свечу.
И потому он не сразу пришел в себя, когда проснулся от сдернутого с него одеяла и света фонаря прямо в лицо. Все еще хлестал в темноте дождь, колотя в окно спальни. Мэтью сел, прищуриваясь на фонарь, яркий, как полуденное солнце.
– Встал и оделся. – Голос Хадсона Грейтхауза был деловым и трезвым, как воскресное утро. – Обучение начинается сейчас. 

Глава двенадцатая

Под моросящим дождиком Хадсон Грейтхауз пригнал не совсем проснувшегося Мэтью в каменный каретный сарай, окна которого светились в темноте. Кажется, Мэтью дали подремать не больше двух часов, он был усталый как собака и едва шевелил руками и ногами. Грейтхауз посветил ему, пропуская в открытую дверь, и Мэтью оказался на земляном полу, где большим кругом были расставлены еще восемь фонарей.
Грейтхауз закрыл дверь и запер ее на здоровенный засов, что Мэтью не очень понравилось. Кареты здесь не было, а были ступеньки, ведущие на второй этаж, где, наверное, и жил Грейтхауз.
Этот последний повесил фонарь на крюк в стене, и тогда Мэтью увидел отблеск желтого света на рукоятях и гардах четырех клинков в ножнах, также висящих на стене. И это еще не весь арсенал владельца. Помимо шпаг, здесь были еще два пистолета, три кинжала и – кто бы мог подумать? – здоровенная праща.
– Миссис Герральд мне сказала, что ты понятия не имеешь о шпагах и пистолетах. Верно?
– Да, сэр. Это верно.
Пока Мэтью не увидел оружия, его неудержимо тянуло зевнуть, но сейчас он полностью проснулся – как свойственно человеку в приступе вполне объяснимого испуга.
– Значит, ты никогда не держал в руке шпагу?
– Нет, но… – Вообще‑то он именно что держал  в руках шпагу в тюремной камере Фаунт‑Ройяля, но просто чтобы избавиться от нее, а не пустить в ход, так что это вряд ли считается. – Когда я был мальчишкой… то есть совсем еще маленьким… я был тогда в одной банде в гавани. Не настоящей, конечно. Просто сироты. Беспризорники, как я.
– Ты это к чему‑то ведешь?
– Да, сэр. Мы дрались палками и делали вид, будто это шпаги. Войны понарошку.
– Случилось тебе убить кого‑нибудь такой шпагой понарошку?
Грейтхауз подошел ближе, навис над Мэтью великаном, будто увеличиваясь с каждой секундой, и с ним росла его тень на стене.
– Нет, сэр.
– Кого‑нибудь когда‑нибудь чем‑нибудь убил?
– Нет, сэр.
– Драться умеешь? Кулаками?
– Я… я точно помню, как дрались в банде. Но это было очень давно, и я с тех пор стал другим человеком. Изменился полностью.
– Вот в этом можно было бы остаться прежним.
Грейтхауз остановился перед ним и смерил его взглядом с головы до ног, будто увидел впервые. Лицо его в свете фонаря казалось высокомерным и презрительным. Мэтью подумал, что либо у Грейтхауза невероятные способности восстанавливаться после алкоголя, либо он просто может выпить бочку и не заметить.
– Ты тощий, – сказал Грейтхауз и обошел его по кругу. – С виду жидкий, как вода, и бледный как глиста. Ты когда‑нибудь работал  при свете дня на воздухе?
– Моя работа… по преимуществу умственная, сэр.
– Вот в том‑то и беда с вами, с теперешней молодежью. Сидите на собственной… умственности и называете это работой. Значит, ты такой умный, да? Так ловко в шахматы играешь. А по‑моему, ты позволяешь себе гнить заживо. Не мужик, а привидение. Откуда, кстати, у тебя этот шрам? Упал мордой на шахматную доску?
– Нет, сэр. Я… я его получил в драке с медведем. – Грейтхауз остановился, прервав свое кружение. – А могу я спросить, – вставил Мэтью, – откуда шрам у вас?
Грейтхауз помолчал, но все‑таки ответил:
– От разбитой чашки. Ее моя третья жена бросила.
– А…
– А вообще вопросы здесь задаю я! – буркнул Грейтхауз. – Это ясно?
– Да, сэр.
Грейтхауз снова пошел вокруг Мэтью, круг за кругом. Потом остановился прямо перед ним.
– Если хочешь видеть шрам, сюда глянь. – Он расстегнул рубашку и показал действительно уродливый коричневый шрам, начинающийся под левой ключицей и доходящий до середины груди. – Удар кинжалом, пятого марта семьдесят седьмого. Метил в сердце, но я успел перехватить руку. Наемный убийца, переодетый монахом. А вот еще. – Он спустил рубашку с правого плеча и показал темно‑лиловую впадину. – Мушкетная пуля, двадцать второго июня тысяча шестьсот восемьдесят четвертого года. Выбила мне руку из плеча. К счастью, костей не сломала. Она пронзила насквозь женщину, которая в тот момент оказалась передо мной. И сюда посмотри. – Он изогнулся, показывая зловещего вида шрам на ребрах с правой стороны. – Девятого октября восемьдесят шестого года. Вот что можно сделать рапирой, хотя у нее рубящего края нет. Этот гад вместо выпада ударил наотмашь. Обошлось мне в два сломанных ребра, месяц провалялся, чуть с ума не сошел. – Он осторожно, будто с почтением, дотронулся до шрама. – Дождь за три дня предсказываю.
Грейтхауз поднял рубашку на место и снова застегнул. Выражение его лица было скорее довольным, чем раздраженным.
Мэтью не мог не спросить:
– Вот это то, чего я должен ожидать?
В ту же секунду палец Грейтхауза уперся Мэтью в грудь так, что тот подумал, будто сейчас получит свой первый боевой шрам.
– Нет, – ответил Грейтхауз, – нет, если у тебя ума хватит. И удачи. И если ты мне дашь тебя научить, как себя защищать.
Мэтью ничего не сказал, но Грейтхауз будто прочел его мысли:
– Я тебе вот что скажу. Это я дрался с четырьмя сразу, когда один сумел просунуть рапиру через мою защиту, так что учиться у меня стóит. Ритма у него тогда не было, дергался в панике. Просто ему повезло, а мне нет. Пока я не восстановил дыхание и не выпустил ему кишки на весь переулок. Другому досталась резаная рана через все лицо, и тогда все живые бросились наутек.
– Вы их пощадили?
Грейтхауз уставился на костяшки пальцев, где Мэтью тоже увидел много мелких шрамов.
– Я пошел по кровавому следу и раненого добил. Колющим ударом в горло. Но ночь была темная, и это спасло двух других, хотя, наверное, кровопотеря и два сломанных ребра тоже меня несколько задержали. – Он резким шагом подошел к своему арсеналу и взял две рапиры. Вытащив их из ножен, он одну протянул Мэтью рукоятью вперед:
– Возьми. Коли меня.
– Сэр?
– Возьми рапиру и коли меня.
Мэтью принял клинок. Чертовски тяжелая штука! И ему показалось, что несбалансированная. Совершенно неестественный способ дать себя убить – пытаясь шевелить этим неуклюжим куском стали в воздухе. Он помахал рапирой из стороны в сторону, глядя, как отражается от нее свет. И ему показалось, что рабочий конец рапиры куда медленнее попадает в намеченное место, чем ему, Мэтью, хотелось бы.
– Ты ее держишь, как младенец – погремушку, – сказал Грейтхауз. – Возьми ее как мужчина, закрепи большим пальцем. Вот теперь правильно. Коли меня.
– А как мне стоять?
– Насчет стойки пока не волнуйся. Делай, как я сказал.
– Она мне в руке неудобна. У вас не найдется полегче?
Мэтью уже ощущал, как ноют мышцы предплечья. Природа не предназначала его быть фехтовальщиком.
– Это, бледная немочь, самая легкая. Ты держи клинок, вот и все. Локоть чуть согни. Вот так. Крепко держи. Крепче. Опусти плечо. Не руку, а плечо, я сказал. Так, правильно. Стой смирно.
Грейтхауз сделал рапирой круговое движение и хлопнул по рапире Мэтью плашмя, со звоном, и хотя удар был не сильный, дрожь стали прошла по руке Мэтью до самого затылка.
– Почувствуй клинок, – потребовал Грейтхауз, обводя рапиру Мэтью и ударяя по ней с другой стороны и продолжая переводить оружие и снова звенеть. Сарай резонировал, как колокольня. – Рапира состоит из двух частей: клинка и эфеса. На эфесе есть головка – вот этот шарик на конце – рукоять и гарда. Части клинка называются сильная – возле рукояти и слабая – возле острия. – Рапиры продолжали вызванивать свою музыку. – Блокировать – или парировать – удар или выпад нужно вот этой частью, сильной, вот как я это делаю. Если попробуешь парировать удар слабой частью клинка, то почти наверняка либо выпустишь оружие, либо сломаешь. Или тебя проткнут. На рубящие удары рапира не рассчитана, хотя ты видел, что при достаточной силе она может их наносить. Рапира создана для колющих ударов, проникновения острия в цель. Хватку ослабил, держи крепко! Сначала ты привыкнешь к ощущению оружия в руке, потом будем отрабатывать основы – терция, кварта, наступление, глубокий выпад, измерение дистанции, финт, ответ, батман, соединение и…
– Кажется, я научился этой штукой управлять, – перебил его Мэтью, хотя предплечье ныло хуже больного зуба.
– Рад, что ты так думаешь, – ответил Грейтхауз и тут же крутанул рапирой чуть сильнее и чуть под другим углом. У Мэтью внезапно разжались пальцы, руку будто ужалил шершень, и рапира вылетела, будто одна из комет Инкриза Мейзера.
– Извините, пальцы разжались, – сказал Мэтью, пытаясь вытряхнуть из руки жало.
– Они и сжаты толком не были. Я ж тебе велел большой палец в замок замкнуть. Подбери оружие и возвращайся где стоишь.
Мэтью повиновался.
Грейтхауз сказал:
– Сделайся тонким. Будто ты и так недостаточно тонкий, но это хотя бы к твоей выгоде. Показывай только правый бок. Ноги на одной линии со мной. Не так широко. Теперь слишком узко. Надо, чтобы в твоем выпаде была сила, но если слишком близко ставить ноги, трудно держать равновесие. Вот так, уже лучше. – Он медленно обошел круг сразу за фонарями. – Острие все время смотрит от себя. Не опускай его вниз никогда, разве что противник трех дюймов ростом. Так, хорошо. Теперь опускайся, будто садишься. Чуть сильнее. Левую руку держишь сзади, как руль. – Он снова остановился перед Мэтью. – Кончик клинка от себя. Чуть выше эфеса. Вот так, это хорошо. Теперь вытягиваешь правую руку вперед и правой ногой вперед как можно дальше – левая рука, тело и клинок на одной линии. Выпадай. Ну!
Мэтью бросил себя вперед, но его рапира не успела выйти из круга, как ее отбил в сторону клинок Грейтхауза.
– Еще раз. Корпус по линии. Левую ногу не поднимай и не волочи. И когда я говорю «выпадай», это не значит дергаться как ошалевший от жары мул. Сейчас мне нужна экономия движений, скорость придет потом.
Снова Мэтью сделал выпад, и снова рапиру чуть не выбили у него из рук.
– Я ее удержал! – гордо сказал он. – Вы видели?
– Да, моя ошибка. – Грейтхауз шагнул вперед, мелькнул быстрым движением клинок – рука Мэтью снова судорожно разжалась, а рапира воткнулась в грязь в десяти футах от него.
– В следующий раз, когда большой палец раскроешь, – мрачно пообещал Грейтхауз, – тебе всю жизнь потом будет хватать девяти пальцев на перчатках. Подними и вернись.
Мэтью послушался. Предплечье болело адски, но он стиснул зубы и решил хотя бы продемонстрировать силу духа.
– Возьми кварту – это позиция, которую я тебе только что показал. Теперь просто работай оружием. Режущий удар направо, возвращаешься в позицию, удар налево, выпад по центру. Спину держи ровно. Колени согни чуть сильнее. Спокойнее, не упадешь. Работай оружием, пока я не скажу остановиться.
Вот гад, подумал Мэтью. Он не знал, сколько еще выдержит рука, но черт его подери, если он сдастся.
– Теряешь форму, – сказал Грейтхауз, снова обходя по кругу. – Силы в руке нет, правда? Продолжай давай. Левую ногу не поднимай. Оглох, что ли? Корпус по линии!
Пот блестел на лице Мэтью, а он продолжал наносить режущие и колющие удары. Рапира весила, как наковальня, предплечье превратилось в кусок мяса без нервов. Зато плечо вопило, будто недорезанная свинья.
Ему показалось, что прошло не меньше пятнадцати минут, когда Грейтхауз сказал:
– Хватит.
Мэтью опустил оружие и принялся растирать руку, пытаясь вернуть ей жизнь. Он запыхался и тяжело дышал. Поразительно, сколько силы и энергии нужно, просто чтобы держать эту чертову рапиру, а уж тем более орудовать ею в бою.
– Сколько времени нужно, чтобы научиться? – спросил он между двумя частыми вдохами.
Грейтхауз убрал рапиру в ножны и повесил на кожаном ремне на плечо. Потом достал из кармана панталон короткую глиняную трубку, зажег ее спичкой от небольшого огнива и выпустил клуб синего дыма, проплывший над головой Мэтью.
– Лет десять, – ответил он. – В среднем.
Он убрал огниво.
– Десять лет?!
– Ты поздновато начинаешь. Меня начали учить в восемь.
– Тогда, может быть, мне нужно было бы начать с детского оружия?
– Вряд ли я смог бы тебя обучать, валяясь по полу от хохота. Да и вообще, не верю я в обучение взрослых на тупых деревяшках. Тебе нужно разработать кисть и предплечье и научиться держать корпус по линии. Деревяшки только создадут ложное ощущение прогресса.
– Вот не уверен, что смогу здесь добиться прогресса, с тупым или настоящим оружием.
Грейтхауз взял у него рапиру, обозначая конец ночной тренировки.
– Может быть, и нет, и наверняка не все люди пригодны к работе с рапирой или другим холодным оружием. Я‑то знаю, что здесь многое надо помнить.
– Это сложнее, чем я думал, – согласился Мэтью.
– К несчастью, мы только ковырнули самый поверхностный слой этих сложностей. – Грейтхауз повесил обе рапиры на место, наклонился к полу и взял коричневую бутылочку. Открыв, он протянул ее Мэтью:
– На, глотни.
Мэтью ощутил запах спиртного куда раньше, чем бутылка оказалась вблизи его носа, но все равно приложился долгим глотком. Когда он вернул бренди, глаза у него заслезились.
– Спасибо.
Грейтхауз выпил, заткнул бутылку и снова взял в рот трубку.
– Шахматы ж тоже сложная вещь?
– Да. То есть поначалу. Пока не разберешься, что какая фигура может.
– Вот так же и с рапирой, только стремишься не заматовать короля и защититься от мата сам, а убить человека и не дать убить себя. Фехтование вот в чем подобно шахматам: и там, и там ты озабочен занятием обороноспособной позиции. Одинаково важны наступление и отступление – в шахматах это атака и защита. Ты должен все время думать над следующим ходом, следующим блоком, следующим выпадом. Ты должен иметь план, ты должен перехватить инициативу у своего противника. – Грейтхауз выпустил струйку дыма, оттопырив нижнюю губу. – Давай я тебя спрошу: сколько у тебя ушло, чтобы научиться играть в шахматы?
– Я думаю… много лет. Я все еще делаю больше ошибок, чем мне хотелось бы, но я научился исправлять их последствия.
– Вот то же и в фехтовании. – Грейтхауз поднял голову. – Я не жду, что ты станешь мастером, но жду, что ты научишься узнавать ошибку и исправлять ее последствия. Это даст тебе шанс прожить достаточно, чтобы вытащить пистолет и застрелить противника.
Мэтью не сразу понял, что Грейтхауз шутит, хотя выражение его лица осталось абсолютно серьезным.
– Будь здесь в субботу в девять утра, – велел Грейтхауз. – Проведешь здесь целый день. В буквальном смысле здесь – в этом сарае. Продолжим уроки фехтования и еще добавим к ним заряжание и стрельбу из пистолета. А также применение кулака на близком расстоянии.
Отличный способ провести субботу, подумал Мэтью.
– А пращи для чего?
– Для белок, – ответил Грейтхауз. – Я их жарю с картошкой и перцами. – Он затянулся трубкой, выпустил клуб дыма, потом ладонью выбил остатки пепла. – Твое обучение будет включать не только физические тренировки. Я хочу знать, например, как ты умеешь читать карту и ходить по ней. Или сам рисовать карту по словесному описанию местности. Я хочу знать, насколько хорошо ты умеешь вспомнить описание чьей‑нибудь внешности, и хочу видеть, как ты обращаешься с лошадью чуть более горячей, чем та кляча в конюшне. – Теперь он едва заметно улыбнулся, увидев тоскливое выражение на лице у Мэтью. – Как сказала миссис Герральд, тебе никогда ничего не попадалось такого, с чем ты не мог бы справиться. И пусть тебя утешает, что ты – первый выбранный нами новичок. Будут со временем и другие. Мы сейчас присматриваемся к одному в Бостоне и еще двоим здесь, в Нью‑Йорке.
– Правда? И кто это?
– Если бы я тебе сказал, это перестало бы быть тайной, а миссис Герральд пока что велела мне ее хранить.
– Ладно, – согласился Мэтью, но воображение уже работало, прокручивая, кто бы это мог быть. Но одно он еще должен был спросить: – А сама миссис Герральд?
– Что тебя интересует?
– Ее история. Она мне сказала, что агентство основал ее муж. Что с ним сталось?
Грейтхауз начал было отвечать, но вроде бы спохватился.
– Это можно и потом, – решил он. – Через четыре часа рассвет. Лучше бы тебе поспать пока.
Мэтью не пришлось долго думать, чтобы согласиться. Сколько бы сна ни досталось ему за остаток ночи, а завтрашний день будет нелегким. И у магистрата Пауэрса есть для него работа, а неизвестно, будет ли вообще правая рука действовать.
– Доброй ночи, – сказал он Грейтхаузу, и тот ответил:
– Не забудь вытереть ноги. Миссис Герральд терпеть не может грязи на полу.
Мэтью вернулся в дом сквозь плывущий туман, ради спокойствия хозяйки дома очистил сапоги как следует о железный скребок возле двери, и через десять минут все мысли о рапирах, шахматах и жареных белках вылетели у него из головы, сменившись здоровым и глубоким сном.
Вежливый колокольчик у двери разбудил Мэтью на сером рассвете. Он умылся, оделся, бритье пропустил, поскольку бритву ему не предложили, и решил также, что с опорожнением пузыря подождет, пока окажется на дороге, чтобы не пачкать горшок. Выйдя из комнаты, он обнаружил ожидающий на обеденном столе обильный завтрак из яиц, ветчины и галет вместе с чайником крепкого темного чая. Рядом с тарелкой лежали его кошелек и серебряные часы.
Миссис Герральд тоже вышла к завтраку, но Грейтхауз не появился, хотя Мэтью решил, что именно он готовил завтрак, потому что поваром в этом доме больше некому было быть.
– Вот это отдайте мистеру Григсби, если вам не трудно. – Миссис Герральд подала ему пакет, снова запечатанный красным сургучом. – Я думаю, он захочет платы вперед за объявление, поэтому у себя в кошельке вы найдете несколько лишних монет. По моим расчетам, их хватит, чтобы удовлетворить и мистера Григсби, и владельца конюшни. Я так понимаю, что вы должны в субботу утром приехать к мистеру Грейтхаузу. – Это было спокойно отданное распоряжение. – Пожалуйста, постарайтесь не опаздывать.
– Да, мадам.
– Тогда ешьте. Дождь перестал, а мне нужно написать несколько писем.
Сьюви уже стояла у коновязи. Мэтью положил кошелек и часы в седельную сумку и поехал прочь под первыми робкими лучами рассвета, пробившимися через облака. У ворот его ждал Грейтхауз.
– Всего доброго, – сказал он. – Да, кстати, стоит втереть какую‑нибудь мазь в правую руку, когда приедешь в город. К вечеру может малость начать болеть.
– Спасибо за совет, – ответил Мэтью не без сарказма, выехал из ворот и услышал, как они затворяются за ним, потом устроился в седле поудобнее для пути домой. Через полчаса исчезли последние тучи, небо стало ярко‑голубое, солнце сияло во всю свою золотую мощь, и Мэтью заснул, опустив голову на грудь, а Сьюви плелась себе по дороге в город.

Часть вторая
БЕЗУМИЕ

Глава тринадцатая

Удачно оказалось, что магистрат Пауэрс был доволен исходом встречи Мэтью с миссис Герральд, потому что с утра в четверг Мэтью не мог удержать пера, не то что написать строчки. Магистрат хотел знать все, что случилось, и Мэтью любезно все ему изложил, особо подчеркнув полночное «обучение» с рапирой, от которого сегодня был совершенно непригоден к письменным занятиям.
– Тогда свободен, – решил магистрат. – Уведу себе сегодня чьего‑нибудь клерка, а ты иди домой и отдыхай.
– Я по дороге зайду в аптеку за мазью, – ответил Мэтью, потирая плечо. – Завтра к слушанию дела Нокса буду готов.
– Не уверен. Но мне кажется, что у магистрата Макфинея ничего сейчас нет в папке, и я у него попрошу одолжить его клерка. – Пауэрс указал на дверь. – А ты иди лечить руку.
– Спасибо, сэр. Я завтра обязательно попытаюсь вернуться к работе.
– Если нет, так нет. Особенно по этому поводу не тревожься. – Он посмотрел на Мэтью поощрительным взглядом. – Мне приятно, что я тебе помог выйти на новый путь. То, что миссис Герральд выбрала тебя, это похвала настолько же мне, насколько и тебе. И я уверен, что она за свои деньги не будет разочарована. Они же собираются тебе хорошо платить?
– Мы пока еще не обсуждали цифры.
– Мне кажется, что тебе будет нужно некоторое юридическое представительство. Если захочешь написать контракт должным образом, я буду рад помочь.
– Спасибо… – Мэтью собрался уходить, но у двери замешкался.
– Что‑нибудь еще? – спросил магистрат.
– Да, сэр. Я интересуюсь насчет миссис Герральд. Вы что‑нибудь еще о ней знаете?
– Что, например?
– Вы говорили, что у вас есть общие враги. Могу я спросить, что вы имели в виду?
Магистрат несколько секунд изучал – или делал вид? – первые строки лежащего перед ним письма.
– Миссис Герральд тебе не сообщила? – спросил он. – Не рассказала свою историю?
– Она сказала мне, что агентство основал ее муж. Я понял так, что он покойный. Есть ли еще что‑нибудь, что мне следует знать? – Тут он сообразил: – А, вы говорили, что были знакомы с миссис Герральд в Лондоне. Вот почему она направила к вам посланца. Это был мистер Грейтхауз?
– Да, это был Хадсон.
– Вы с ним так коротко знакомы? Это впечатляет. И я предполагаю, что у вас были дела и с миссис Герральд?
Магистрат выдавил на лице кривую улыбку.
– Теперь я понимаю, каково стоять на месте свидетеля. Следует ли мне признать себя виновным и отдаться на милость суда, господин обвинитель?
– Прошу прощения, сэр. – Мэтью тоже пришлось улыбнуться, чтобы скрыть смущение. – Я увлекся.
– Это я за тобой постоянно замечаю. Отвечу: я знал Кэтрин Герральд по Лондону. Мы познакомились, когда Рич привел ее на субботний ужин в братство.
– Рич?
– Ричард Герральд. Он был членом нашего юридического братства в Кембридже. И чертовски здорово играл в теннис. Почти как я. И юристом стал великолепным, специализировался по обвинениям в уголовных процессах. Да, так он привел на субботний ужин красавицу Кэтрин Тейлор, а потом мы заключали пари, когда они поженятся. Я ошибся в прогнозе, но ненамного.
– Что случилось с мистером Герральдом?
И снова магистрат сделал вид, что читает бумаги. Мэтью знал, что он определенно хочет нечто рассказать, но, наверное, не позволяет обстановка.
– Я думаю, – произнес наконец Пауэрс, – что на эти вопросы тебе должна ответить миссис Герральд.
– Но я именно про «общих врагов», – настаивал Мэтью. – На этот вопрос разве вы не должны ответить?
– Должен бы, – согласился Пауэрс. Помолчал, ничего не добавляя, и закончил так: – Но мой ответ сильно зависит от ответа миссис Герральд. Поэтому я предоставляю отвечать ей.
– Сэр, я же не прошу судебного решения. Я прошу только…
– Если через пять секунд ты еще будешь в этом помещении, – перебил его Пауэрс, – я сочту, что твой рот вполне в состоянии диктовать эти письма перу макфинеевского клерка. Ты идешь или остаешься?
– Иду.
– Тогда исчезни.
Дверь закрылась за спиной Мэтью.
По дороге он чуть опять не налетел на генерального прокурора Байнса, и пришлось приостановиться, пока этот джентльмен поднимался по лестнице. Потом Мэтью спустился и вышел на яркое предполуденное солнышко. То и дело поглядывая назад, он влился в поток горожан, обогнул подводу с сеном и направился к аптеке вверх под Смит‑стрит.
Он не смог удержаться, чтобы не остановиться под полосатой красной вывеской аптекаря и не осмотреть еще раз место, где упал Деверик. Вчера он не нашел ничего, и сегодня тоже. А потому он вошел в аптеку, где за стойкой тянулись полки с эликсирами, мелом от изжоги, различными виды древесной коры от лихорадки, цинковой мазью, пиявками в банках, зубным порошком, растертыми цветами и травами, медицинским уксусом и прочими аптекарскими товарами, поговорил недолго с мистером Устерхаутом и вышел на улицу с завернутым в бумагу флаконом масляного экстракта тысячелистника, который надо прикладывать два раза в день. На пересечении Смит‑стрит и Кинг‑стрит Мэтью свернул вправо, из‑за чего ему пришлось по дороге к мастерской печатника миновать царство Эбена Осли (которое при солнце вызывало у него не больше добрых чувств, чем при луне).
Когда он пришел, Мармадьюк Григсби как раз размечал статьи и располагал блоки шрифта в верстаках. Знаменитый печатный станок, расположившийся в центре самой освещенной солнцем комнаты, представлял собой громоздкое старое чудище, знавшее, быть может, еще руку самого Гуттенберга. Глядя на это приспособление, трудно было поверить, что именно из него выходят листы пергаментной бумаги с оттисками ламповой сажи и льняной олифы, извещающие граждан о происшедших и будущих событиях.
– Пришел помогать делать выпуск, надеюсь? – спросил Григсби. – Если все пойдет хорошо, завтра можем начать печатать.
– Я вот что принес. – Мэтью протянул конверт и подождал, пока Григсби его вскроет. Печатник внимательно прочел.
– Агентство «Герральд»? С запросами обращаться письменно в гостиницу «Док‑хаус‑инн»? И что это все значит?
– Для тебя – деньги. – Мэтью открыл кошелек и протянул одну из оставшихся серебряных монет. – Этого хватит за одноразовое объявление?
– Вполне! – Григсби осмотрел монету так тщательно, будто собирался сразу ее съесть. – Но все‑таки, что оно означает? «Решение проблем»? Каких проблем?
– Ты его напечатай как есть, если ничего не имеешь против. Кому надо, те поймут.
– Ну ладно. А теперь сядь за стол, и я возьму еще чистой бумаги. Хочу услышать твой рассказ о том, как ты наткнулся на тело Деверика. – Григсби поднял руку раньше, чем Мэтью успел бы возразить. – Я знаю, что ты оказался на месте не первый, но из интервью с Филиппом Кови я вообще ничего не узнал. От тебя я хочу узнать твои впечатления от того момента, и еще – что сказал тебе Мак‑Кеггерс насчет Маскера. Да давай уже садись!
Мэтью сел на стул с тростниковой спинкой, отлично помня и добрый совет Мак‑Кеггерса хранить информацию при себе, и куда более настоятельный совет Байнса в Сити‑холле на ту же тему. Он подождал, пока печатник обмакнет перо, и тогда сказал:
– Я вполне могу изложить свои впечатления от той минуты, но мне придется придержать сведения, которые сообщил мне коронер.
И тут у Григсби задергались мохнатые белые брови.
– О нет, Мэтью! Неужто и ты?
– Что «и я»?
– Неужто и ты против меня? Ты скрываешь информацию, которую хочет утаить от общественности Лиллехорн? Или же это магистрат Пауэрс придушил тебя ошейником?
Мэтью покачал головой:
– Ты меня достаточно хорошо знаешь. Мак‑Кеггерс просто заметил, что не в интересах следствия было бы разглашать сейчас подробности о Маскере.
– Ага! – Григсби навис над бумагой. – Значит, он снова  назвал это имя?
– Мне кажется, он ясно дал понять свое мнение: обе жертвы убиты одной и той же рукой.
– Это Маскер! – воскликнул Григсби, брызгая слюной на бумагу, по которой уже царапал пером с яростью, понятной только писателю.
Мэтью вздрогнул, мысленно услышав гром из уст Байнса, когда он прочтет эту статью.
– Мак‑Кеггерс не использовал этот термин, строго говоря. И я не думаю, что разумно будет…
– Вздор! – небрежно отрезал старик. – «Газетт» бы обязательно так бы его назвала, а что годится для «Газетт», для «Уховертки» подойдет тем более! – Он снова обмакнул перо. – Теперь давай все с самого начала.
Через час Мэтью вышел из типографии, просто перемолотый жерновами Григсби, слегка одурелый от недосыпа, и не очень хорошо помнил, что он рассказал, а что все‑таки сохранил в тайне. Григсби может взять случайную фразу и сделать из нее целый абзац. Мэтью пришлось отказаться ему помогать, и не столько из‑за боли в плече, сколько в шее. Григсби был разочарован, но обещал, что в пятницу печатать листок ему поможет Ефрем Оуэлс.
Он пошел домой и был встречен просьбой Хирама Стокли вымести мастерскую. Поскольку за жилье он расплачивался работой и считал это своим долгом, Мэтью подмел мастерскую тщательно и не жалуясь. Сперва работа оказалась для него труднее, чем можно было бы ожидать, потому что приходилось все время увертываться от боков и пятачка Сесили, норовившей стукнуть его под коленки, но потом Стокли сжалился и выгнал свинью наружу. Наконец Мэтью завершил работу и объявил о намерении подняться к себе и подремать, но ему пришлось ненадолго задержаться – уверить гончара, что он не болен и врач ему не нужен.
У себя в комнате Мэтью открыл окно, давая выход теплому воздуху, снял сюртук и рубашку, после чего смазал мазью руку и плечо. От одной мысли о том, чем ему придется заниматься в субботу, Мэтью ощутил навалившуюся усталость. Он – человек умственных занятий, а не азарта или спорта. Смешно, что надо пройти через такие труды, от которых все равно толку не будет, если даже он будет тренироваться целый месяц по десять часов в день. Как вообще может человек научиться так владеть оружием? Начинать надо, наверное, с железными руками и железным телосложением.
«Ты позволяешь себе гнить заживо», – сказал ему Грейтхауз.
Много он понимает, подумал Мэтью. Каждый может держать рапиру, если он шесть футов с тремя дюймами роста и крепок, как военный корабль. А пистолет тоже любой идиот может навести, так какой в этом смысл?
«Не мужик, а привидение».
Сильные слова для слабого ума, подумал Мэтью. Ну и черт с ним. Раскомандовался, генерал в песочнице! Да гори он огнем!
Мэтью лег на кровать, закрыл глаза, но даже так не укротил приступа злости. «Весь этот путь проделал, только чтобы меня обмишурили. Выставили дураком. Но ведь у них не получилось, правда ведь? Ну нет уж! Это нужно быть поумнее этой парочки, чтобы одурачить Мэтью Корбетта! Теперь устроили мне это „обучение“, проверяют на стойкость! Пытаются заставить делать то, чего я никогда раньше не делал и вряд ли когда буду! Драться на шпагах, драться кулаками, как обыкновенный хулиган! Уж если бы я хотел пробарахтаться всю жизнь в драках, то мог бы остаться в банде в гавани!»
Тут он ясно увидел перед собой Кэтрин Герральд за письменным столом. Она смотрела на него, и эти пронзительные синие глаза светились, как лампы из‑под воды.
«Будете стремиться к успеху – и несмотря на это, много раз терпеть поражение. Так устроен этот мир, и такова правда жизни. Но когда вы снова найдете свою лошадь, куда вы поедете – вперед или назад?»
И она тогда подняла руку, сжала в кулак и стукнула по столу. Раз… другой… и третий…
– Мэтью? Мэтью!
Он резко сел, заметил, как сильно стемнело. Еще раз три удара.
– Мэтью, открой, пожалуйста!
Это был голос Хирама Стокли. Он стоял на лестнице и стучал снизу в люк.
– Мэтью!
– Да, сэр! Одну минуту!
Мэтью спустил ноги на пол и протер глаза. Он чувствовал себя намного лучше, но который сейчас час? Часы в кармане сюртука. При угасающем свете он увидел, что уже пять часов вечера. Распахнув люк, Мэтью взглянул прямо в лицо Стокли.
– Прости, что пришлось тебя побеспокоить, – извинился гончар, – но к тебе гость.
– Гость?
Стокли отступил в сторону, и Мэтью увидел у подножия лестницы человека, которого никак не ожидал в гости.
– Привет, Мэтью! – сказал Джон Файв. Пришел, наверное, из кузницы, потому что был одет в обычную белую рубашку, коричневые панталоны и сапоги, а лицо у него все еще румянилось от пламени горна. – Можно к тебе подняться?
– Конечно, заходи.
Мэтью придержал дверцу люка, Стокли спустился, и Джон поднялся наверх. Мэтью опустил за ним люк и полез доставать свечи.
– Уютно, – сказал Джон, озираясь. – И книг у тебя сколько! Впрочем, это можно было наперед сказать.
Мэтью извинился, сполоснул лицо над умывальником, достал из кармана часы и убедился, что действительно уже десять минут шестого. Заведя часы, он поднес их к уху – послушать тиканье.
– Вот это штука! Я и не знал, что ты такие  деньги зарабатываешь.
– Это подарок. Но ведь действительно хороши?
– Да, вряд ли у меня такие будут. Можно подержать?
Мэтью дал ему часы и развел мыльную пену для бритья, пока Джон Файв здоровым ухом прислушивался к часам.
– Здорово они тикают, да? – сказал он.
– Да, – согласился Мэтью.
Джон положил часы на тумбочку и понюхал воздух:
– Чем это пахнет?
– Мазь из тысячелистника. У меня плечо болит.
– Да, мне бы такая штука тоже могла пригодиться, и не раз.
Мэтью намазал щетину пеной и начал бриться опасной бритвой. В круглом зеркальце над умывальником он видел стоящего за спиной Джона. Тот все оглядывал комнату, морща лоб. Что‑то должно было произойти, но Мэтью понятия не имел, что именно.
Джон откашлялся:
– Веду тебя на ужин.
– Извини? – обернулся Мэтью.
– На ужин. Приглашаю. Деньги мои.
Мэтью брил себе подбородок, но при этом смотрел на Джона в зеркало.
– А с чего это вдруг, Джон?
Сперва Джон только пожал плечами. Потом отошел к окну, выглянул на Бродвей.
– Не дело это – злобу таить, Мэтью. Ты знаешь, о чем я.
– Я понимаю, что ты говоришь о нашем несогласии по поводу образа действий в некотором вопросе. Но я хочу, чтобы ты знал: я как следует подумал над тем, что ты говорил. Насчет Натана и всего прочего. – Мэтью остановился, держа бритву возле верхней губы. – Пусть мне не нравится положение вещей, но я понимаю, что иным оно быть не может. Так что я очень стараюсь оставить это дело, Джон. Очень.
– Это понимать так, что ты не таишь злобы?
Мэтью добрил губу и только потом ответил:
– Именно так.
– Ф‑фух! – с видимым облегчением выдохнул Джон Файв. – Слава богу!
Вот теперь Мэтью стало действительно любопытно. Он вымыл лезвие и отложил его.
– Если ты пришел узнать, таю я на тебя злобу или нет, то я могу обещать, что нет. Но ведь ты здесь не для этого?
– Да, не для этого.
Мэтью чистым полотенцем стал вытирать лицо. Когда стало ясно, что без понукания Джон с места не сдвинется, Мэтью сказал:
– Я был бы рад услышать зачем. Если ты мне скажешь.
Джон кивнул. Вытер рот рукой и уставился на пол – все признаки, что он успокаивает нервы. Никогда Мэтью не видел, чтобы Джон был настолько не в своей тарелке, и одно это уже возбуждало его любопытство.
– Зову тебя на ужин, – сказал Джон, – и там тебе все расскажу. Скажем, в семь, в «Терновом кусте»?
– «Терновый куст»? Не самое мое любимое место.
– Там вкусно и дешево. И плачу я.
– А почему не сказать мне прямо сейчас?
– Потому что, – ответил Джон, – я каждый четверг ужинаю с Констанс и преподобным Уэйдом. И сегодня я бы особенно не хотел опаздывать.
– А чем сегодняшний день так выделяется из прочих?
– Тем, – ответил Джон, переведя дыхание глубоким вздохом, – что говорить с тобой мне нужно именно о преподобном. Констанс думает… думает, что…
Он замялся. Что‑то такое, что он не мог заставить себя высказать.
– Что же она думает? – подтолкнул его Мэтью так же тихо.
Джон поднял глаза на Мэтью – запавшие, испуганные глаза.
– Она думает, что ее отец сходит с ума.
Эта фраза повисла в воздухе. На улице слышался женский голос – миссис Свей, живущая через два дома, звала своего сына Гидди к ужину. Лаяла собака, проскрипела проехавшая телега.
– Это еще не все, – продолжал Джон. – Есть вещи, которых она просто не понимает. Мне пора, Мэтью. Мне надо будет сидеть за столом, зная, что думает Констанс, и глядеть в лицо преподобного Уэйда и думать, что же я там вижу. Приходи, прошу тебя, в «Терновый куст» к семи. Тебе же все равно где‑то поесть надо?
Мэтью собирался ужинать с семьей Стокли, но слова Джона меняли расклад. Разгульный «Терновый куст» был не тем заведением, которое бы Мэтью выбрал сам, но он понимал, что Джон Файв наверняка зовет его туда не только из‑за кредита, хотя в этой таверне получить кредит было проще, чем в любой другой. Главное, что в «Терновом кусте» можно остаться незамеченным. Все внимание посетителей устремлено на игорные столы и разгуливающих проституток. И в это заведение точно не забредет ни преподобный Уэйд, ни кто‑либо из его друзей.
– Ладно, – сказал Мэтью. – Раз ты так хочешь, в семь вечера в «Терновом кусте».
– Спасибо, Мэтью! – Джон хотел хлопнуть его по плечу, но увидел блеск нанесенной мази и сдержал руку. – Там и увидимся.
Мэтью поднял люк и выпустил гостя на лестницу.
Когда Джон Файв ушел, Мэтью стал раздумывать над его удивительными словами. «Сходит с ума»? И как же это проявляется?
«Мы вынуждены его оставить», – сказал Уэйд Вандерброкену над лежащим на улице трупом.
Шли они вместе или порознь? И если вместе, то куда?
«Давай по порядку», – напомнил себе Мэтью. Первым делом – выслушать, что хочет ему сказать Джон Файв, а потом решать, что это может значить.
Он аккуратно закрыл бритву и отложил ее, думая, что самые опасные края ближе всего к телу.

Глава четырнадцатая

Когда Мэтью без скольких‑то минут семь подошел к «Терновому кусту», Джон Файв ждал его на улице. Было начало приятного нью‑йоркского вечера. Светили звезды, дул теплый ветерок, в уличных фонарях горели свечи, возле таверны сидел человек с разбитым окровавленным носом и осыпал ругательствами всех проходящих.
– Черт тебя побери! – заревел он на Мэтью. – Ты думаешь, ты меня победил, да?
Он явно был не только битым, но и пьяным. Когда он попытался подняться, Джон Файв поставил ему на плечо сапог и небрежно усадил обратно.
За дверью с пятью треугольными стеклами (три треснутых) и гравировкой на дереве в виде терновника горели свисающие с потолочных балок грязные фонари. От дыма тысячи трубок эти балки стали чернее типографской краски, воздух казался гуще от струящегося тумана. В передней комнате, где бросалась в глаза стойка бара, стояли столы, за которыми сидели с десяток мужчин в разной степени опьянения, а женщины в облегающих нарядах с перьями заигрывали с ними, прохаживаясь по залу. Эта картина была Мэтью знакома по тем вечерам, когда он следил за Эбеном Осли. Он понимал, что наиболее привлекательные из этих дам – лучше одетые и с лучшими манерами, если манеры здесь вообще котировались, – были из розового дома Полли Блоссом на Петтикоут‑лейн, а неухоженные и отчаянные приезжали на пароме из Нью‑Джерси.
Тут же к Джону Файву и Мэтью подлетели четыре таких дамы в возрасте от семнадцати до сорока семи, соблазнительно облизывая губы. Накрашены они все были так нелепо, что Мэтью рассмеялся бы, не будь он джентльменом. Коммерция есть коммерция, а конкуренция здесь суровая. И все‑таки эти дамы понимали, кто клиент, а кто нет, и когда Джон мотнул головой, а Мэтью сказал: «Спасибо, не надо», они почти одновременно отвернулись, пожимая обнаженными плечами, и жизнь пошла своим чередом.
Из соседнего зала донесся шум – ревущие мужские голоса. Это, как понял Мэтью, резвились в своей стихии приверженцы азартных игр.
К нему и Джону подошла апатичная официантка, несущая кувшин вина, и Джон Файв сказал ей:
– Мы вон там сядем, подальше. Мой друг хочет поужинать.
– Бараний пирог с репой и говяжьи мозги с вареной картошкой, – автоматически процитировала она сегодняшнее меню.
– А можно бараний пирог с вареной картошкой? – спросил Мэтью, и она ответила взглядом, говорящим, что, может, и можно, а может, и нельзя.
– И два стакана вина, – добавил Джон. – Портвейна.
Она двинулась на кухню, а Мэтью вслед за Джоном – в игральный зал, где дым виргинского табака висел уже по‑настоящему плотно. Здесь люди с первого взгляда казались скорее тенью, чем плотью, сидели они за столами, где шлепали картами, наваливались на доски, где гремели и перекатывались игральные кости среди нарисованных цифр. Тут послышался еще рев, похожий на взрыв, и кто‑то вбил кулак в доску с воплем:
– А, мать его, Халлок! Все на черное!
У Мэтью возникла мысль, что, быть может, в некоторых сумасшедших домах – бедламах, как их называют, здравого смысла больше, чем здесь. И уж точно поспокойнее.
Шум стих – но легли на стол карты, покатились кости, и снова будто разверзлась в крике адова пасть, чтобы выдохнуть еще глоток хаоса. Мэтью подумал, что для некоторых из этих людей не так уж привлекательны выигрыш или проигрыш: их сюда тянет ради хаотических мгновений радости или ужаса, таких чистых в своей силе, что все остальное рядом с этим бледнеет.
– Посмотрите‑ка! – крикнул кто‑то слева от Мэтью, когда он разминулся с группой посетителей игорного зала. – Уж не Корбетт ли это?
Мэтью обернулся на голос и оказался рядом со столом для игры в кости в обществе двух молодых юристов: Джоплина Полларда и Эндрю Кипперинга. Оба держали в руках кружки с элем и были слегка навеселе. Особо стоило отметить темноволосую, далеко не отталкивающего вида проститутку лет двадцати, которая висела на левой руке у Кипперинга. Смоляные глубоко посаженные глаза казались пустыми, как выгоревшие дома на Слоут‑лейн.
– Видишь, Эндрю? – спросил Поллард, ухмыляясь во весь рот. – Таки он. Единственный и неповторимый.
– Уж какой есть, извините, – ответил Мэтью.
– Отличный мужик! – Поллард ткнул его кружкой в больное плечо. Хуже того, он залил элем светло‑синюю рубашку Мэтью – последнюю на данный момент чистую рубашку. – Всегда будьте собой, это вы правы! Верно, Эндрю?
– Всегда, – ответил Кипперинг, поднимая кружку и делая долгий глоток. Проститутка прижалась к нему, и Кипперинг поухаживал за ней, залив ей в горло малость эля.
– А это тогда кто? – Поллард показал на Джона Файва, и Мэтью успел отступить, чтобы его опять не облили. – Так, секунду! – Поллард повернулся к столу, где играли в кости, и людям, которые у него столпились. – Я тоже участвую, черт побери! Три шиллинга на якорь!
Мэтью увидел, что они играют в популярную игру «Корабль, капитан и команда», где играющему давалось пять бросков двумя костями, чтобы выбросить шестерку, пятерку и четверку именно в таком порядке, что соответствовало кораблю, капитану и команде. Остальные могли ставить на любые комбинации успеха и неудачи. Поллард только что поставил на «якорь», что означало появление тройки при первом броске.
– Мой друг Джон Файв, – сказал Мэтью, когда Поллард снова отвернулся от стола. – Джон, это господа Джоплин Поллард и Эндрю Кипперинг, оба – адвокаты.
– Первый бросок! Команда без корабля и единичка! – раздался голос от стола, сопровождавшийся мгновением хаоса. Четыре и один. Снова начались ставки лихорадочным звоном серебра о железо – монет в котелок.
Поллард только пожал плечами:
– Ну и черт с ним. Вы сказали, Джон Файв? 
– Да, сэр. – Джон несколько отвлекся, потому что проститутка стала жевать левое ухо Кипперинга. – Я вас обоих видел в городе.
– А вы жених Констанс Уэйд, – заметил Кипперинг, осторожно пытаясь освободить ухо.
– Да, сэр. А могу я спросить, как вы об этом узнали?
– Я не думаю, что это секрет. Совсем недавно говорил с преподобным, и он мимоходом назвал ваше имя.
– Вы друг семьи?
– Двойные якоря! – выкрикнул ведущий, и снова радостно или разочарованно завыли игроки, и вся комната в клубящемся дыме, взрывах смеха и выкриках, требующих выпивки, вызвала у Мэтью ощущение уходящей из‑под ног палубы на потерявшем управление судне. Он заметил мельком, что левая рука проститутки ползет к паху Кипперинга.
В хаосе шума, пока Кипперинг собирался ответить, Мэтью представилась возможность кратко вспомнить, что он знает об этих двух поверенных. Джоплин Поллард – мальчишеского вида, чисто выбритый, с коротко стриженными рыжеватыми волосами, большие карие глаза искрятся добродушием, лет ему слегка за тридцать, приехал в колонию в тысяча шестьсот девяносто восьмом году, чтобы стать младшим партнером Чарльза Лэнда – опытного преуспевающего адвоката. Не прошло и года, как Лэнд унаследовал приличную сумму из фамильного достояния в Англии и вернулся на родину, где стал, как сообщил магистрат Пауэрс, покровительствовать художникам и на любительском уровне заниматься политикой.
Таким образом, Поллард – «желторотый джентльмен», как назвал его Пауэрс, – вместе с доставшейся ему фирмой был поставлен перед выбором: тонуть или выплывать как умеешь. Вскоре он нанял к себе Брайана Фитцджеральда из одной бостонской юридической фирмы. Очевидно, дела его шли хорошо, судя по светло‑серому сюртуку, манишке с кружевами и дорогим черным башмакам, начищенным до глянца.
Завершал это трио сияющей юности Кипперинг, приехавший из Англии два года назад с репутацией отличного юриста по коммерческим вопросам. Как слыхал магистрат от Полларда, Кипперинг слишком увлекся романом с женой одного банкира и заплатил за этот грех изгнанием из клуба джентльменов. Предполагалось, что он отбывает свое наказание в колонии в надежде когда‑нибудь вернуться на широкое поприще, но в зрелом возрасте двадцати восьми лет Кипперинг – тощий и красивый волчьей красотой, два дня небритый, с изгибом густых черных волос, падающих со лба, с такими ледяными синими глазами, что их выражение почти пугало, – явно не был готов к объятиям кожаного кресла, когда вокруг бродят разрисованные куколки и льется вино из бочек в тавернах. Он явно также не рвался в список одетых с иголочки джентльменов, потому что его простой черный сюртук, белая рубашка без украшений и потертые черные башмаки видали лучшие времена.
Он перехватил руку молодой женщины, не давая ей добраться до своих сокровищ, и ласково, но твердо придержал ее в своей.
– Я давал преподобному юридический совет – ничего относящегося к его дочери. Но он счел себя обязанным – не знаю, по какой причине, – информировать меня о грозящем событии.
– Вы имеете в виду – о нашей свадьбе?
Кипперинга передернуло:
– Попросил бы вас воздержаться от подобных непристойных выражений.
– А ведь преподобный вряд ли одобрил бы посещение своим будущим зятем данного заведения, – сказал Поллард, растягивая губы в ехидной улыбке. – Как вы думаете?
– Думаю, что не одобрил бы, – ответил Мэтью, – но здесь кормят хорошо и дешево. Я неоднократно здесь обедал. Кроме того, мы с моим другом хотели бы поговорить наедине, что вполне можно сделать здесь в задней комнате.
– Разумеется. Я бы, конечно, поинтересовался, какие могут быть секреты между клерком магистрата и будущим зятем проповедника, ради которых надо закрываться в задней комнате подобного гадючника, но это же было бы бестактно?
– Джоплин, кончай докапываться к ребятам! – поморщился Кипперинг. – Этот молодой человек еще не женат. Раз он так решительно настроен двигаться к этой катастрофе, его только можно восславить за храбрость. Мне никогда не хватило бы духу просить у старого ворона руки его дочери. А тебе?
– Сэр! – начал Джон с таким жаром в голосе, что Мэтью было подумал, что драки не избежать. – Я бы попросил вас не отзываться о преподобном Уэйде в столь неуважительном тоне!
– Прошу прощения, не хотел никого обидеть. – Кипперинг приподнял кружку. – Это эль разговаривает.
– Вот именно, – сказал Поллард. – Когда‑нибудь этот разговорчивый эль подведет тебя под хороший мордобой. Но послушайте, Корбетт, я хотел бы спросить вас про Деверика. Вы знаете, что он был моим клиентом.
– Нашим клиентом, – поправил его Кипперинг.
– Да, нашим  клиентом. Быть может, лучшим нашим клиентом. А вы видели, как его труп валялся там на улице. Страшный конец для человека в его положении.
– Страшный конец для человека в любом положении, – возразил Мэтью.
Загремел, сокрушая барабанные перепонки, очередной вопль, сопровождаемый грохотом от стола, где метали кости. На той стороне стола кто‑то проклинал растакую полосу невезения в какой‑то карточной игре.
– Какие‑нибудь мысли на этот счет есть? – спросил Поллард. – В смысле, вы сразу оказались на месте преступления, как говорит Лиллехорн. А недавно вы высказывали резонное мнение об организации зашиты закона в присутствии нашего нового денди‑губернатора.
– Никаких мыслей, кроме очевидных. Я спросил бы, не знаете ли вы каких‑нибудь врагов мистера Деверика.
Это был выстрел наугад, потому что вряд ли Деверик встретил бы врага с протянутой рукой, но надо же с чего‑то начинать.
– Мы об этом уже говорили с Лиллехорном. – Кипперинг пытался помешать проститутке снова заняться карманами его сюртука – это было как удерживать рукой хорька. – У Деверика были враги в деловом мире. Но в Лондоне. Были проблемы с поставками от некоторых ненадежных коммерсантов, которым нам пришлось пригрозить судом, но дальше бряцания оружием дело не шло. Ничего больше.
– Должно быть что‑то больше.
В разговор вступил Поллард:
– Тогда вас наверняка интересует, были ли враги у доктора Годвина, если, конечно, я правильно понимаю, что их убил один и тот же маньяк. Но если так, то нужна ли маньяку причина для убийства? Абсолютно не нужна! – ответил он сам себе.
– Я вот думаю, – сказал Мэтью, – что если Маскер – вовсе не маньяк, а умный человек, скрывающий свои мотивы?
– И что это за мотивы? – спросил Кипперинг, хотя ему приходилось то и дело отвлекаться: проститутка, которой не удалось опустошить его карманы, стала облизывать и целовать ему шею.
– Понятия не имею, но мне хотелось бы знать, нет ли какой‑то связи между доктором Годвином и мистером Девериком. Вы не знаете ничего такого?
Снова взревели игроки, какой‑то разозленный проигравший с размаху дал по столу ладонью, мимо Мэтью, как дикая кошка в джунглях, проскользнула проститутка в высоком рыжем парике и с белой краской на физиономии, ущипнув его по дороге за зад, а Поллард повернулся к столу, где метали кости, и крикнул, перекрывая голоса ставящих:
– Не метать, пока я не поставлю! Чей бросок сейчас? Твой, Виндхэм?
– Не вижу никакой связи, – сказал Кипперинг, изо всех сил сражаясь с извивающейся распутницей. – Он не был пациентом доктора, если вы это имеете в виду. И Годвин не был нашим клиентом.
Мэтью пожал плечами:
– Да я и не думал, что это так просто. Ладно, мы пойдем. Всего вам доброго.
– И вам тоже, – сумел ответить Кипперинг. – И удачи… в вашем деле, какое бы оно ни было.
Он поудобнее перехватил девицу и тоже погрузился в азарт игры.
Задняя комната «Тернового куста» находилась в конце короткого коридора, где висела табличка: «Азартные игры запрещены. Женщинам вход воспрещен». Здесь, в таверне, располагалась «столовая» для джентльменов, чтобы они могли обсуждать свои дела в относительной тишине. Конечно, шум игры сюда доносился, но был уже терпимым. Комнату тускло освещали несколько фонарей. У одного из шести столов, достаточно далеко стоящих друг от друга, сидели трое мужчин. Все они дымили длинными глиняными трубками, плавая в клубах дыма, разговор у них шел тихий и серьезный. Никто из них не глянул в сторону вошедших. Мэтью и Джон выбрали самый дальний от двери стол в противоположном углу.
Они еще не успели устроиться, как подошла официантка, поставила два стакана портвейна и пошла прочь. Мэтью стер с ободка стакана что‑то вроде присохшего куска еды, надеясь только, что это не говяжьи мозги.
Джон Файв сделал долгий глоток вина и сказал:
– Я просто не знал, куда мне еще обратиться, Мэтью. Когда Констанс мне рассказала, я ей сказал, чтобы не тревожилась. Сказал, что все утрясется, но… я не знаю, Мэтью. Лучше не становится.
– Ты бы начал с самого начала, – посоветовал Мэтью.
– Она говорит, что это началось около месяца назад. В конце мая или начале июня. Ее отец всегда любил гулять приблизительно на закате. Говорил, что ему так легче дышится. И ее никогда это не беспокоило. Но вдруг он стал выходить все позже и позже. Сейчас почти каждый вечер – после десяти. И когда он возвращается обратно, то он…
Джон замялся. Было видно, что ему очень неловко развивать эту тему.
– Ну? – подсказал Мэтью. – Когда он возвращается обратно – то он что?
– Он приходит не такой. – Джон закрутил вино в стакане водоворотом и глотнул еще. – Констанс говорит, что он возвращается мрачный духом. Тебе эти слова что‑нибудь говорят?
– Что она хочет этим сказать? Сердитый, в меланхолии?
– Наверное, если это слово значит – печальный. Или просто… ну, не знаю. Будто он не хотел  ходить туда, где был, но должен был  идти. – Джон посмотрел другу в глаза, и его взгляд был одновременно и страшно серьезным, и почти умоляющим. – Только никто этого не должен знать. Я знаю, многие горожане считают Уильяма Уэйда прямолинейным и жестокосердным начетчиком, но я от него ничего, кроме добра, не видел. Констанс тоже его нежно любит и говорит, что для нее лучшего отца никогда не могло быть. И еще он умный человек – не только в делах религии. Он при любой возможности ходит рыбу ловить, ты это знаешь?
– Нет, не знал.
– Теперь знаешь. У него есть любимое место в конце Винд‑Милл‑лейн. Я ходил с ним как‑то в субботу утром. Он о чем хочешь может разговаривать. Умеет предсказать погоду, а за домом у него такой огород, что куда там бабуле Кокер.
– Правда?
Это действительно производило впечатление, потому что восьмидесятитрехлетняя бабуля Кокер – приехавшая в голландский Новый Амстердам всего в пятнадцать лет – выращивала помидоры, кукурузу, фасоль и дыни такие, что на фермерском рынке возле ее прилавка собиралась толпа.
– Я вот чего хочу сказать: преподобный Уэйд не из тех проповедников, кто пробегает по городу, вытаращив глаза с криком «Покайтесь перед Господом» и вынимая денежки из всех Питов, Полов и Мэри, до которых успевает дотянуться. Ты же знаешь таких?
Мэтью кивнул. Он отлично знал этот тип. Видел такого близко, Исход Иерусалим его звали.
– Уильям Уэйд – человек достойный, – говорил Джон. – Если он попал в беду, то не по своей вине.
– В беду? – нахмурился Мэтью. – Почему ты выбрал такое слово?
– Что‑то его грызет, – последовал мрачный ответ. – Констанс говорит, что он почти перестал спать по ночам. Она слышит, как он встает с кровати и ходит по комнатам. Просто ходит туда‑сюда по половицам, туда‑сюда… Погоди… вот тебе еду принесли.
Подошла официантка, неся поднос, где стояла коричневая миска. Поставив ее перед Мэтью, она дала ему деревянные вилку и ложку и спросила:
– Наличные или кредит?
– На мой счет, Роза, – вмешался Джон Файв. Официантка пожала плечами, будто это все ей глубоко безразлично, и вышла из комнаты, оставив у Мэтью впечатление, что Роза «Тернового куста» – весьма колючий экземпляр.
В миске находилось жаркое, похожее на лужу грязи, содержащее не поддающиеся определению элементы. Мэтью помешал его ложкой, но не смог понять, что это: бараний пирог, бычьи мозги, вареная картошка, репа, какая‑то комбинация всего вышеперечисленного или вообще сюрприз повара. Но он был достаточно голоден, чтобы это попробовать, и убедился, что данное вещество, чем бы оно ни было, пряное, копченого вкуса и очень даже ничего. Таким образом, за внешний вид минус, но за качество – двойной плюс. С облегчением он приступил к ужину, кивнув Джону, что слушает.
– Расхаживает по комнате, как я уже сказал, – продолжал Джон. – Однажды Констанс показалось, что он там плачет от кошмарного сна. А в другой раз как‑то… она услышала рыдания, которые чуть ей сердце не разорвали.
– Я так понимаю, она спросила его, что у него за беда?
– Она не употребила этого слова, но – да, спросила. В тот единственный раз, когда вообще стал об этом говорить, он сказал, что все будет хорошо и уже скоро.
– Уже скоро? Это он так говорил?
Джон кивнул:
– Да. То есть так мне передала Констанс. Он ее усадил, взял за руки, заглянул в глаза и сказал: он знает, что ведет себя странно, но ей не следует беспокоиться. Он сказал, что это его проблема и что он должен ее решить по‑своему. И попросил ее, чтобы она ему верила.
Мэтью пригубил портвейн.
– Но она, очевидно, чувствует, что эта «проблема» никак не решается? Что она его все так же беспокоит и почти жить не дает?
– И он все еще разгуливает по ночам. Вот, например, во вторник вечером.
Мэтью перестал есть:
– Убийство Деверика?
– Нет, я не про это. Во вторник вечером, около одиннадцати, в дверь преподобного постучали. Он велел Констанс, чтобы она сидела в своей комнате, и пошел посмотреть, что это за поздний посетитель. Она слышала, как он с кем‑то говорил, потом надел свою уличную одежду и велел ей не беспокоиться, хотя ему надо будет уйти. И она сказала мне, Мэтью, что глаза у него были испуганные. Она сказала, что это было ужасно – страх на лице отца. – Джон залпом допил портвейн и посмотрел так, будто бы хотел увидеть еще полный стакан. – Когда он вышел… Констанс подошла к окну и выглянула, на восток по Мейден‑лейн. Она увидела, что преподобный уходит с каким‑то человеком, который несет фонарь. Она решила, что это мужчина. И у двери она слышала мужской голос. Подумала, что это может быть даже старик. Но впереди, на углу Мейден‑лейн и Смит‑стрит, стояла женщина.
– Женщина, – повторил Мэтью. – Она в этом уверена?
– Она видела женское платье и чепец, но лица не разглядела.
– Хм, – сказал Мэтью, поскольку ничего другого ему в голову не пришло. В уме он пытался восстановить, что могло случиться в ту ночь. Преподобный Уэйд и его дочь жили в домике на Мейден‑лейн между Нассау‑стрит и Смит‑стрит. Артемис Вандерброкен постучал в дверь вызвать преподобного, и тот, быстро одевшись, вышел. Уэйд шел на юг по Смит‑стрит вместе с Вандерброкеном и неизвестной женщиной, когда сзади послышался крик Филиппа Кови. Может быть, не сзади,  а почти рядом.  Быть может, они как раз прошли мимо, когда Кови стал звать на помощь, и потому оказались на месте так быстро.
Интересно, подумал Мэтью. А что сталось с женщиной?
– Вскоре после ухода преподобного, – продолжал Джон, – Констанс услышала суматоху и звон колокольчика. Я думаю, это было на месте преступления. Выйти она побоялась, встала на колени, начала молиться, чтобы с отцом ничего не случилось, но не могла снова лечь спать. Он вернулся примерно через час после этого и направился прямо к себе в комнату.
– Она его спросила, где он был?
– Нет. Она хочет, чтобы он ей сам рассказал, когда решит, и она действительно  ему верит, Мэтью.
– Понимаю. И Констанс даже не догадывается, что ты пришел ко мне?
– Не догадывается, – ответил Джон.
– Можно ли мне спросить, зачем ты тогда это делаешь? Не предаешь ли ты таким образом ее веру в отца?
Джон опустил глаза и ответил не сразу:
– Мэтью, я люблю Констанс. Люблю всем сердцем. И я не хочу, чтобы она страдала. Не хочу, чтобы она знала тяжелые стороны жизни. Мерзкие стороны. Если я могу ее от этого защитить – или не позволить нанести ей душевную рану, даже ее отцу, – я все для этого сделаю. Если он влез во что‑то, во что влезать не следовало, я хочу знать об этом раньше, чем узнает она. Чтобы, может быть, смягчить для нее удар. А может быть… я смог бы помочь преподобному Уэйду освободиться от того, что с ним происходит. Но только нужно выяснить, что это. – Он кивнул, все еще не поднимая глаз, темных и запавших. – Если это называется предать доверие – пытаться спасти девушку от душевной раны… то я это с радостью сделаю столько раз, сколько понадобится.
Вот теперь у Мэтью все в голове сложилось.
– Ты не хочешь следить за преподобным сам, чтобы тебя вдруг не увидели, и потому хочешь, чтобы это сделал я.
– Да, – с надеждой сказал Джон. – Я могу тебе немного заплатить, если это тебе подойдет.
Мэтью допил вино, но не ответил. Он подумал, что если действительно станет следить за преподобным, то может узнать, куда они с Вандерброкеном ходили и почему лгали в ночь убийства Деверика, что шли в разные места.
– Ну что? – напомнил о себе Джон.
Мэтью прокашлялся.
– Ты не знаешь, выходил ли преподобный вчера вечером?
– Констанс говорила, что он был дома. Понимаешь, в том‑то и дело. Он эти три недели ни разу не оставался дома два вечера подряд. Даже когда дождь шел, все равно выходил. Вот почему она думает, что сегодня он пойдет, и скорее всего между девятью тридцатью и десятью.
– Но она не может быть уверена ни в том, что это будет сегодня, ни что в указанное время?
– Думаю, что нет.
Мэтью не пришлось долго раздумывать.
– Ладно. Я попробую сегодня между половиной десятого и десятью. Если придется, я буду ждать до десяти тридцати, но потом иду домой.
Он знал, что будет ждать и до одиннадцати, и позже, но не хотел выдавать своего энтузиазма.
– Спасибо, Мэтью, и благослови тебя Бог за такую помощь. Хочешь, я тебе заплачу?
– Нет. Я это делаю, чтобы показать, что не таю зла.
А заодно, подумал Мэтью, выяснить вопрос насчет Уэйда и Вандерброкена. Но женщина – это новый кусочек в мозаике. Прежде всего кто она? Во‑вторых, почему она ждала на углу Мейден‑лейн и Смит‑стрит, а не подошла к дому с доктором Вандерброкеном?
Вернулась официантка, принесла еще вина, но Мэтью уже получил все, что ему было нужно, и был готов уходить. На пути к выходу, где Джон должен был подписать свой счет, они снова прошли через игорный зал, где за эти полчаса стало еще более дымно, людно и шумно. Проститутки в кричащих платьях и крашеных париках, с лицами, заляпанными белой пудрой, красными румянами и темными тенями, бродили меж столами, охотясь за монетами. А мужчины, которым эти монеты принадлежали, были только препятствиями на пути к цели. В зале Мэтью не увидел ни Полларда, ни Кипперинга, но они могли просто перейти к другому столу.
Мэтью и Джон уже прошли полпути, как вдруг дорогу им перегородили две густо накрашенные куколки, будто вынырнувшие из дыма рядом с игральным столом. Одна была не слишком молода и размером с Хирама Стокли, другая – тощий призрак лет, быть может, тринадцати. На оскаленные в улыбке кривые черные зубы страшно было смотреть. Джон Файв выставил локоть и удержал пузатую на расстоянии, а Мэтью шагнул в сторону от девчонки, обогнул двух человек, стоящих на дороге, – и тут будто получил удар в живот, когда увидел рядом с собой, совсем рядом, Эбена Осли за карточным столом.
Он сидел стремя другими, но Мэтью не узнал среди них тех бандитов, которые так жестоко обошлись с ним вечером в понедельник. Все игроки смотрели только на карты, которые сейчас сдавали. Мэтью заметил, что у Осли самая маленькая кучка серебра из всех, и на скулах и на лбу у него пот. Белый парик съехал на сторону.
Мэтью смотрел, скорее завороженный видом своего врага, чем заинтересованный игрой. Игроки бросали монеты и карты, потом один из них радостно заорал, и Осли скривился так, будто змея выползла у него из кружки эля. Он шумно выдохнул – то ли в отчаянии, то ли в отвращении, полез за своим вечным блокнотом с золотым орнаментом на обложке, открыл его и стал что‑то писать карандашом, обернутым лентой. «Убытки отмечает, – подумал Мэтью. – Чтоб они у тебя только росли всегда!»
И вдруг, как дикий зверь, почуявший, что за ним наблюдают, Осли вскинул голову и впился взглядом в глаза Мэтью. Сквозь плавающий дым они смотрели друг на друга, а за другими столами так же шлепались карты и катались кости, вопили от радости удачливые и проклинали судьбу проигравшие, шептали что‑то гостям проститутки и какая‑то бурая собака шныряла вокруг в надежде стащить объедок.
И так же резко Осли отвел глаза, дописал, что писал у себя в блокноте, закрыл его со звучным хлопком и ударил массивным кулаком по столу, требуя сдавать на следующий круг.
Мэтью тоже отвернулся и вышел в передний зал, где как раз Джон Файв подписывал свой счет у содержателя таверны.
– Я уж было потерял тебя в толпе, – сказал Джон. – Нехорошо тебе, что ли?
– Да нет, все в порядке, – ответил Мэтью, – но на свежий воздух выйти стоит.
И он вышел на Бродвей, отвлекаясь мыслями от Эбена Осли и думая о деле, которым будет заниматься сегодня вечером. Джон Файв шел рядом с ним, не заметив той короткой и молчаливой сцены, что разыгралась несколько минут назад.

Глава пятнадцатая

Около десяти часов вечера Диппен Нэк остановился у колодца посередине Мейден‑лейн. Отставив в сторону фонарь и короткие вилы, он опустил в колодец ведро и глотнул воды, которую запил мощным глотком из кожаной фляжки, добытой из внутреннего кармана. После этого он подобрал свое имущество, обошел колодец, помахал фонарем, светя на дома и лавки и держа вилы наготове, после чего решил, что это вполне достаточная инспекция. Далее Нэк направился по Мейден‑лейн на запад, в сторону Бродвея.
Мэтью вышел из‑за угла магазина париков Джейкоба Вингейта, где прятался, и проводил взглядом неприятного коротышку, шествующего как бантамский петух. Нэк был из тех горе‑констеблей, что создали этой должности дурную славу. Скорый на обвинения в адрес невинного гражданина и скорый на ногу при первом же признаке настоящей опасности, Нэк обладал еще и злобным характером. Несколько магистратов – Пауэрс в том числе – выносили ему предупреждения, чтобы перестал таскать ключи у тюремщика и приходить мочиться на заключенных, пока они спят.
Присматривать за домом преподобного Уэйда оказалось труднее, чем Мэтью рассчитывал – Нэк был уже вторым констеблем на Мейден‑лейн за час. Первый, Сильвестр Коппинз, был вооружен топором. Было бы нехорошо, если бы увидели, как Мэтью шатается поблизости, но, по счастью, между магазином Вингейта и соседним зданием был просвет в три фута, чего Мэтью оказалось вполне достаточно, чтобы спрятаться. На этих улицах мало домов стояло впритык, и Мэтью подумал, не так ли и Маскер исчезает из виду, от укрытия к укрытию, когда уходит с места преступления. Но сейчас Мэтью показалось, что констеблям было велено совершать обходы быстрее обычного, а это значит, что Лиллехорн больше озабочен видимостью, чем защитой жителей, или же сами констебли торопятся. То, что Нэк, перед тем как глотнуть из фляжки, выпил воды, дало Мэтью понять, что коротышка желает остаться в более бдительном состоянии, чем это было бы нормально для трусливого пьяницы, даже вооруженного вилами.
Мэтью хотелось бы иметь лампу, но сегодня вечером он рад был темноте. И еще ему не помешала бы рапира или пистолет. Да хоть бы и праща. Он очень остро чувствовал собственную незащищенность, а потому бдительно оглядывался, чтобы никто не свалился ему на спину из щели, дающей укрытие.
Было настоящим безумием оказаться здесь, подумал он уже не в первый раз. Несколько раз он видел прохожих – одни шатались, пьяные, другие шли быстрым шагом, стремясь уйти с улицы. Мэтью сомневался, что храбрость констеблей выживет после одиннадцати, когда растают свечи в фонарях. Может быть, преподобный Уэйд и не выйдет сегодня, ибо он, хотя и был служителем Бога, отлично сознавал, на что способен дьявол.
Может, действительно лучше пойти сегодня домой в половине одиннадцатого, решил Мэтью, прислушиваясь к тиканью часов в кармане. Но тут его внимание привлекло движение справа, сердце пропустило удар, и он мгновенно отступил в укрытие. Мимо быстро прошли два джентльмена с фонарем и с тростью каждый и скрылись из виду. Нервничает город Нью‑Йорк, а ведь еще не вышла «Уховертка» Григсби. Мэтью, расставшись с Джоном Файвом, еще немного посидел в «Галопе» и узнал от завсегдатаев, что Ефрем Оуэлс действительно помогает сегодня Григсби печатать листок – работа, которая вполне может затянуться до утра.
Время шло. Мэтью решил, что сейчас уже около половины одиннадцатого. На Мейден‑стрит все было тихо. Мэтью присел, чтобы дать отдых ногам, потом встал, когда затекли колени. По привычке оглянулся влево и вправо, потом назад, но все время держал под наблюдением дверь Уэйда на той стороне улицы за два дома от себя.
Уже одиннадцать, должно быть, подумал он. Света было недостаточно, чтобы смотреть на часы. Еще чуть‑чуть – и станет ясно: ловить нечего.
Примерно через три минуты после этого решения Мэтью увидел движущуюся свечу в окне дома Уэйда. Он стал ждать, надеясь, что либо священник, либо его дочь просто ходят по дому, и ночного путешествия не будет.
Но вдруг дверь открылась, оттуда вышел мрачный человек, держащийся очень прямо, в черном сюртуке и черной треуголке, в желтом круге света из отверстий жестяного фонаря. Уильям Уэйд закрыл за собой дверь, спустился по четырем ступенькам на улицу, прошел мимо Мэтью, направляясь на север, не спеша, но и не медля. Мэтью вжался в стену магазина париков. Уэйд свернул на Смит‑стрит, и преследование началось.
Мэтью шел следом, но дал преподобному достаточно форы. На Смит‑стрит никого, кроме них, не было. Они миновали – сперва один, потом второй – место, где убили Деверика. Мэтью почувствовал ползущие по спине мурашки и представил себе, что за ним тоже следят, как он следит за преподобным Уэйдом. Он было подумал взять себе фонарь с углового столба, но присвоение городского имущества – за такое преступление клеймили правую руку буквой «В». А кроме того, Мэтью не хотел показывать свет преследуемому. Никогда еще ночь не казалась такой темной, но к добру или к худу, Мэтью приходилось к этой темноте приспосабливаться.
Вскоре выяснилось, что бродит где‑то смертоубийственный Маскер или нет, но некоторые жители города дома сидеть не хотят. Веселая скрипка слышалась из «Кошачьей лапы» слева по Уолл‑стрит. На той стороне Уолл‑стрит и ниже возле портового невольничьего рынка у «Петушиного хвоста» стояла группа мужчин, на повышенных тонах ведущих какую‑то дискуссию, и их голоса тоже стали затихать позади. В это злачное место тянуло и буянов, и пижонов, и не один человек уже был здесь убит в ходе воодушевленных споров на столь банальные темы, как спекуляции на муке и китовом жире.
А проповедник шел на юг по Смит‑стрит, и Мэтью следовал за ним на почтительном расстоянии. Навстречу попадались прохожие, идущие по двое и по трое, но Уэйд не поднимал головы и целеустремленно шагал вперед. Мэтью тоже не смотрел в лица встречных, потому что все они были если не пьяны, то уж точно навеселе. Зато и ему в лицо никто не смотрел, и Мэтью подумал, что хотя ночные бродяги играют в азартную игру, они – как и он сам – страшатся неизвестного.
Они миновали мигающий фонарь на углу Слоут‑лейн, куда Мэтью проследил путь Осли до той неприятной встречи в понедельник. Тут до него дошло, что он сейчас, быть может, выслеживает «таинственного незнакомца» в черной одежде и черной треуголке, который тогда стоял и смотрел на него. Интересно, узнал тогда его преподобный или же просто увидел некую опасность, возникшую в темном и выгоревшем переулке? В любом случае, очевидно, цель, которую преследовал тогда Уэйд, сковала ему язык.
Преподобный Уэйд свернул направо на Принцесс‑стрит, мимо мастерской оружейника, и Мэтью свернул вместе с ним, но осторожнее. Они шли теперь на запад в сторону Брод‑стрит, миновали «Слепой глаз» – еще один печально известный притон азартных игр; насколько Мэтью знал, одно из любимых мест Гарднера Лиллехорна. Притон все еще был открыт, и приглушенные выкрики завсегдатаев долетали из двери, над которой висела вывеска – глаз с белым зрачком. Как было сказано, что бы ни случилось в «Слепом глазу» – никто этого не увидит.
Переходя Брод‑стрит, проповедник слегка взял к югу и вышел на узкую Петтикоут‑лейн.
Идущий следом Мэтью заметил, что преподобный замедлил шаг. Путь лежал мимо закрытых ставнями лавок и безмолвных домов, но в ночном воздухе слышался женский смех, будто серебряные монетки сыпались на мостовую.
Примерно посередине Петтикоут‑лейн, по правой стороне улицы, отделенный от соседних зданий изгородью чуть ниже человеческого роста, стоял двухэтажный кирпичный дом, выкрашенный розовой краской. Красивый дом, выстроенный когда‑то голландским экспортером меха, с высокими окнами под остроконечной крышей и двумя трубами – по одной в каждом конце дома.
На глазах у Мэтью преподобный остановился прямо перед домом и уставился на него, держа фонарь сбоку. Свет канделябров лился сквозь газовые занавески на окнах, и видно было, как движутся внутри тени.
Преподобный Уэйд не сдвинулся с места. Мэтью понял, что этот человек пришел туда, куда шагал, и просто смотрит на дом с выражением лица, которое невозможно понять.
Это был дом Полли Блоссом. За этими стенами жили от четырех до восьми шлюх – все говорили по‑разному. Мадам Блоссом была требовательная хозяйка и школила своих дам, добиваясь от них определенного объема работы и определенного дохода в обмен на проживание. Сама она тоже для избранных клиентов труда не чуралась. Из ее истории Мэтью знал только то, что она приехала из Лондона и основала свое заведение в тысяча шестьсот девяносто четвертом году. Много юных несчастных голубиц живали здесь, и уж наверняка сонмы мужчин побывали в этом доме. Таков был факт жизни, и вряд ли кто в Нью‑Йорке бросил бы в сторону этого дома косой взгляд или недоброе слово, учитывая, сколько жертвует мадам Блоссом на общественные нужды – на поддержание колодцев, в частности.
Но где имение, а где вода? Что понадобилось преподобному Уэйду именно здесь?
Вдруг Мэтью с ужасом себе представил, что священник просто войдет в розовую железную калитку, поднимется на крыльцо и постучит в дверь: тогда Мэтью станет хранителем знания, которое сделало бы этого человека изгоем в городе. Как ни либерален просвещенный Нью‑Йорк, он не простит служителю божьему шашни с проститутками.
Но тут резко открылась дверь, на крыльцо вышел человек, обернулся что‑то сказать женщине, стоявшей у него за спиной, и так же резко преподобный Уэйд исчез с улицы. Мэтью тоже прижался спиной к двери дома, у которой стоял. Секунду спустя послышались шаги, и недавний клиент предприятия мадам Блоссом прошел мимо, оставив дымный след от своей трубки, а Мэтью подумал, что именно на его месте должен был бы стоять Маскер, если бы желал убить этого человека, наполовину ошалелого, наполовину одурманенного.
Медленно и осторожно Мэтью снова выглянул вдоль Петтикоут‑лейн. Преподобного нигде не было видно. «Ушел, – подумал Мэтью. – Но… нет, не мог он вот так исчезнуть».
Он подождал еще секунд пятнадцать, и тогда блеснула лампа, и из щели между домами высунулся Уэйд, как улитка из раковины. То есть высунул только голову и плечи. И снова он держал фонарь очень низко, освещая только булыжники, а сам смотрел на дом Блоссом, будто загипнотизированный.
Так в чем же тут дело? Мэтью все еще был в ужасе, что сейчас станет свидетелем грехопадения священника, но если Уэйд заворожен какой‑то из местных дам и потому регулярно сюда приходит, отчего же он просто не войдет?
Потому что здесь не только пешая прогулка и этот дом, сказал себе Мэтью. Есть еще и доктор Вандерброкен, и женщина, которая ждала на углу. Есть срочность и тайна, есть…
Есть факт, что сейчас прямо на глазах у Мэтью преподобный Уэйд прислонился лбом к камням стены, закрыл глаза рукой, и послышались раздирающие душу рыдания.
Мэтью стало стыдно, что он оказался свидетелем этой сцены, и он уставился на кирпичи тротуара. Все затея обернулась так, что знал бы заранее – ни за что не согласился бы. А сейчас он тоже стал участником этой тайны, и зная собственную натуру, заставлявшую его считать ангелов на кончике иглы, Мэтью понимал, что теперь не успокоится, пока не узнает, почему рыдал Уэйд перед домом, где не проливают слез.
Потом послышались шаги, они приближались. Преподобный снова пустился в путь. Мэтью выглянул и увидел, что Уэйд с фонарем идет по другой стороне улицы, возвращаясь домой той же дорогой, что и пришел. Он понял, что ему грозит опасность быть обнаруженным, если Уэйд посветит в его сторону, распластался на двери спиной и задержал дыхание.
Проповедник прошел мимо, опустив голову. Какая бы тревога – или беда, как сказал Джон Файв, – ни поразила этого человека, но бремя ее было так тяжко, что ни влево, ни вправо он не смотрел, когда проходил мимо Мэтью, застывшего как статуя. Уэйд перешел Брод‑стрит, и только тогда Мэтью осмелился шевельнуться. Видно было, как преподобный ушел на Принцесс‑стрит, очевидно, направляясь домой.
У Мэтью уже не было присутствия духа, чтобы следить за кем бы то ни было. Он хотел только добраться до дома, почитать что‑нибудь, чтобы заснуть, и проснуться на рассвете.
Он направился на север по Брод‑стрит – пустынной, если не считать движущегося за несколько кварталов фонаря возле Уолл‑стрит. И этот фонарь тоже вскоре исчез в западном направлении.
На Мэтью свалилось бремя решения: что же делать с тем, что он сегодня узнал? Когда Джон Файв поинтересуется, где был преподобный, что ему сказать? Он же не мог ручаться, что Уэйд приходил и стоял перед домом Полли Блоссом каждую  ночь. Но тут и одного раза достаточно. Какой может быть мотив у служителя Божьего, чтобы…
Из темноты вылетела черная узловатая трость, вполне пригодная, чтобы вышибить человеку мозги, и толкнула Мэтью в левую ключицу, да так, что он завертелся.
– Я знал, что это ты! Ах ты мерзавец мелкий, я знал!
Трость прилетела слева, из‑за угла ссудной кассы Сайласа Дженсена на пересечении Брод‑стрит и Баррак‑стрит. За тростью в слабом свете догорающего уличного фонаря шатался Эбен Осли, где‑то сегодня уже потерявший свой парик. Раздувшиеся щеки пламенели, пот блестел на лбу, седые пряди прилипли к голове. В руке Осли держал фонарь, от свечи остался почти что мигающий за стеклом огарок. Рот у Осли дергался от злобы, когда он замахнулся для удара погрубее.
– Я тебе говорил, чтобы ты не ходил за мной? Говорил? Я тебя проучу, проклятая твоя душа!
Мэтью легко уклонился от удара.
– Прекратите, – сказал он.
– Ты еще мне приказывать будешь? Ах ты щенок! – Снова взлетела и опустилась трость, но на этот раз Осли не удержал равновесия, и его бросило на стену Дженсена. Он привалился к ней, тяжело дыша от гнева, но принятое им увеселяющее налило ему ноги свинцом. – Я тебя убью! – прохрипел он. – Убью и закопаю как нечего делать!
– Вряд ли, – ответил Мэтью.
Он подумал, что легко мог бы вырвать трость у Осли и оставить ему на память несколько хороших синяков. Мог бы так настучать по голове, что люди бы приняли это за новый парик – багровый и комковатый. Мог бы сбить его с ног и как следует, с размаху влепить ногой по этой жирной морде, чтобы потешить душу.
Беда в том, что его душа не хотела такой потехи.
Громил Осли поблизости не было видно. И констеблей тоже. Мэтью предоставлялся шанс отомстить за всех, кто страдал в приюте. За себя тоже, потому что он был слишком слаб в те далекие дни, когда вышел из «Дома св. Иоанна для мальчиков» на службу к магистрату Вудворду. Вот сейчас он и мог сделать то, что так давно планировал и о чем столько думал: взять фунт мяса за них за всех, и за Алана Спенсера тоже.
– Я видел, как ты за мной шел! – кипел Осли, нетвердо держась на ногах и туго соображая. – Еще когда я из «Адмирала» выходил. Ну, вот я перед тобой! Чего тебе надо?
Вопрос хороший, но Мэтью прежде всего чувствовал необходимость отвергнуть необоснованное обвинение.
– Я не шел за вами. Я даже близко  не был сегодня возле «Старого адмирала».
– Врешь, мерзавец! Я видел, как ты за углом спрятался!
– Вряд ли вы что‑нибудь могли разглядеть, но это был не я. На самом деле, – продолжал Мэтью, – я просто не хочу больше на вас тратить время. – Говоря эти слова, он понял, что это правда. У него теперь было и направление, и цель – работа в агентстве «Герральд». Зачем вообще тратить время на разговоры с этой мерзкой скотиной?
Но Осли выпрямился во весь рост, хоть и остался при этом намного ниже Мэтью, и попытался придать себе достоинства. Выпятив вперед свою коллекцию подбородков, он растянул губы в подобии улыбки.
– Ты просто понял, – сказал он, – ты наконец‑то понял и запомнил, мальчишка, что я натянул тебе нос. Никто против меня не хочет давать показания. Вчера не хотел, сегодня не хочет и завтра не будет. А с чего бы это? Может, потому, что все они знают – все как один, – что получили по заслугам? Они воображали себя невесть какими могучими, а я им напомнил, кто они. Кто‑то ж должен был дать этим мальчишкам урок, которого они не забудут? Это ж моя работа, моя профессия!
Мэтью даже не знал, что отвечать на такие тирады пьяного куража, и потому промолчал. Но былой гнев, горевший еще два дня назад, погас. Мэтью начал понимать, что перед ним раскрывается новая жизнь, с новыми возможностями и приключениями, а Эбен Осли остался в прошлом. Может быть, этот человек избежал правосудия, может быть, это неправильно и несправедливо, но Мэтью что мог, сделал. И сейчас наконец, после всех этих лет, готов был оставить это дело.
– Натянул тебе нос, – повторил Осли, пуская слюни. – Натянул тебе нос.
Он кивнул сам себе, глянул остекленевшими припухшими глазами, потом качнулся прочь и побрел, шатаясь, на запад по Баррак‑стрит, опираясь на палку и мигая фонарем в руке. У Мэтью мелькнула мысль, что зрелище и впрямь довольно жалкое. Потом он опомнился, сплюнул на мостовую, будто раскусил случайно какую‑то дрянь, и пошел дальше на север.
Его слегка трясло после этой встречи. Хороший удар тростью был бы достойным завершением… Усилием воли он отвлекся от мыслей об Осли и стал думать, что скажет Джону Файву. Может быть, вообще ничего не говорить, а сперва проследить за преподобным Уэйдом еще раз. Интересно, что предложила бы миссис Герральд. В конце концов, она эксперт в такого рода…
Мэтью шагнул в очередной раз – и остановился. Внимательно прислушался, склонив голову. Ему показалось, или только что послышался звон разбитого стекла?
Где‑то позади. Он оглянулся.
Улица была пуста.
Если это действительно разбилось стекло, то где‑то на Баррак‑стрит.
Фонарь Осли, понял Мэтью. Пьяный кретин уронил фонарь.
«Я видел, как ты за мной шел».
«Я видел, как ты за углом спрятался».
Где‑то далеко лаяла собака. Где‑то в другой стороне кто‑то пел срывающимся неразборчивым голосом, то громче, то тише, то совсем исчезая по капризам ночного ветерка.
Мэтью глядел назад, на угол Баррак‑стрит.
«Я видел, как ты за мной шел».
– Осли? – позвал он, но ответа не последовало. Он подошел ближе, выглянул в темноту вытянутой Баррак‑стрит. – Осли?
«Брось ты этого гада, – подумал Мэтью. – Ну, валяется он там себе пьяный, вот и все. Плюнь на него и иди домой».
Потрясающе, насколько одиноким можно себя чувствовать в городе на пять тысяч душ.
У Мэтью перехватило горло. Кажется, что‑то там шевельнулось. Темное на темном, как‑то очень активно движется.
Взявшись за грязный фонарь, висящий на уличном столбе, Мэтью снял лампу с крюка. Мелькнула мысль, что надо позвать констебля, но он не очень понимал, что видит. С колотящимся сердцем он настороженно двинулся по Баррак‑стрит.
Потом тусклый круг фонаря высветил Эбена Осли, лежащего на тротуаре на спине, а рядом – разбитый фонарь. В лужице воска еще горел красный огонек. У правой руки Осли лежала трость, выпавшая из разжавшихся пальцев.
Мэтью хотел сказать: «Встаньте!», но голос пропал. Он попытался снова, но получился только хриплый шепот.
Лежащий не шевелился. Мэтью подошел поближе, посветил фонарем на тело, и стало ясно – страшно, кроваво, позарез ясно, – что Эбен Осли получил свою последнюю сдачу карт.
Как ни потрясен был Мэтью, как ни пыталась паника овладеть его нервами и приказать им бросаться наутек, его холодный и аналитический ум удержал власть. Ум обострил чувства Мэтью и укрепил его волю, заставил стоять и смотреть и воспринимать с тем ясным и дистанцированным рассуждением, что так помогает при игре в шахматы.
У Осли было глубоко перерезано горло – тут сомнений не оставалось. Все еще лилась толчками кровь. Еще непроизвольно подергивались руки, будто перила ведущей в ад лестницы обледенели. В ужасе раскрытый рот, полные того же ужаса глаза, налитые кровью и блестящие, словно еще влажные от морской воды устрицы. Нож поработал не только над горлом, но и над лицом Осли – блестели красным начерченные вокруг глаз штрихи и выступали из них, сползая вниз, струйки крови. Если этот человек еще был жив, то окончательная смерть была делом секунд, и кожа его уже принимала восково‑меловой оттенок, столь модный среди трупов. Тут уж ничего нельзя сделать, разве что пришить голову обратно, а Мэтью сомневался, что даже у Бенджамина Оуэлса хватит на это мастерства.
Глядя в некотором остолбенении на умирающего, он не увидел, скорее почувствовал поодаль в темноте медленное, почти текучее движение.
И тогда увидел этот контур, черный в черном на черном фоне, выскользнувший из чьей‑то двери дальше на двадцать футов по Баррак‑стрит.
Он резко поднял фонарь, увидел мелькнувшее белое пятно лица, увидел человека – мужчину? – в черном как ночь плаще с высоким воротником и черной шапкой на голове. В тот же миг он понял, что перед ним – Маскер, но объект его внимания уже бежал со всех ног к Бродвею, и только тогда Мэтью сумел совладать с горлом и крикнуть в ночь:
– На помощь! На помощь! Констебль!
Но Маскер не только быстро убивал – он еще и быстро бегал. Пока сюда явится констебль, он уже будет в Филадельфии.
– Кто‑нибудь, на помощь! – кричал Мэтью, уже сам наклоняясь за тростью Осли.
Еще раз выкрикнув: «Констебль!» – чтобы услышал Диппен Нэк у себя в спальне, он решил приберечь дыхание, бегом бросаясь в погоню.

Глава шестнадцатая

Маскер со всей возможной быстротой резко свернул влево за угол на Нью‑стрит – и Мэтью за ним, едва не налетев коленом на водопойную колоду.
Да, Мэтью не был ни спортсменом, ни бойцом, и это правда. Но не меньшая правда, что бегать он умел. Это искусство, вероятно, было отточено в дни сиротства в гавани до того, как его загребли в приют – чтобы украсть еду и уклониться от дубинки, нужны легкие ноги. И сейчас умение бегать ему хорошо послужило: он догонял свою дичь. Однако Мэтью ни на секунду не забывал, что безопаснее, когда Маскер бежит впереди, – хотя в любую минуту был готов к тому, что преследуемый обернется, размахивая ножом. Осли его трость уже не понадобится, а для Мэтью она может оказаться спасением, и он сжимал ее, как утопающий соломинку.
– Констебль! – еще раз крикнул Мэтью, и теперь Маскер резко взял влево и со взмахом разлетевшегося плаща исчез между лавкой серебряных дел мастера и соседним домом. Мэтью поднял фонарь с жалкой свечкой, сбился с шага. За секунды ему надо был решить, входить туда или нет, пока Маскер не скрылся.
Он поднял трость, чтобы отразить внезапную атаку, сделал вдох и бросился в погоню. Проход был так узок, что Мэтью почти задевал стены плечами. Добежав до выхода, он оказался в чьем‑то саду. Направо уходила кирпичная дорожка, налево шла белая стена с калиткой. Справа яростно залаяла собака, и голос какого‑то перепуганного жителя закричал:
– Кто там? Кто там?
Крики уже слышались по всей Баррак‑стрит. Значит, нашли тело Осли. Что ж, все равно уже ввязался, не бросать же. Мэтью снова пустился бежать и через секунду пробегал под розовым кустом. Перед ним возникла еще одна стена с открытой деревянной калиткой, и когда Мэтью вбежал в нее, из дома справа раздался рев: «Вот ты где, бандит проклятый!» Вспышка, грохот выстрела – и свинцовый шарик, пущенный из верхнего окна, просвистел мимо уха. Не ожидая дальнейших дипломатических нот, Мэтью припустил во весь дух, перескочил через изгородь в половину человеческого роста, и тогда тот пес, что раньше гавкал, бросился на него, щелкая зубами и сверкая глазами, но цепь дернула его назад раньше, чем он успел начать свой ужин.
Сейчас Мэтью боялся уже не столько Маскера, сколько того, что могло ждать впереди, но когда он вылетел из другой калитки и обогнул какую‑то уборную, то увидал при свете фонаря темную тень, перелезающую через каменную стену восьми футов высотой. Маскер подтащил к стене бочку, чтобы на нее встать, и Мэтью снова заорал, призывая на помощь констебля, а темная фигура забралась наверх, секунду потратив на то, чтобы опрокинуть бочку, и спрыгнула с другой стороны. Послышался топот ног по камню – Маскер убегал в сторону доков.
Мэтью поднял бочку, встал на нее и тоже перелез через стену. Приземлился он на неровную мостовую узкого переулка, идущего за домами и лавками Нью‑стрит. Отличное место, чтобы подвернуть лодыжку – очень хотелось надеяться, что Маскер этот факт выяснил на опыте. Мэтью продолжал преследование вдоль переулка, только теперь шагом. Фонарь у него почти погас, дышал он тяжело, а Маскер уже скрылся безвозвратно – если он не заходит сейчас Мэтью за спину, чтобы записать в эту ночь на свой счет еще одну жертву.
Судя по воплям на Баррак‑стрит, ширящемуся собачьему лаю и перекличке соседей, просыпался весь город. «На месте Маскера, – подумал Мэтью, – я бы объявил свою ночную смену законченной и скрылся бы в собственном убежище – каково бы оно ни было». И все же много было мест, где мог засесть в засаде Маскер, ожидая подхода Мэтью. Слева расположился сарай, перед ним – кучи мусора, старые битые ведра, бухты веревок, тележные колеса и прочее в этом роде. Справа – задний вход какой‑то лавки и овощной погреб. Мэтью дернул дверь погреба – она оказалась заложенной изнутри засовом. Он пошел дальше, светя угасающей лампой по сторонам. Овощные погреба были почти у всех домов и лавок, а калитки в стене выводили либо в голландские садики, либо направо на Нью‑стрит, либо налево на Брод‑стрит.
Мэтью шел вперед, подняв фонарь повыше, выставив трость как рапиру, и поглядывал, не шевельнется ли что‑нибудь вне круга света. Судя по шуму на Баррак‑стрит, кончина Эбена Осли вызвала то ли бунт, то ли ликование.
Уже виден был конец переулка, шириной примерно с конную повозку. Открывался выход на Бивер‑стрит, где отражался уличный фонарь в оконном стекле. Мэтью все поводил фонарем из стороны в сторону, высматривая на камнях любой предмет, который мог бы обронить Маскер в своем поспешном бегстве. Вообще разумно будет, решил он, пройти еще раз по той дороге, по которой сюда пришел. Но опять‑таки лучше оставить это до дневного света – не хотелось ему, чтобы в него дважды стреляли за одну ночь.
И тут вдруг свет фонаря выхватил из темноты такое, что Мэтью застыл как вкопанный.
На ручке двери соседнего погреба влажно блеснуло красное.
Нагнувшись, он присмотрелся внимательнее. Сердце, уже начавшее успокаиваться в последние минуты, заколотилось снова. Очень маленькое пятнышко, но влажное и свежее. Как будто оставленное окровавленной перчаткой.
Мэтью зацепил пальцем дверную ручку и попытался ее поднять, но дверь была заперта. Он шагнул назад, посмотрел на все здание. Двухэтажный жилой кирпичный дом или какая‑то лавка? С этой стороны трудно было сказать. Ни в одном окне ни огонька.
Мэтью нашел тропинку к фасаду и железным кованым воротам, выходящим на Брод‑стрит. Он собирался уже войти, как мимо пробежали двое с фонарями – вероятно, к месту убийства. Мэтью решил, что лучше дать им время уйти подальше – он не хотел, чтобы его прервали или чтобы на него напал какой‑нибудь перепуганный констебль. Когда эти двое были уже далеко, Мэтью вышел из ворот на Брод‑стрит и обернулся назад, на здание.
Теперь стал виден свет – две или три свечи в окне второго этажа. И можно было рассмотреть вывеску на крюках над дверью.
«Поллард, Фитцджеральд и Кипперинг, адвокаты».
Мэтью поднялся по трем ступеням крыльца и постучал бронзовым дверным молотком – громко, как пистолетный выстрел.
Он ждал, глядя на юг вдоль Брод‑стрит – на случай, если пробежит еще кто‑нибудь. В адвокатской конторе не отреагировали на стук, хотя, если посмотреть на окно, видно было, что одна свеча точно движется. Мэтью не хотелось снова стучать – и без того такой шум мертвеца должен поднять, но он был решительно настроен проникнуть внутрь.
Прошло секунд десять, реакции никакой. Он собрался уже стучать кулаком, но тут услышал звук отпираемого засова. Дверь отворилась, и в тот же миг свеча в фонаре Мэтью с шипением погасла.
А другая свеча ткнулась чуть ли не ему в лицо.
– Вы?  Какого черта вам надо?
Мэтью прищурился на яркое пламя только что початого фитиля. Голос был знакомым.
– Мне очень неприятно вас беспокоить, но я полагаю, вы слышали сейчас некоторый шум?
– Слышал, – ответил Кипперинг. – Какие‑то идиоты орут по всему городу, и что‑то вроде пистолетного выстрела грохнуло. Что там стряслось?
– Вам не было любопытно выйти и посмотреть?
– А должно было быть?
– У вас привычка отвечать вопросом на вопрос?
– Когда вопрос мне задает всего лишь клерк, на пороге моей конторы и в полночь – то да. – Кипперинг опустил свечу – она была в оловянном подсвечнике. Мэтью отметил, что на нем тот же достаточно запущенный черный сюртук, в котором он был в «Терновом кусте», и сейчас внешность Кипперинга соответствовала его одежде: отечное усталое лицо, темные круги под глазами, обвисшие углы рта и синие глаза скорее водянистые, чем ледяные. Тут мимо крыльца прошли трое мужчин и одна женщина, направляясь на север. Из мужчин двое были вооружены: один мушкетом, другой – топором.
– Эй! – окликнул их Кипперинг. – Что случилось?
– Опять убийство, – ответил один из мужчин. – Маскер там кому‑то голову отрезал!
Они почти с ликованием побежали вперед.
– Некоторое преувеличение, – сказал Мэтью, – но в целом верно. Маскер убил Эбена Осли. Он лежит на Баррак‑стрит.
– Кто? – тяжело заморгал Кипперинг. – Маскер или Осли?
– Осли. Вы больны?
– Вопрос, полагаю, дискуссионный. – Кипперинг провел рукой по густым непослушным волосам, и снова на лоб упал черный завиток. – Значит, Осли убит? – Тут он будто в первый раз посмотрел на Мэтью прямо и заметил трость. Он взял ее из руки Мэтью и рассмотрел при свете свечи повнимательней. – Если я не ошибаюсь – а я не ошибаюсь, – эта трость принадлежит Осли. Она была с ним в «Терновом кусте». Он чуть не вышиб ею мозги Тому Флетчеру. Могу я спросить, каким образом она оказалась в вашем владении?
– Можете, но сперва я должен спросить, могу ли я осмотреть ваш погреб.
– Осмотреть мой погреб? Что вы несете, молодой человек?
– Когда убили Осли, – ответил Мэтью, – я первый оказался на месте преступления. Я видел Маскера – он как раз кончил свою работу. Взяв трость в качестве оружия, я погнался за ним. Он привел меня сюда.
– Сюда?  – нахмурился Кипперинг. – Кажется, я знаю, кто из нас болен.
– Погоня привела меня в переулок на задворках вашей конторы. На двери вашего погреба – кровавый след. Вероятно, от перчатки. Я очень хотел бы туда заглянуть. – Мэтью протянул руку, взялся за трость. Когда он потянул ее, ощутил сперва некоторое сопротивление, потом Кипперинг разжал руку. – Вы мне его покажете или мне идти за констеблем?
– Дверь погреба заперта изнутри на засов. Она всегда заперта.
– Возможно, но на дверной ручке – кровавый след. Я бы хотел взглянуть.
– К чему вы клоните? Что Маскер – это я? – Кипперинг криво улыбнулся. – Ну конечно! После такого вечера я уж точно нашел в себе силы рыскать по улицам и закончил веселье, убив еще одного нашего клиента. При таких темпах мы через неделю прогорим.
– Осли был вашим клиентом? Я не знал.
Кипперинг прислушался к шуму на Баррак‑стрит. Еще какие‑то люди пробежали мимо дверей. Он тяжело и устало вздохнул:
– Кажется, мне придется пойти представлять интересы клиента. Чтобы эти идиоты не затоптали его вровень с улицей. – Он снова перевел взгляд на Мэтью: – Вы видели  Маскера?
– Да. Но не его лицо, к сожалению.
– И на двери погреба – кровь?
Мэтью кивнул.
– Заходите. – Кипперинг открыл дверь пошире, пропуская Мэтью. Когда он захотел закрыть ее, Мэтью сказал:
– Я был бы очень благодарен, если бы вы оставили дверь открытой.
– Могу вас заверить, что единственное, что я сегодня убил, – это кучу времени. Да, еще прикончил полбутылки бренди.
– Пожалуйста, не закрывайте дверь, – повторил Мэтью спокойно и твердо, и Кипперинг пожал плечами.
– Сюда.
Кипперинг провел Мэтью мимо узкой лестницы к другой двери, остановился зажечь свечу в оловянном подсвечнике, стоявшем поверх лежащей на столе стопки книг, и подал ее Мэтью. Тот взял свечу и отставил погасший фонарь.
– Надеюсь, вы пауков не боитесь, – сказал Кипперинг, откинул крюк и открыл дверь в темноту погреба. – Под ноги смотрите, эти ступени старше моей бабушки.
Перед спуском Мэтью снова попросил Кипперинга оставить эту дверь открытой и пойти первым.
– Да вы что, серьезно? – удивился Кипперинг. Но, взглянув на Мэтью, подчинился. Спускаясь за ним по шатким гнилым ступням, Мэтью подумал, что иногда таскать с собой большую палку бывает полезно.
От свечей будто больше получалось теней, чем света. Погреб был большой, с земляным полом и кирпичными стенами. Изжелта‑белые старые кирпичи, как отметил Мэтью, прибыли сюда когда‑то как балласт на голландском судне. Почти до самых потолочных балок помещение заполняли деревянные полки, забитые гниющими томами законов, бумажными пакетами, перевязанными шпагатом, пачками и пачками пожелтевших документов. Мэтью подумал, что если тут случится пожар, то, несмотря на влажный морской воздух, полыхать будет добрый месяц. Разбитые ведра, два сломанных кресла, письменный стол, который будто бобер жевал, всякие прочие конторские мелочи россыпью повсюду. Мэтью направился прямо к двери погреба и осмотрел засов.
– Есть что‑нибудь? – спросил Кипперинг.
– Нет. – На этой стороне двери следов крови не было. Но это не помешало Мэтью посветить вокруг и проверить ступени и пол. На земляном полу было много следов, но почему бы им и не быть? Он стал искать дальше, вокруг коробок с бумагами. – Вот это все – что это?
– Изнанка профессии юриста. – Кипперинг сел на большой деревянный сундук. – Здесь вечно гниют древние ненужные записи. Почти все они появились еще до того, как Чарльз Лэнд приобрел фирму у Рольфа Горендайка. И все это он оставил разгребать нам. Хотя Брайан думает, что когда‑нибудь это обретет историческую ценность, и желает сохранить. Если бы решать нам с Джоплином, мы бы завтра же все это выбросили.
– Куда бы выбросили?
– Да в этом‑то и проблема, согласен. Мы думали сжечь, но… – Он пожал плечами. – Быть может, Брайан прав, и когда‑нибудь кому‑нибудь будет не совсем наплевать, что тут творилось в наше время.
Мэтью продолжал рыскать, ничего пока не найдя, кроме крысиного гнезда – в буквальном и переносном смысле.
– Вы говорили, что Эбен Осли – ваш клиент? – спросил он, продолжая обследование. – Кажется, вас не особенно огорчило, что он валяется мертвый на соседней улице.
– Я с ним мало взаимодействовал, в основном им занимался Джоплин. Запись пожертвований, контракты на поставки и на работы, документы для воспитанников, у которых нашлись родственники. Такого рода работа.
– Я так понимаю, что документы более современные хранятся в условиях более благоприятных?
– В ящиках для папок наверху.
Мэтью продолжал искать, но этот путь не казался ему перспективным.
– А вам совсем не любопытно? – спросил он.
– Что именно?
– Две вещи. Кто убил Осли и как выглядит кровавый след на вашей двери?
Кипперинг хмыкнул и улыбнулся, сжав губы:
– Я слышал,  – ответил он, – что Осли проиграл кучу денег. Он глубоко залез в долги – и эти деньги тоже просадил. Он был фанатик азарта, можно так сказать. На случай, если вам неизвестно: в этом городе есть лица, одалживающие деньги и очень недовольные, когда им не возвращают деньги в срок. К несчастью, исключительным личным обаянием Осли тоже не отличался. Я думаю, это был только вопрос времени – чтобы кто‑нибудь дал ему по голове или перерезал горло, так что этот ваш Маскер, быть может, просто лишил ростовщика законной добычи. А кровавый след – мне случалось их видеть. Но ладно, проглочу вашу наживку.
С этими словами он встал со свечой в руках, подошел к двери и откинул засов. Потом распахнул дверь и высунулся посмотреть.
Вдруг снаружи раздался испуганный голос:
– Стой! Стой, говорю!
– Да я просто посмотреть, – объяснил кому‑то Кипперинг.
– Стой, ни с места! Оружие есть?
– Остынь, Джайлс. Ты же Джайлс Винтергартен, да? Это я, Эндрю Кипперинг. Вот, посмотри. – Мэтью понял, что он поднес свечу к лицу.
– Боже мой, мистер Кипперинг! Вы ж меня напугали, вдруг голова высовывается! Вы разве не знаете, что тут еще одно убийство прямо рядом? Я же мог вас проткнуть!
Мэтью понял ситуацию. Когда дверь открылась, в переулке был констебль. И, судя по разговору, вооруженный.
– Опять Маскер работает, будьте уверены! – продолжал Винтергартен. – Эбена Осли зарезал насмерть и бросил его посреди Баррак‑стрит! Но свое он получил, да, получил! Его старый Эмори Гуди пристрелил наповал!
– Эмори Гуди? – спросил Кипперинг. – Одноглазый зевака?
– Он самый! Он там по дороге живет!
Во время этого разговора Мэтью заметил, что смотрит на сундук, на котором сидел Кипперинг. Он подошел, увидел, что замка нет, и поднял крышку. Свеча осветила содержимое, и Мэтью, подавив первый всплеск удивления от неожиданности, подумал: «Я тебя нашел».
– Посмотрите сюда, Джайлс, – говорил Кипперинг. – На дверной ручке. Видите? Кровь.
– Да, сэр. Да, сэр, с виду точно кровь, да?
– Я думаю, Маскер тут проходил и оставил след. Возможно, он пытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Наверное, вам стоит тщательно пройти весь переулок и проверить все прочие погреба. Как вы думаете?
– Да, сэр, именно это надо сделать. Только мне нужна будет подмога.
– Хорошо, но будьте осторожны. Да, кстати: вы не сможете проинформировать обо всем главного констебля Лиллехорна и сказать ему, что я буду рад помочь всем, что в моих силах?
– Обязательно, сэр. Но теперь вы должны вернуться в дом, мистер Кипперинг. Такую работу нужно оставить профессионалам.
– В точности моя мысль. Доброй ночи, Джайлс.
– И вам, сэр.
Кипперинг закрыл дверь, снова запер ее на засов и повернулся к Мэтью.
– Как я и говорил, все следы крови похожи друг на друга. – Он глянул на открытый сундук. – А теперь вы что ищете? Маскарадные костюмы?
– Здесь лежит одежда,  – сказал Мэтью сдавленным голосом.
– Лежит.
– Здесь лежат перчатки.  – Мэтью поднял одну пару. Они были из тонкой черной материи.
– Ваша наблюдательность потрясает. Вы могли бы также заметить, что все это – женские платья и белье. – Он протянул большую руку, сделал два больших шага и показал, насколько мала перчатка. Она бы подошла ребенку. – Перчатки женские. Возможно, здесь найдутся мужские рубашки или пара сюртуков, но я не перерывал эту кучу. От вашего внимания, наверное, не укрылось, что все это в пыли и плесени уже лет двадцать.
У Мэтью щеки горели. Он так хотел поверить в найденный тайник Маскера, что первое черное платье наверху сундука затмило ему мозги.
– А… а откуда все это взялось? 
– Мы точно не знаем, но полагаем, что кто‑то из клиентов Горендайка этим сундуком расплатился за юридические услуги. Или же он мог попасть сюда из наследства умершего на корабле пассажира. Мы его собираемся выбросить рано или поздно. У вас все?
Мэтью кивнул, продолжая хмуриться. Кипперинг закрыл крышку сундука.
– Если вы не слышали: я показал Джайлсу Винтергартену кровавый след и попросил поставить в известность Лиллехорна. Я думаю, что Маскер действительно пытался войти – хотя я ничего не слышал, потому что уже не меньше часа был наверху, – или же если он такой умный убийца, то оставил этот след специально для вас.
– Для меня? Зачем?
– Ну, вы же прекратили погоню за ним?
– Но он не мог знать, что я замечу след.
– Не мог, но рассудил, что шансов на это больше, чем на то, что не заметите. – Кипперинг улыбнулся, что на его обычно красивом, но сейчас потемневшем лице выглядело несколько призрачно. – Я думаю, что Маскер – еще и игрок. Вы согласны?
Мэтью опустил глаза, не зная, что и думать. Погрузившись в размышления о том, что сам счел прискорбным отсутствием остроты ума, он увидел отблеск своей свечи на предмете, прислоненном к полке. Странно было видеть этот предмет здесь: кованые бронзовые каминные щипцы. Здесь, в погребе, где нет никакого камина.
Мэтью подошел и взял их в руки. Концы щипцов были сточены каким‑то напильником или жерновом.
– А это здесь зачем?
Кипперинг взял у него из рук щипцы, повернулся, потянулся кверху и снял с верхней полки пакет бумаг, с которого посыпалась пыль. Помахав бумагами перед лицом у Мэтью, он отвернулся и положил их обратно.
Мэтью потянул носом, удерживаясь, чтобы не чихнуть, и потер переносицу.
– Выпить хотите? – спросил Кипперинг. – У меня осталось полбутылки бренди. Можете вместе со мной отметить тот факт, что я сегодня проиграл всего пять шиллингов восемь пенсов и что вдвое переплатил за бутылку дешевого вина у мадам Блоссом.
– Нет, спасибо. – Мэтью чувствовал, что вымотан до последней жилки.
– Тогда позволите вам дать бесплатный юридический совет? – Кипперинг подождал, пока Мэтью обратит на него все свое внимание. – Я бы воздержался от упоминания кому бы то ни было, что это вы нашли тело Осли. В том случае, если вы хотите сохранить свободу передвижения по этому городу.
– Простите?
– Вы были чуть ли не первым на месте убийства мистера Деверика, если я правильно помню? А теперь первым нашли Осли? Мне не хочется думать, что может предпринять по этому поводу Лиллехорн, поскольку он вас считает такой решительной поддержкой своего авторитета.
– Я никого не убивал. Почему я не должен говорить Лиллехорну?
– Потому что, – ответил Кипперинг, – главный констебль найдет ваше присутствие на обоих местах преступления настолько интересным, что захочет узнать, что вы делали вечером. И пусть мы с вами считаем, что Лиллехорн не вполне подходит для своей работы, он умеет быть безжалостным, когда требуется. Таким образом, он пожелает знать во всех подробностях о ваших перемещениях сегодня ночью, и может решить, что лучше всего вас допрашивать в спокойной обстановке за решеткой. Он будет задавать вопросы здесь и там, там и здесь, и рано или поздно узнает, что вы с будущим мужем дочери нашего доброго проповедника встречались в довольно‑таки злачном месте, где играют и пьют и где кишмя кишат шлюхи. Как вы говорили – ради уединения?  Вы поняли мою мысль?
Мэтью понял, но промолчал.
– Конечно, поняли, – заключил Кипперинг. – Я сейчас не знаю, о чем вы говорили в той задней комнате с мистером Файвом, но можете не сомневаться – Лиллехорн будет это знать.
– Это не имеет отношения к Маскеру. Это наше частное дело.
– Вот‑вот. Продолжайте это твердить, и вы только раздуете в Лиллехорне желание вытащить из вас вашу тайну. – Он замолк, давая Мэтью как следует ощутить жало крючка. – Теперь я прямо сейчас напялю на лицо официальную адвокатскую морду, оправлю на себе сюртук и выйду постоять рядом с трупом Осли, пока за ним не приедет телега. Вам же я предложил бы направиться домой, лечь в кровать, а утром вместе со всем Нью‑Йорком поразиться новости о трагической гибели Эбена Осли. Подходит это вам?
Мэтью задумался, хотя особо думать тут было не о чем. Вовсе не надо, чтобы Мэтью задавали вопросы о приключениях сегодняшней ночи, тем более что поведение преподобного Уэйда так и осталось загадкой.
– Подходит, – тихо согласился он.
– Отлично. Кстати, я не сомневаюсь, что Джайлс доложит о кровавом пятне непосредственно Лиллехорну – это если вы думаете, будто я так пытаюсь заставить вас молчать. И заверяю вас, что мне на самом‑то деле решительно наплевать, пока он не подкрадывается темной ночью ко мне.
Кипперинг жестом пригласил Мэтью к выходу. На улице Мэтью чуть задержался, пока Кипперинг еще не успел закрыть дверь, посмотрел на озаренное свечой окно.
– Скажите, – спросил он, – а почему вы работаете так поздно?
На лице Кипперинга держалась все та же едва заметная улыбка:
– Я плохо сплю, это у меня всегда так. Всего хорошего. Да… и еще последнее: я бы на вашем месте обошел толпу на Баррак‑стрит и остерегался бы по дороге не Маскера, а какого‑нибудь перепуганного кролика с мушкетоном.
С этими словами он закрыл дверь, и Мэтью услышал, как упал на место засов.
Он посмотрел в сторону Сити‑холла и увидел свет в двух квадратных окошках мансарды. Там Мэтью никогда не был, ибо доступ туда мог быть только по приглашению: эта мансарда была и кабинетом, и жильем Эштона Мак‑Кеггерса, чье умение коронера более чем искупало все его чудачества. Очевидно, Мак‑Кеггерс был на ногах и готовился к новому сеансу работы в холодной комнате.
Вскоре появится Зед, волоча за собой телегу для трупов. Пора домой.
Мэтью перешел Брод‑стрит, направляясь на Принц‑стрит, чтобы оттуда попасть на Смит‑стрит и по Бродвею домой, обойдя, таким образом, шумную толпу, собравшуюся вокруг трупа Эбена Осли. Проходя мимо мигающих на столбах фонарей, ощущая в теплом ветерке запах смолы из порта и гниения из водостоков, он понимал, что сон у него сегодня будет очень тревожный. Множество звучащих в голове отголосков потребуют опознания или разрешения. По правде говоря, ему повезло остаться в живых не только после выстрела из пистолета и нападения собаки, но и после встречи с Маскером – тот вполне мог обернуться и кривым ножом разделать Мэтью на куски.
Думая об Осли, он испытывал… вот ничего не испытывал.
Ни гнева, ни печали, ни потери, ни обретения, ни ощущения справедливости, ни радости избавления мира от носителя порока.
Просто будто грифельную доску, которую он в себе носил и на которой он так долго выводил баланс, взяли да и вытерли начисто. Только и всего.
Добравшись до защиты и уюта мастерской, он оставил трость на земле возле дома, решив подняться на рассвете, отнести ее к Ист‑ривер и предать темным водам, чтобы она исчезла с глаз и из памяти, как ее бывший владелец.
И Мэтью лег спать, не забыв сперва помыть руки.

Глава семнадцатая

Поскольку за завтраком Стокли еще не слышали об убийстве Эбена Осли, первой проверкой Мэтью на умение держать язык за зубами стал разговор с прачкой, вдовой Шервин, которой он относил стирку каждую пятницу.
Вдова была женщина крупная, крепкая, седая, пережившая двух мужей. Ей принадлежал небольшой каменный домик с прачечной на Квин‑стрит, и она собирала по всему городу сплетни и байки, как энтомолог – бабочек, которых пришпиливает на черный бархат. Более того, прачкой она была великолепной и лишнего не запрашивала, а потому даже в такой ранний час у нее уже толпилось с полдесятка клиентов, которые принесли не только платья в пятнах и грязные рубашки, но и все новости этой ночи. Не в последнюю очередь по этой причине носил сюда свои вещи Мармадьюк Григсби и блаженствовал над яблочным сидром и пряниками, болтая с посетителями о том о сем. Когда он уходил, у него материалу бывало столько, что хватило бы «Уховертке» на месяц. Правда, напечатай он все это, его бы либо застрелили, либо повесили.
– Ужас какой, – сказала вдова Шервин, когда Мэтью вошел со своим узлом. Сказано было голосом мрачным и зловещим, хотя цвет щек вдовы был веселее трехгрошового ярмарочного балагана. – Но вы уже слышали, я думаю?
– Простите, о чем? – только и сумел он спросить.
– Об убийстве, – ответила она. – Новое. На Баррак‑стрит, около полуночи, как мне сказали. И знаете, кого убили на сей раз?
– Гм… даже гадать не берусь. Вы уж скажите мне.
Она разочарованно махнула рукой – дескать, так не интересно.
– Эбена Осли, директора приюта. Слушайте, да вы совсем не потрясены? Странно, разве вы не говорили, что вы в этом ужасном заведении выросли?
– Оно не было таким ужасным… – он чуть не сказал: «Пока там не появился Осли», но вовремя прикусил язык, – …когда я там был. Конечно, мне очень жаль, что Осли убили. Сегодня я вам принес четыре рубашки и три пары панталон.
Рубашки, которую ему запачкал кровью Филипп Кови, здесь не было – она уже годилась только на тряпки.
– А та рубашка, что на вас сейчас? Смотрите, какое противное пятно прямо спереди.
Это ему пьяный Джоплин Поллард удружил. Добравшись до дома, Мэтью сразу замыл пятно, но было поздно. Вообще‑то повезло: в «Терновом кусте» такой эль, что мог и дыру прожечь.
– Последняя моя рубашка, – ответил Мэтью. – Придется так обойтись.
– Выпивкой залили? – прищурилась она. – Погуляли вчера вечером?
– Да – на оба вопроса.
– Я чую табачный дым. Ох уж эти мне привычки джентльменов! Вы, мужчины, вечно пачкаете, а мы, женщины, убираем. Ладно, будут готовы к понедельнику. Если не успею – ко вторнику. Да, кстати! – Она поманила его поближе. – Вы моего Мармадьюка не видали последнее время?
– Мистера Григсби? Видал.
«Мой» Мармадьюк? Похоже, эти двое не только интересненьким обмениваются.
– Так вот, если его снова увидите, передайте ему: мне надежные люди сказали, что одна дама из общества  с Голден‑хилл заказала себе серебряный сервиз из Амстердама, а когда ее мужу показали счет, его голос заглушил бы любую пушку. Ну, она тоже в долгу не осталась, и началась битва. Их аж на Лонг‑Айленде было слышно. Чуть до убийства не дошло, вот что было.
– Кого убивали, жену?
– Да нет, мужа!  Кто ж не знает, что в доме заправляет Принцесса… опа, ну как вы у меня это ловко выудили! Мэтью, я этого имени не говорила!
– Принцесса Лиллехорн?
– Нет‑нет‑нет! Я ничего такого не говорила! Идите, идите, Мэтью, по своим делам. Только не думайте, что на Золотом холме жизнь золотая! Так вы передадите Дьюку, да?
– Обязательно.
Мэтью направился к двери, но иногда от вдовы Шервин вырваться было не проще, чем из лужи смолы.
– Какую это таверну вы вчера исследовали, Мэтью?
Лгать не имело смысла, потому что вдова чуяла ложь за милю и кидалась вслед, как гончая за зайцем.
– Немного времени провел в «Терновом кусте».
– Бог мой! – Вдова сделала большие синие глаза. – Отложили в сторону ваши небесные книги и решили спуститься к нам, приземленным язычникам?
– Я надеюсь, что один вечер и одно пятно не означают выпадения из благодати?
– Да нет, вы могли как раз в нее вляпаться! Так зовут новую шлюху Полли, Грейс Хестер. И работает она в «Терновом кусте».
– Вот уж чего я точно не знал.
И тут Мэтью стукнуло в голову, что в этом городе никто чашку чая не выпьет, не разобьет и не написает в нее так, чтобы об этом не узнала вдова Шервин. Ее крупная личность была лампой – да чего там, маяком, – притягивавшим к ней все истории радости и скорби, смеха и интриг, о которых никогда ни один констебль и ни один магистрат не услышат. Мэтью понял, какое она сокровище для его новой профессии – решателя проблем. И к тому же как она может быть полезна просто как говорящая доска объявлений.
– А что вы на меня так смотрите? – спросила она, переставая перекладывать белье из корзины в корзину.
– Да просто так, – ответил он. – Просто подумал, как вы тут всех знаете и про всех тоже. Вы же здесь уже живете – сколько?
– В городе – двадцать восемь лет. И двенадцать лет в этом доме. И вполне горжусь каждым прожитым днем.
– С полным правом. – Он улыбнулся ей лучшей своей улыбкой. – Я бы лично точно не мог без вас обойтись.
– Еще как могли бы! В Нью‑Йорке, кроме меня, три прачки, выбирайте любую. Только к Джейн Невилл не ходите, она слишком дорого берет. Я бы назвала это воровством. Даже грабежом среди бела дня, тем более что она когда мыло варит, жира не докладывает… – Вдова замолчала, и на ее лице расцвело понимающее выражение – дошло. – А, поняла, к чему вы клоните. Так что вы хотите знать и про кого?
Мэтью оглянулся на дверь, проверяя, не входит ли кто‑нибудь прямо сейчас.
– Общее впечатление, про Эндрю Кипперинга.
– А зачем?
– Я его видел вчера вечером в «Терновом кусте». Он был со своим партнером, Поллардом – вот это пятно от поллардовской кружки эля. Они там играли в кости за одним столом.
– Вы так и не сказали, зачем вам.
Лицо у вдовы было теперь полностью серьезным.
– Мне любопытно, – объяснил Мэтью, – почему адвокат Кипперинг не спит так поздно по ночам.
Больше он ничего не добавил.
Вдова Шервин наклонила голову набок, посмотрела на него пристально:
– Уж если вы решили спуститься в гущу простых людей, – сказала она, – то не стоит начинать с Кипперинга. Судя по тому, что я слышала, он может прежде времени затащить вас в могилу.
– Насколько я понимаю, он ведет активную жизнь?
– Пьянство, игра и бабы – может быть, не в другом порядке. Но это же всем известно?
– Тогда скажите мне что‑нибудь, что известно не всем.
– Кипперинг не мой клиент. И Поллард тоже. Но Фитцджеральд приходит сюда регулярно. О нем я вам могу кое‑что рассказать, если вам, интересно.
– Интересно.
– Фитцджеральд – серьезный молодой человек, у него жена и двое детей. Живет на Краун‑стрит в простом доме. Если верить Фитцджеральду – а я верю, – он тянет почти всю работу. «Подчищает», как он однажды выразился, за обоими партнерами. И платят ему очень хорошо, но они с женой из пуритан, и потому не гоняются за роскошью – ну, если не считать моих услуг. Так что у меня вот какое впечатление: из этих трех джентльменов у Полларда – честолюбие, у Фитцджеральда – мозги, а Кипперинг старается загнать себя в могилу.
– Загнать себя в могилу? – переспросил Мэтью.
– Несомненно. Не от Фитцджеральда, но из надежных уст я слышала, что Кипперинг у Полли один из лучших клиентов. Вполне можно понять, но что‑то тут есть очень безрадостное. Он приходит пьяный, спит с какой‑нибудь шлюхой – иногда именно что просто спит – и уходит. Иногда остается на всю ночь. Снимает комнату в доме Мэри Беловэр напротив таверны Салли Алмонд. Комнатушка, койка со столом, как я слышала. Много раз Мэри приходилось помогать ему подняться по лестнице вечером – или уже под утро. Счета оплачивает аккуратно, но страшно много играет, и на этом когда‑нибудь попадется. Жениться, семью заводить не хочет, хотя у Мэри дамы в очереди стоят с ним познакомиться – или стояли, пока он так не опустился: даже самая глупая красотка на пьяном жеребце кататься не поедет. Так что он напивается до бесчувствия, бросает деньги на ветер в игре и чуть ли не выжег свое имя на двери у Полли Блоссом. Разве не похоже на человека, который притворяется, будто веселится, а на самом деле очень торопится умереть?
– Больше всего это похоже, – сказал Мэтью, – на то, как жили бы три четверти нью‑йоркских молодых людей, будь у них такая возможность.
Вдова Шервин насмешливо улыбнулась:
– Ему полагалось бы быть умнее других. Да и молод он не настолько.
– Интересно, – протянул Мэтью, но в глубине души слегка поежился. Он не мог не подумать, что бы сказала вдова о нем, если бы ее спросили.
– А вы теперь у меня в долгу, – сказала вдова.
– В долгу?
Он сам заметил, что прозвучало это как у двоечника перед учителем.
– А как же? Вы думали, все это я вам вывалила бесплатно? Ну нет. Вы передадите мое доброе слово Дьюку, а когда придете за своими рубашками, принесете мне что‑нибудь интересненькое, чего я не знаю.
– Первое‑то просто. Второе, боюсь, невозможно.
– Принимаю как комплимент, а как взятка – не пойдет. Принесите мне что‑нибудь интересное. А теперь – брысь, котяра!
Мэтью вышел, пока его не заставили пообещать отдать своего первенца. Было ясное утро, на ярком небе – только намеки на облачные завитки. Ветерок нес ароматы сада и обработанной земли. И даже запахи гниющих бревен со старой голландской пристани и дохлая черепаха размером с тележное колесо не огорчили Мэтью сегодня утром, когда он на рассвете вручил трость Осли водам Ист‑ривер. Сейчас он повернул направо, намереваясь по Квин‑стрит выйти на Бродвей и на юг, в суетливый город. Там он собирался пойти в Сити‑холл и выполнять работу клерка для магистрата Пауэрса в деле буяна Джорджа Нокса. Рука еще побаливала, но масло тысячелистника сотворило чудо, и пальцы, пожалуй, удержат перо.
Однако примерно через полквартала к западу он увидел на той стороне улицы белый кирпичный дом с темно‑зеленой отделкой. Вокруг этого участка шел белый штакетный забор, на самом участке росли два больших дуба, дающих прохладную синеватую тень. А рядом с белой калиткой висела маленькая вывеска: «А. Вандерброкен, врач».
Мэтью замедлил шаг. Остановился, разглядывая дом, обсуждая сам с собой план действий. Согласно недавно заведенным часам, сейчас было почти восемь тридцать. Окончательные слушания перед вынесением приговора Джорджу Ноксу должны начаться ровно в девять. Он помнил слова магистрата Пауэрса насчет одолжить другого клерка, если Мэтью будет не в силах работать, но ему очень не хотелось оказаться не на месте, когда он нужен… а он вообще там еще нужен? Кажется, его можно легко заменить, а поскольку магистрат заявляет о своей отставке, количество дел – и без того небольшое – будет уменьшаться. Однако при всем при этом его занятием по‑прежнему остается работа клерка – до тех пор, пока ему не начнет платить агентство «Герральд», а когда это будет, он понятия не имел. И сейчас, в отдалении, вся эта идея с агентством казалась ему фальшивой косточкой, сахарным леденцом, тающим на дневной жаре.
Да, но голод любопытства требовал пищи. На той стороне дороги – дом доктора Вандерброкена, а у Мэтью несколько свободных минут есть. Он перешел дорогу, подошел к калитке.
Идя от калитки по дорожке к входной двери, он уже собирался позвонить в медный дверной колокольчик, как вдруг услышал музыку. Кто‑то выводил мелодию на скрипке, радостную и с легкой примесью меланхолии. Мэтью понял, что музыка доносится не из‑за двери, а из‑за дома. К заднему двору тоже вела дорожка, и Мэтью зашагал по ней под кроной большого дуба.
Вторая деревянная калитка, ему по грудь, перегородила дорогу в сад, брызжущий летним великолепием красных и лиловых цветов и высаженных орнаментом кустов. Скрипач 196 время от времени, кажется, фальшивил на той или другой ноте, но в общем очень умело играл на этом сложном инструменте. Мэтью заслушался, а музыка воспарила ввысь, потом упала до шепота, и снова стало слышно пение птиц на деревьях. Мэтью осторожно постучал в калитку:
– Добрый день! Буквально одну минуту!
– Кто там? – послышался голос доктора, явно недовольный, что его прервали.
– Мэтью Корбетт, сэр. Могу я с вами поговорить?
– Вы больны?
– Нет, сэр, к счастью, нет.
– Тогда уходите. Я занят.
Снова заиграла скрипка, на сей раз чуть живее, будто демонстрируя умение исполнителя.
– Прекрасный мотив, сэр, – похвалил Мэтью. – Вы обязательно должны как‑нибудь выступить вечером в «Док‑хаусе».
Скрипнула струна, музыка прервалась.
– О небо! Вы еще здесь?
– Я понятия не имел, что вы так хорошо играете, сэр.
Пауза, потом потрескивание, будто кто‑то встал со стула.
Мэтью ждал, и из‑за угла дома появился Артемис Вандерброкен – вроде бы в той же светло‑голубой ночной одежде, что была у него под плащом в ночь убийства Деверика. На ногах у него были кожаные шлепанцы, в руке – скрипка такого сочного цвета, будто сделана из янтаря. А выражение лица такое, что кот бы музыкально запел со страху. Прославленный своими способностями врача, он был также известен тем, что не переносил глупостей или – как в данном случае – назойливости. Он был астенического сложения и среднего роста, лысый, но с венчиком белых волос, имел заостренный нос и выдающийся подбородок с клинышком бороды. Темные глаза за круглыми очками сверкали красным – а может быть, это солнце отсвечивало от его скрипки. Ему было около семидесяти семи, все лицо в морщинах, но по прямой осанке и энергичности ему нельзя было дать его лет. Сейчас у него вид был такой, будто он готов выбить Мэтью зубы.
– Боюсь, вы ошиблись, мистер Корбетт, и на самом деле вы больны. У вас что‑то со слухом, раз вы не услышали, что я занят.
Мэтью попытался улыбнуться, но это у него плохо получилось под красным жаром докторского взгляда.
– Но, сэр, – возразил он, – будь мои уши не в порядке, я бы не мог насладиться музыкой, которая меня сюда притянула. Я понятия не имел, что вы так…
– Хватит болтать. Что вам нужно?
Да, это легко не будет. Мэтью не стал ждать, пока доктор повернется спиной и уйдет.
– Я был на Смит‑стрит в тот вечер, когда убили мистера Деверика.
– Да? Наверняка там еще много было народу.
– Да, сэр, это правда, но я подошел, когда над телом стояли вы и преподобный Уэйд. Вы тогда констатировали его смерть.
– Я не констатировал смерть. Это работа Мак‑Кеггерса.
– Неофициальная констатация, – не сдавался Мэтью. – Вы знаете, что я работаю у магистрата Пауэрса.
– Знаю, и что?
– Видите ли, сэр… я еще иногда общаюсь с главным констеблем Лиллехорном, и он мне говорил, что…
– Вы тут до завтра собрались разглагольствовать, молодой человек!
– Сэр, пожалуйста, потерпите минуту, и больше этой минуты я у вас не займу.
– Я привык, что за мои минуты мне платят.
Мэтью мог только кивнуть и улыбнуться:
– Да, сэр. Вы сказали главному констеблю Лиллехорну, что навещали в тот вечер пациента. Мог бы я спросить, кто это был?
– Могли бы, – фыркнул врач. – Отвечать я бы не стал.
– Это понятно, сэр, но вы могли бы ответить вот на какой вопрос, поскольку он простой и не требует от вас нарушения конфиденциальности: вы с преподобным Уэйдом шли тогда в одно и то же место?
Вандерброкен промолчал, только поднял руку и поправил очки, сползшие на самый кончик острого носа.
– Я знаю, что вы торопились в тот вечер, – продолжал Мэтью, испытывая судьбу и терпение доктора. – Я видел, что у вас под плащом была ночная рубашка – едва ли не вот эта, что сейчас на вас. Значит, вас пригласили отсюда, и по срочному делу, как я понимаю, хотя, конечно, любой вопрос по этому поводу…
– Совершенно не ваше дело, – перебил Вандерброкен, раздувая ноздри. – Вы пришли по поручению главного констебля?
– Нет, сэр.
– Так какого черта вам интересно, шли мы с Уильямом Уэйдом в одно и то же место или нет? Кто вы такой, что пристаете ко мне с такими смехотворными вопросами?
Но Мэтью не отступил. Он сам почувствовал, как закипает в нем злость – будто шершни жалят изнутри. Может, он даже повысил голос в ответ на разъяренный тон доктора.
– Когда на свободе разгуливает убийца,  – проговорил он, глядя прямо в пылающие краснотой глаза, – нет  вопросов смехотворных и не смехотворных, сэр. Есть ответы – и есть уклонение от ответов. Вы знаете, что вчера вечером Маскер убил Эбена Осли?
У Вандерброкена только чуть приоткрылся рот, но только и всего.
– Нет, я не знал. Где это случилось?
– На Баррак‑стрит.
– Точно так же перерезано горло? И порезы вокруг глаз?
– Похоже на то.
– Боже мой, – тихо сказал доктор, глядя вниз, на землю. Сделал глубокий вдох, а когда выдохнул, то показалось, будто одежда на нем висит просторнее. – Что ж с нашим городом делается?
Вопрос этот был адресован земле, или воздуху, или чирикающим птицам на деревьях, но тут доктор взял себя в руки и устремил на Мэтью все еще огненный взгляд:
– Я печалюсь о гибели Осли, как сожалел бы о кончине любого из жителей города, но при чем здесь преподобный Уэйд и я?
– Я пытаюсь уточнить некоторые сведения, сообщенные мне главным констеблем. Правильно ли я понимаю, что вы встретили преподобного и вместе с ним шли в некое общее место назначения в тот вечер, когда был убит мистер Деверик?
– Молодой человек, я все еще не до конца понимаю, какое вам до этого дело. Вы тоже стали констеблем? Задавать эти вопросы вас уполномочил Лиллехорн? Магистрат Пауэрс?
– Нет, сэр.
– То есть вы просто частное лицо, желающее… что желающее? Меня помучить?
– Сожалею, что вам это неприятно, – сказал Мэтью, – но я хотел бы получить ответ.
Вандерброкен шагнул вперед и встал с Мэтью почти грудь в грудь через разделявшую их калитку.
– Так вот слушайте, что я вам скажу. Куда я хожу и когда я хожу – вас не касается,  понятно вам это? Куда направлялся в тот вечер преподобный Уэйд, я не стану строить предположений. Что я вам действительно скажу – так это то, что мне пришлось взять часть практики покойного доктора Годвина, и потому воздержаться от плодов ухода на покой, коими я бы наслаждался в противном случае, включая ранние вечера и свободу игры на скрипке в собственном саду. Из‑за этого я последние дни не в лучшем настроении, мистер Корбетт, и если вы не успеете скрыться с моих глаз за то время, что понадобится мне, дабы войти в дом и выйти с заряженным пистолетом, вам может быть наглядно объяснено, на что способен человек, которому оставляют возможностей уединения не более, чем золотой рыбке в аквариуме.
С этими словами доктор резко повернулся и пошел вокруг дома, а Мэтью вспомнил, что уже опаздывает в Сити‑холл.

Глава восемнадцатая

На подходе к Сити‑холлу Мэтью стало ясно, что нынешний день – даже учитывая вчерашнее убийство – грозит стать далеко не ординарным.
Перед зданием толпилась группа человек из сорока мужчин, которых, судя по запечатленным на лицах выражениям и громкости звуков, трудно было бы считать счастливыми горожанами. У некоторых в руках были листки, могущие быть лишь последним выпуском мастерской Григсби. Новорожденную «Уховертку» можно было купить к завтраку у Салли Алмонд, в «Док‑хаусе» и еще в нескольких местах города. Что вызвало недовольство, Мэтью пока не знал и не стремился узнать, совершая свой рискованный путь сквозь толпу в парадные двери.
Кабинет магистрата Пауэрса на втором этаже был заперт – скорее всего магистрат уже был в суде. Мэтью искал в кармане ключ, когда другой клерк, некто Аарон Лаптон, остановился с охапкой бумаги в руках по дороге из кабинета в кабинет и рассказал Мэтью, что произошло утром. Намеченные судебные слушания отменены, поскольку все магистраты и олдермены, а также главный констебль и другие официальные лица приглашены лордом Корнбери на собрание в главном зале. Ходят слухи, доверительно поделился Лаптон, что они разносят в клочья Указ о чистых улицах… и кстати, Мэтью не слыхал про третье убийство вчера вечером? Мэтью заверил Лаптона, что слыхал, и тот продолжал рассказывать, что Корнбери теперь прикажет тавернам рано закрываться, а потому владельцы таверн и их завсегдатаи учуяли ветер и собираются на улице.
Кроме того, сегодня лорд Корнбери оделся в синее платье, которое ему никак не идет. Мэтью подумал в этот момент, что информации все‑таки бывает слишком много, но поблагодарил Лаптона и отпер дверь, намереваясь хотя бы привести в порядок кабинет и разобрать корреспонденцию, которую мог положить ему магистрат в ящик «для ответа». Прежде всего он увидел «Уховертку», которую подсунул под дверь либо Григсби, либо нанятый мальчишка. Второе, что бросилось ему в глаза, когда он поднял листок с пола, это темная печатная строка, гласившая «Маскер наносит новый удар», а под ней, что еще ужаснее, подзаголовок: «Беседа коронера с юным свидетелем».
– Черт! – услышал Мэтью собственный голос, закрыл дверь и чуть не сломал засов, задвигая его на место. Потом он сел за свой стол – чтобы обрести хоть какое‑то твердое основание.
Мармадьюку с Ефремом нелегко пришлось – судя по количеству на странице «попов» и «монахов». «Попы» – это буквы слишком бледные, потому что им не хватило краски, а «монахи» – слишком темные из‑за ее избытка. Но дефекты печати не могли скрыть имя Мэтью в передовой статье.

Жертвой гнуснейшего убийства стал коммерсант из нашего города Пеннфорд Деверик во вторник около десяти часов тридцати минут вечера. Маскер совершил свое второе преступление против разума и гуманности! Эштон Мак‑Кеггерс, официальный коронер Нью‑Йорка, дал интервью Мэтью Корбетту, другу нашей газеты и клерку на службе магистрата Натэниела Пауэрса, по поводу этого омерзительного злодейства и того изверга, что прервал жизнь достопочтенного мистера Деверика.
Как сообщают мистер Мак‑Кеггерс и наш мистер Корбетт, Маскер не покинул наш город, как сперва предполагал некоторые высокопоставленные лица, ибо на трупе мистера Деверика были обнаружены такие же разрезы вокруг глаз, как двумя неделями раньше у доктора Джулиуса Годвина. По мнению мистера Мак‑Кеггерса, говорит наш интервьюер, перед тем как сделать свою грязную работу, Маскер нанес мистеру Деверику удар тупым предметом.

Мэтью не помнил, чтобы говорил это Григсби, но могло как‑то проскользнуть. Очевидно, проскользнуло, потому что Мармадьюк умел сопоставлять одно с другим.

Наш корреспондент мистер Корбетт оказался на месте этого ужасного преступления в качестве свидетеля. Он рассказал нам, что на мистера Деверика грубо напали, но он не сделал попытки убежать, из чего можно заключить, что он мог знать своего убийцу. Ужасает факт, что, согласно утверждению мистера Мак‑Кеггерса, лицо, знакомое многим из нас, скрывает звериный оскал изверга.

Опять же Мэтью не мог припомнить, чтобы что‑нибудь говорил даже близкое к этому. Может быть, между строк заметил: «Деверик, похоже, не отбивался. Я думаю, Мак‑Кеггерс считает, что это был кто‑то ему знакомый».

Мистер Деверик был обнаружен на Смит‑стрит мистером Филиппом Кови, и около полуночи мистер Мак‑Кеггерс официально констатировал его смерть. Вопросы, заданные главному констеблю Гарднеру Лиллехорну, были направлены генеральному прокурору Джеймсу Байнсу, но тот воздержался от комментариев до высказывания лордом Корнбери своего мнения, которое пока услышать не удалось.
Мы публикуем это с надеждой, что Маскер вскоре будет привлечен за свои злодеяния к ответу. Мы приносим свои соболезнования вдове мистера Деверика Эстер, его сыну Роберту и всем его родным и близким.

Дальше следовала краткая биография Деверика, которую, как понял Мэтью, Григсби добыл у вдовы, а потом в новостях описывалась первая встреча лорда Корнбери с жителями его города. В заметке нового губернатора дипломатично называли «стильным дополнением к городу, которым он столь любезно намеревается управлять». Мэтью перевернул листок другой стороной и увидел внизу, под заметками о происшествиях вроде поломки лесовозной телеги на Бродвее и сведениями о кораблях и грузах в гавани объявление агентства «Герральд». Ну, хоть тут все получилось как запланировано.
Он снова перевернул лист той стороной, где была статья про Маскера. Кажется, в ней не было ничего, против чего Мак‑Кеггерс возразил бы, и Мэтью подумал про себя, что неплохо сумел закрыться от Григсби. Но было все‑таки сказано «знакомое лицо» и «оскал убийцы», что вряд ли генеральный прокурор Байнс оставит незамеченным. А главное – все это звучало так, будто Мэтью докладывает Григсби обо всех делах и ошибках Сити‑холла. Некрасиво получается.
Он решил взять листок, как можно быстрее убраться отсюда и устроить себе выходной.
В коридоре он задержался закрыть дверь конторы. Направляясь к лестнице, он услышал внизу голоса, топот башмаков по ступеням – люди поднимались вверх. Похоже, собрание окончилось. И не очень дружелюбно – потому что доносились крики и такие выражения, что стены краснели. Мэтью показалось, что слышится громовой голос Байнса в близящейся буре – и тут же он сам явился как молния.
Отступать в кабинет магистрата было поздно, и Мэтью избрал единственный оставшийся путь – по более узкой лестнице на третий этаж. Но даже там он слышал за собой топот ног. Кабинет генерального прокурора расположился справа, в конце коридора. Слева, если миновать несколько хранилищ документов, была дверь. Мэтью открыл ее и оказался на коротком пролете лестницы, ведущей к другой закрытой двери. Примерно в десяти футах ниже расположилось царство Эштона Мак‑Кеггерса. Голоса зазвучали громче – со второго этажа поднимались люди, – Мэтью прикрыл дверь, оставив шелку и стал ждать, пока все успокоится. От него не ускользнула ироническая мысль, что он предпочел бы встретиться с Маскером в полночь, чем с Байнсом перед ленчем.
– Совершенно невозможный человек! – послышался в коридоре голос. – Он сумасшедший, если не понимает, что сегодня вечером на улицах будет мятеж!
Это скулил Лиллехорн.
– К одиннадцати часам тюрьма уже будет забита! – Этого голоса Мэтью не узнал. Мог быть кто‑то из магистратов. – А с ночными рыболовами что делать? А со стражей гавани? Если придет с корабля сигнал после полуночи, ему откажут в лоцмане?
– Он хочет, чтобы таверны были закрыты, вот в чем гвоздь проблемы! – Нельзя было не узнать голос Джеймса Байнса, и трудно было назвать его счастливым. – И отправить на улицу еще  двадцать констеблей? Где ж мы найдем столько добровольцев? Или их под дулом мушкета гнать? Ну, так у меня и своей головной боли хватает! Я вам говорю: Григсби за это нужно арестовать!
Мэтью услышал шелест сминаемой бумаги.
– Нельзя его арестовать, – ответил тот же магистрат. – Кто же будет печатать извещения об указах?
– Черт бы его побрал! – взвыл Байнс. – Пусть только напечатает указы! А потом посмотрим, не получится ли пришить ему подрыв общественного спокойствия!
Хлопнула дверь, голоса зазвучали глуше. После этого Мэтью услышал совершенно определенный звук пистолетного выстрела – с этим звуком он сталкивался совсем недавно. Первой его мыслью было, что бабахает Байнс, срывая злость.
Но через несколько секунд раздался еще один выстрел, и Мэтью понял, что стрельба идет не из коридора, но внизу по лестнице и за дверью мансарды.
Что там делает Мак‑Кеггерс, оставалось гадать, но у Мэтью были к нему вопросы, и сейчас, похоже, представился случай их задать, не важно, стреляет он там или не стреляет. Мэтью спустился к зловещей двери, решительно постучал и стал ждать с некоторым – довольно заметным, надо сказать, – трепетом перед неизвестным.
Наконец в двери открылась маленькая форточка и выглянул темно‑карий глаз за линзой очков. Сперва он смотрел сердито, потом смягчился, когда владелец узнал посетителя.
– Здравствуйте, мистер Корбетт, – сказал коронер. – Чем могу быть полезен?
– Я бы хотел войти, если можно.
– Н‑ну… сейчас я очень занят. Может быть, сегодня к концу дня?
– Я прошу прощения, сэр, но я вряд ли сегодня вернусь в Сити‑холл. Даже определенно  не вернусь. Вы не можете мне уделить несколько минут?
– Ну ладно. Несколько минут.
Засов отодвинули, повернулась дверная ручка, и Мэтью был допущен в самую таинственную часть здания.
Он переступил порог, и Мак‑Кеггерс, одетый в коричневые панталоны и белую рубашку с закатанными рукавами, закрыл дверь за его спиной. Снова был задвинут засов, в чем Мэтью увидел демонстрацию желания Мак‑Кеггерса, чтобы ему не мешали. В следующий момент, при дымном золотистом свете, струящемся в окна мансарды, он заметил, что Мак‑Кеггерс создал здесь для себя отдельный мир – на самом верху самого высокого дома в городе, – и не на все элементы этого творения легко смотреть.
Прежде всего внимание Мэтью привлекли четыре человеческих скелета – три взрослых и один детский, – свисающие с потолочных балок. Также украшали стены штук тридцать черепов разных размеров; одни целые, у других недоставало нижней челюсти или каких‑то костей. Там и сям макабрической декорацией расположились связанные проволокой кости ног, рук, кистей, грудной клетки. Поверх картотечных ящиков из дерева лежали медового цвета черепа и фрагменты черепов. На стене за ящиками – стенды скелетов вроде бы лягушки и летучей мыши. Кладбище скелетов, но только все без пылинки и сияет чистотой. Гордость коллекционера, подумал Мэтью. Мак‑Кеггерс собирал кости людей и животных, как Мэтью собирал книги.
Впрочем, это были еще не все сюрпризы царства Мак‑Кеггерса. Рядом с длинным столом, уставленным сосудами с жидкостью, где плавали предметы непонятного происхождения, расположилась стойка со шпагами, топорами, ножами разных размеров, двумя мушкетами, тремя пистолетами и еще всяческим оружием вроде деревянных палиц с гвоздями, бронзовых кастетов и грубых копий. Среди этих предметов заметны были два места, где не хватало пистолетов, и Мэтью услышал резкий запах горелого пороха.
– Я думаю, вы слышали мои выстрелы, – сказал Мак‑Кеггерс. Он показал на два пистолета, лежащих среди книг у него на столе. – Я стрелял по Элси.
– Элси? 
– Да, по ней. – Он махнул рукой в сторону портновского манекена, стоящего футах в двадцати. В нем было полно дыр. – Сегодня Элси, иногда Розалинда. – Он показал на другую фигуру, имевшую еще более жалкий вид. – Ей последнее время нездоровится.
Он поднял голову к люку в потолке, где видно было голубое небо, и Мэтью посмотрел туда же. От люка свисала веревочная лестница, туда выходили клубы порохового дыма, а навстречу ему смотрело черное лицо Зеда с выступающими лиловатыми татуировками.
– У нас гость, – объявил Мак‑Кеггерс, открывая Мэтью, что Зед хоть сколько‑то понимает по‑английски. – Мистер Корбетт.
Зед исчез с тем же бесстрастным лицом. Мэтью подумал, всегда ли он живет на крыше, и что сказало бы высшее общество с Голден‑хилл, узнав, что высочайшая точка Нью‑Йорка принадлежит рабу.
– У меня несколько новых пистолетов, я их испытываю, – пояснил Мак‑Кеггерс, вешая пистолеты туда, откуда, очевидно, их взял. – Из Нидерландов. Бой сильнее, чем у тех, которые я раньше видел. Потом я вытащу пули из Элси и измерю раны. То есть оттиски.  Я с удовольствием все эти данные записываю – никогда не знаешь, что может пригодиться. – Он подошел к столу, где лежали открытый блокнот и перо рядом с чернильницей. – Сегодня самое популярное оружие – клинок. – Мак‑Кеггерс что‑то отметил в блокноте. – Завтра это будет пистолет, если его сделают достаточно маленьким, чтобы спрятать, и что‑нибудь придумают, чтобы можно было несколько пуль подряд пускать без перезарядки. – Он обернулся и увидел скептическую физиономию Мэтью. – В Европе и тем и другим занимаются прямо сейчас.
– Я только искренне надеюсь, что «завтра» вы сказали не в буквальном смысле.
Мэтью не мог представить себе пистолет, выпускающий более одной пули. Такого опасного оружия мир еще не знал.
– В Пруссии уже есть многоствольные пистолеты. А насчет уменьшения размера и веса, чтобы пистолет можно было носить скрытно – я думаю, это дело ближайших пятидесяти лет. Даже не говоря уже о новых технологиях, оружейники народ невероятно изобретательный. – Мак‑Кеггерс увидел в руках у Мэтью листок. – А, последние новости?
Мэтью протянул ему листок:
– Вышли сегодня утром. Сожалею, что мистер Григсби выставил меня интервьюером. Я очень старался отбирать информацию, когда ему рассказывал.
– Вижу, что старались. – Всего несколько секунд понадобилось Мак‑Кеггерсу, чтобы ухватить суть. – Да, это замечание насчет «официальных лиц» некоторых приведет в бешенство. Особенно Лиллехорна. И Байнс тоже так не пропустит. «Лицо, знакомое многим из нас, скрывает звериный оскал изверга. Да, Григсби не стесняется пугать жителей».
Он повернул листок другой стороной и стал читать, пока Мэтью продолжал оглядывать мансарду.
Книжная полка с дюжиной древнего вида томов, переплетенных в поношенную кожу. Книги по медицине? Анатомии? Названий не разглядеть. Рядом массивный комод с ящиками, еще дальше – этажерка с ячейками, где лежали свернутые в трубку листы белой бумаги. У противоположной стены мансарды, за полками, где были сложены разные предметы одежды, стояли простая кровать и письменный стол. Здесь не было очага, а значит, Мак‑Кеггерс либо должен был питаться в тавернах, либо – что вероятнее – договорился с местной хозяйкой.
– «Агентство Герральд», – прочитал Мак‑Кеггерс объявление. – Запросы адресовать в гостиницу «Док‑хаус‑инн». Интересно.
– Правда?
– Да, я слышал о них. Но не знал, что они уже и сюда добрались. У них был девиз: «Глаза и руки закона». Частные детективы. Еще немного мутной воды для главного констебля, если они откроют здесь представительство.
– Да, действительно, – сказал Мэтью, пытаясь сохранить равнодушный тон.
– Вечерние новости до Григсби не дошли? – Мак‑Кеггерс отдал «Уховертку» обратно Мэтью. – Я полагаю, вы слышали?
– Слышал.
– Так же жутко перерезано горло. Такой же удар по голове, те же круги вокруг глаз. Ой… – Мак‑Кеггерса вдруг побледнел – он вспомнил, что видел в холодной комнате. Прижав руку ко рту, он будто пытался подавить возникающий прилив. – Прошу прощения, – сказал он через минуту. – Иногда моя слабость берет надо мной верх.
Мэтью показалось вполне уместным прокашляться и спросить:
– О какой слабости вы говорите, сэр?
– Вот теперь вы строите из себя тупицу! – Мак‑Кеггерс опустил руку. – Вы отлично знаете, что я имею в виду. И все знают, верно ведь? – Он сам себе кивнул. – Все знают, все за моей спиной хихикают. А что мне делать? Видите, я проклят. Потому что я родился для этой профессии, но не выношу… – Он резко замолчал. Бисеринки пота блеснули у него на щеках. Он подождал, пока снова успокоится пищевод. Потом выдавил кривую улыбку и показал рукой на скелеты: – Видите моих ангелов?
– Ангелов, сэр?
– Моих неизвестных  ангелов, – поправил Мак‑Кеггерс. Он посмотрел на них как на шедевры искусства. – Два – вон тот молодой человек и женщина – приехали со мной из Бристоля. Другие два – мужчина постарше и девочка – найдены здесь. Мои ангелы, Мэтью. Знаете почему?
– Нет, – ответил Мэтью. И не был уверен, что хотел бы  знать.
– Потому что они представляют все, что есть для меня завораживающего в жизни и в смерти, – продолжал коронер, глядя на свои драгоценные предметы. – Они совершенны. Нет, нельзя сказать, что у них нет плохих зубов, или трещины в костяшке пальца, или старой раны в колене – но только такие мелочи. Те двое, что из Бристоля, висели в кабинете моего отца. Он тоже был коронером, как и мой дед. Я помню, как отец показал мне их в предвечерних сумерках, как он сказал мне: «Эштон, смотри на них, смотри как следует, ибо здесь как на ладони вся радость жизни, вся ее трагедия и вся ее тайна». Радость, говорил он, ибо они были детьми предназначения, как все мы. Трагедия, потому что все мы станем такими. А тайна… потому что куда уходит свет от этих домов, когда остаются только фундаменты?
Мэтью заметил в глазах Мак‑Кеггерса блеск, который можно было бы ошибочно счесть безумием, но Мэтью видел этот блеск у своего отражения в зеркале в Фаунт‑Ройяле, когда перед ним стояла загадка, казалось, не имевшая решения.
– Никто из них, – продолжил Мак‑Кеггерс, – не должен был умирать. Да, конечно, в конце концов все бы они ушли, но я помню, как отец говорил об этих первых, что их просто нашли мертвыми и никто не мог их опознать. Никто не признал их своими. Старик был найден мертвым в фургоне лудильщика, а лудильщик не знал, где и когда он туда залез. Девочка умерла на корабле. И знаете, что поразительно, Мэтью? Нигде не записано, что она вообще была пассажиркой на этом судне. Никто не знал ее имени. Она спала на палубе и ела вместе со всеми, но никто никогда не спросил ее о родителях. За все эти долгие недели всем было все равно. Она сделалась невидимой? Или просто так себя вела, что остальные считали, будто кто‑то о ней заботится? Ей было четырнадцать, Мэтью. Откуда она взялась? Какова ее история?
– Какова была причина ее смерти? – спросил Мэтью, не сводя глаз с маленького скелета.
– А, вот это серьезный вопрос. – Мак‑Кеггерс потер подбородок. – Я ее изучал, и старика тоже. Пользовался книгами и своими записями. Всеми материалами, что оставил мне отец, и теми, что ему оставил дед, и… и ничего не нашел. Ни ран, ни болезней, которые я мог бы назвать. Ничего. И ничего от них не осталось, кроме этих вот фундаментов, потому что свет ушел из них. Но я скажу вам, Мэтью, что я считаю. Что я нашел как единственный возможный ответ. Я считаю, – сказал он тихо, разглядывая своих ангелов, – что человеку нужны друзья, нужна любовь, нужна человечность. Я считаю, что если человек долго этого лишен, то старик может заползти в фургон лудильщика, а девочка – перебраться через борт корабля, и там увидеть, что перед ними лежит все тот же одинокий путь. Я думаю, что эти люди умерли по причине, не указанной в моих книгах, в книгах моего отца и деда. Я думаю, что‑то разорвалось у них в сердце, и когда кончилась вся надежда, они умерли, потому что просто не могли больше выносить жизнь.
Он вдруг перешел на шепот.
– Но посмотрите на эти кости! – выдохнул он. – Как они точно друг к другу подходят, как они защищают то, что держат внутри. Фундаменты наших домов великолепны, Мэтью, пусть даже сердца наши темны и разумы затуманены. Именно кости всегда привлекали меня в моей профессии. Чистая, точная геометрия, благородное и верное предназначение. Кости – чудо творения. – Он заморгал, и в этот миг будто вернулся на твердую почву реальности. – Вот студень – это то, чего я вынести не могу. Треснувшая глина, то, что выступает из нее…
Снова он прижал руку ко рту и сжал губы в ниточку.
– Я так понял, – начал Мэтью, пытаясь сменить тему, – что ваш отец все еще в Бристоле?
– Да. – Сказано это было чужим, далеким голосом. – Все еще в Бристоле. И всегда  будет в Бристоле.
Тоже не очень удачный оказался выбор темы, потому что Мак‑Кеггерс вдруг дернулся и сказал:
– Извините, я не очень хорошо себя чувствую.
– Простите.
– Вы хотели у меня что‑то спросить?
– Да. Гм… – Мэтью замялся, не желая усиливать у коронера тошноту, но ему необходимо было знать. – Это по поводу Осли. Вы не против?
– Это моя работа,  – прозвучал ответ с ноткой горечи.
– Я слышал, что сегодня ночью нашли кровавый след. На двери погреба возле Баррак‑стрит.
– Да, мне говорил Лиллехорн. На двери погреба, принадлежащего конторе трех адвокатов: Полларда, Фитцджеральда и Кипперинга. И что?
– Я просто хотел знать, правда ли это. – На самом деле Мэтью хотел проверить, что информация дошла до главного констебля. – Вы не знаете, были ли найдены поблизости другие кровавые следы?
Мак‑Кеггерс повернулся к Мэтью, уставился на него не мигая.
– Интересное направление мысли. Почему не спросить у самого Лиллехорна?
– Он… у него сегодня было совещание. С лордом Корнбери.
– Я слышал только об одном следе, – ответил Мак‑Кеггерс. – Очевидно, Маскер пытался проникнуть к ним в погреб. Если вас действительно заинтересовало: Лиллехорн уже обыскал погреб и ничего не нашел.
– Но зачем именно этот  погреб? – не смог удержаться Мэтью. – Я хочу сказать, что Бивер‑стрит прямо там, у конца переулка, я прав? Зачем Маскеру было пытаться проникнуть в погреб, если он легко мог свернуть в любую сторону на Бивер‑стрит?
– Может быть, он был сбит с толку криками – как я понимаю, их было много – и боялся, что констебли бегут к нему со всех сторон. – Мак‑Кеггерс взял со стойки шпагу и стал протирать клинок чистой тряпицей. – Знаете, есть другой вопрос, который Лиллехорн мне вчера задал. И я не могу ответить. Как вы думаете, почему тот человек, который поднял тревогу, так и не показался?
Раньше, чем Мэтью успел придумать ответ, Мак‑Кеггерс убрал шпагу и взял другую, чтобы ее тоже протереть.
– Лиллехорн очень заинтересован найти этого человека. У него сколько угодно свидетелей, которые слышали  крики, но нет человека, который первым кричал. Что вы об этом думаете?
Мэтью перевел дыхание и ответил так:
– Главному констеблю, у которого на руках три нераскрытых убийства, следовало бы больше интересоваться Маскером, а не невинным свидетелем, который мог случайно оказаться на месте преступления.
Мак‑Кеггерс кивнул и повесил шпагу на стойку.
– Четыре убийства.
Мэтью подумал, что ослышался:
– Простите, сэр?
– Четыре, – повторил Мак‑Кеггерс. – Четыре убийства. Осли четвертый, а не третий.
– Кажется, я вас не совсем понимаю.
Мак‑Кеггерс подошел к ящику с ячейками и вытащил оттуда один свиток. Развернул, внимательно рассмотрел нарисованные контуры тела и заметки, сделанные черным и красным мелками.
– Поскольку вы так любите вопросы и ответы, я вам скажу, что за четыре дня до убийства доктора Годвина воды Гудзона выбросили на берег тело – на землю, принадлежащую фермеру по имени Джон Ормонд. Ферма находится приблизительно в десяти милях от города. Тело молодого мужчины восемнадцати или девятнадцати лет, максимум двадцати. Вот, смотрите сами.
Он подал Мэтью бумагу и отступил на шаг, будто устраняясь.
Мэтью не сразу понял, на что он смотрит, потому что заметки коронера показались ему незнакомым кодом писца. Но прежде всего он заметил следы красного мелка на глазах.
– У него были повреждены глаза? – спросил Мэтью.
– У него не было глаз. Видите колотые раны на теле?
Мэтью сосчитал красные штрихи:
– Восемь? 
– Три раны в грудь, одна в основание шеи. Три в спину и одна в левое плечо. Насколько я могу судить, все клинки разной формы и разной ширины. В моих примечаниях вы можете также видеть, что запястья трупа были связаны шнуром за спиной.
– Его убила банда? – спросил Мэтью.
– Лобная и носовая кости черепа разбиты, три шейных позвонка сломаны. Я думаю, он был сброшен со значительной высоты где‑то выше по реке. Учтите, он пробыл в воде не меньше пяти дней, пока Ормонд его нашел.
Вряд ли приятная была картина, подумал Мэтью. Река, теплый летний день, а посреди всего этого – труп с выколотыми глазами и восемью колотыми ранами – Мак‑Кеггерсу это могло показаться пикником в аду.
– Да, действительно зверство, – сказал Мэтью.
И сам решил, что это очень мягко. Даже Маскер не связывал своим жертвам руки за спиной до удара. Жертва не могла не знать, когда завязывали узлы, что с ней будет.
– Четыре убийства за три недели, – сказал Мак‑Кеггерс. – Новый и очень тревожный факт в истории этой колонии.
Мэтью отдал свиток.
– Могу понять, почему Лиллехорн хотел сохранить все в тайне. Кто это был?
– Понятия не имею. – Мак‑Кеггерс свернул свиток и вложил его в ячейку. – Тело было… нетранспортабельно. И ничего не осталось от… извините, минутку… не осталось от… от…
– От лица? – подсказал Мэтью.
– Да, от лица. Рыбы и черепахи. Они… они, наверное, и выели глаза первым делом. – У Мак‑Кеггерса самого глаза стали слегка рыбьи, но он продолжал: – Одежду осмотрели, но карманы оказались пусты. Когда я закончил описание, Лиллехорн велел Зеду выкопать могилу. Дело не закрыли, но пока что никто больше не исчез.
– И у него не было бумажника? Вообще ничего?
– Вообще ничего. Конечно, его могли ограбить – и убийцы, и река. – Мак‑Кеггерс поднял палец, будто неожиданно что‑то пришло ему на ум. – У меня есть вопрос к вам. Я так понимаю, что вы выросли в приюте?
– Да.
Мэтью решил, что коронер это знает от магистрата Пауэрса или от Лиллехорна.
– Вы хорошо знали Осли?
– Не очень.
Мак‑Кеггерс отошел к большому черному комоду и выдвинул ящик. В нем лежал какой‑то пакет в коричневой бумаге. Кроме того, в ящике находился дешевый кошелек из коричневой материи, обернутый лентой карандаш, связка ключей, оловянная фляжка и что‑то вроде флакона, наполовину заполненного янтарного цвета маслянистой жидкостью.
– Я хотел спросить, – сказал Мак‑Кеггерс, – не упоминал ли когда‑нибудь Осли о своих родных.
А, подумал Мэтью, вот оно что. Последнее имущество Эбена Осли, оставленное им, когда его взяли с земли получить свою награду. Флакон, наверное, тот самый тошнотворный гвоздичный одеколон. Ключи от замков приюта. Карандаш, которым Осли записывал проигрыши, счета за еду, приход‑расход и все прочее, что падало в мерзкое болото его мыслей.
– При мне – нет, – ответил Мэтью. У него зачесалось где‑то в затылке.
– Я полагаю, что в конце концов кто‑нибудь появится. Может быть, его заместитель по приюту. Или я просто сложу это все в коробку и уберу на долгое хранение. – Мак‑Кеггерс задвинул ящик. – Он никогда не говорил о своих родственниках?
Мэтью покачал головой – и тут понял, что так свербит в мозгу.
– Прошу прощения, не могли бы вы еще раз открыть?
Мак‑Кеггерс открыл и отступил в сторону. Мэтью подошел посмотреть.
На самом деле ему хватило секунды – его просто интересовало, чего здесь нет.
– Блокнот, который был при Осли. Где он?
– Извините, что где?
– Осли всегда носил с собой маленький черный блокнот с золотым орнаментом на обложке. – Он посмотрел коронеру в лицо. – Его не могли завернуть с одеждой?
– Исключено. Зед обыскивает одежду очень тщательно.
Вот уж в тщательности Зеда Мэтью не сомневался. У него даже было острое ощущение, что за ним наблюдают, и когда он посмотрел вверх, к люку в крыше, то увидел, что раб там стоит и смотрит на него, как человек, обнаруживший у себя в чашке головастика.
Мэтью снова пересмотрел предметы в ящике, но различал их плохо, потому что глаза у него затуманились.
– Блокнота здесь нет, – сказал он тихо, в основном сам себе.
– Если его нет здесь, – отметил Мак‑Кеггерс, – то не было на теле. – Он снова закрыл ящик, подошел к стойке с оружием и выбрал два других пистолета. Их он отнес к столу, где находилась коробка свинцовых пуль, рог с порохом и кремни, разложенные для очередного покушения на Элси. – Хотите выстрелить?
– Нет, спасибо. Но я очень вам благодарен за потраченное на меня время.
Мэтью уже отступал к двери. Он отметил несколько дыр в стене позади Элси и два разбитых оконных стекла. Забавно, что ни один джентльмен или леди не получили осколков в парик.
– Тогда всего хорошего. И не стесняйтесь иногда заходить, ваше общество мне приятно.
От человека столь эксцентричного – полусумасшедшего, сказали бы многие, – такая фраза была высочайшим признанием. Но сейчас пора было заткнуться и постараться выбраться из здания, не нарвавшись на неприятности в виде высокомерного главного констебля или шумного генерального прокурора. Мэтью вышел из мансарды, закрыл за собой дверь и начал спуск к жестокой обыденности земли.

Глава девятнадцатая

Однако перед тем как осуществить свое намерение пообедать в «Галопе» и спокойно – по возможности – провести вторую половину дня, хотя говорили, что кто‑то из жителей уже организует протесты против Указа о чистых улицах, нужно было выполнить еще одно задание.
Все время он думал, что рассказать Джону Файву о ночных путешествиях преподобного, и все же, приближаясь шаг за шагом к кузнице мастера Росса, не мог пока ничего решить. Ждать, пока Джон сам придет, не годится. Поскольку Мэтью попросили сделать эту работу с полным доверием, он считал себя обязанным доложить о том, что выяснил, не слишком затягивая, но все же… выяснил  он что‑нибудь или нет? Да, он видел Уэйда перед домом мадам Блоссом, но что это означало? Мэтью знал, что между тем, что он видел, и тем, что за этим кроется, лежит пропасть, и вот в ней‑то как раз и находится разгадка.
Он вошел в сумеречный жар кузницы, обнаружил Джона Файва за его обычным занятием и позвал наружу поговорить. Повторился ритуал просьбы перерыва на пять минут у мастера Росса, и вскоре Мэтью с Джоном стояли почти на том же месте, где во вторник утром.
– Ну? – начал Джон, когда Мэтью не сразу заговорил. – Ты за ним проследил?
– Да.
– Напряженный выдался вечер. А для Осли – страшный.
– Да.
Они минуту помолчали. По тротуару шагали пешеходы, проехал мимо фургон, груженный мешками с зерном, двое детишек пробежали, гоня перед собой палкой обручи.
– Ты мне расскажешь или нет? – спросил Джон.
Мэтью принял решение:
– Нет.
– Почему? – нахмурился Джон.
– Я выяснил, куда он ходил. Но не уверен, что это обычный  его маршрут. И пока я еще не готов сказать тебе, где это было и что я видел.
– Ты учел, как это для нас серьезно?
– Учел и не забываю ни на секунду. Именно поэтому мне нужно больше времени.
– Больше времени? – задумался Джон. – Ты хочешь сказать, что будешь еще за ним следить?
– Да, – ответил Мэтью. – Я хочу посмотреть, придет ли он туда же опять. Если да… может быть, я сперва поговорю с ним. А потом, в зависимости от того, как повернется дело, он, быть может, сам расскажет тебе или Констанс.
Джон с озабоченным видом запустил пятерню себе в волосы:
– Значит, что‑то нехорошее.
– Прямо сейчас это не плохо и не хорошо. Мои наблюдения ничем не подтверждены, и потому я должен воздержаться от более подробного изложения. – Он понял, что Джон ждет еще чего‑нибудь, чего‑то такого, за что можно зацепиться как за рукоять надежды, и потому сказал: – Сегодня скорее всего начнет действовать Указ о чистых улицах. Таверны закроются рано, и констеблей на улицах прибавится. Сомневаюсь, чтобы преподобный Уэйд стал совершать ночные прогулки, пока не отменят указ, а когда это будет – я понятия не имею.
– Пусть он и не пойдет, – ответил Джон Файв, – но его беда так легко не решится.
– Вот здесь я с тобой полностью согласен. Но пока что ни ты, ни я ничего сделать не можем.
– Ладно, – сказал Джон упавшим голосом. – Не нравится мне это, но, похоже, придется смириться.
Мэтью согласился, пожелал приятелю всего хорошего и быстро зашагал дальше к конюшне Тобиаса Вайнкупа, где договорился, что возьмет завтра Сьюви в шесть тридцать утра. Грядущая субботняя тренировка с Хадсоном Грейтхаузом нависала над сознанием черной тучей, но тут он хотя бы знал, чего ждать.
Оставалось одно поручение, которое он хотел выполнить перед ленчем, и оно было подсказано сплетней вдовы Шервин насчет Голден‑хилла. Среди тамошних изысканных домов стоял красный кирпичный особняк, принадлежащий семье Деверик. Мэтью сомневался, чтобы Лиллехорн много времени – если вообще сколько‑нибудь – потратил на допрос вдовы покойного Эстер и его сына Роберта, выясняя состояние дел главы семьи. Даже если они близкие соседи, все равно Лиллехорны и Деверики слеплены не из одного теста. Мэтью казалось, что если будет обнаружена связь между доктором Годвином, Девериком и – как бы мало он сюда ни вписывался – Осли, то именно в деловой сфере. Хотя он понимал, что может сильно промахнуться – какая связь между директором приюта, пораженным страстью к игре, и богатым торговцем, пробившимся из низов кошмарных лондонских улиц? И более того, как связан с ними обоими знаменитый и блестящий врач?
Но Мэтью хотел по крайней мере, как сказал бы Мак‑Кеггерс, сделать пробный выстрел. И он направился на север, в район, известный как Голден‑хилл, – ряд домов, похожих на дворцы в садах, по всей длине Голден‑хилл‑стрит между Краун‑стрит и Фэр‑стрит.
Подходя к этой аллее роскоши, Мэтью разминулся с телегой фермера, везущей свиней на рынок, и глянул вперед на высоты. Пусть сама Голден‑хилл‑стрит была утоптанной землей, но в здешних домах проживали наиболее почтенные городские фамилии. И что эта были за резиденции! Двухэтажные, с узорами красных, белых и желтых кирпичей, кремового цвета камня и серых булыжников, с балконами, террасами и куполами, окнами граненого стекла во все стороны – на гавань, на город и на лес, будто отмечая, что миновало и чему еще предстоит миновать в прошлом и будущем Нью‑Йорка. Не приходилось сомневаться, что все эти фамилии неоценимо послужили обогащению и процветанию города и справедливо вознаграждены за свое влияние и финансовую храбрость. Все, конечно, кроме Лиллехорна, который жил в самом маленьком доме на западном конце улицы и деньги свои получил по наследству от тестя, но в интересах всех этих несгибаемых столпов было иметь в своем клубе главного констебля, пусть даже как мальчика на побегушках.
Здесь улицы были тщательно вычищены граблями, и на них не было тех противных куч навоза, что в других местах создавали лабиринты для простых горожан. Раскидистые тенистые деревья манили побродить там, куда никаких бродяг не допускали, фонтаны цветов в геометрически правильных садах поили воздух смесью ароматов, слишком утонченной для носа, атакуемого смолой доков и вонью жареной колбасы в мире хаоса, который назывался жизнью там, внизу.
Мэтью шел на восток по тротуару, то в тени деревьев, то снова выходя на яркое солнце. Здесь все было как‑то тише, сдержанней, как‑то напряженнее.  Из мраморных вестибюлей почти что слышалось густое тиканье маятниковых часов, старых уже тогда, когда Мэтью еще не родился, отмечающих время для слуг, переходящих из комнаты в комнату. Даже со своей дерзкой склонностью попадать туда, где он не был желанным гостем, Мэтью несколько стушевался перед такой демонстрацией богатства. Он, конечно, много раз проходил по Голден‑хилл‑стрит, но никогда еще не шел с такой целью: действительно постучать в дверь, снятую с шотландского замка. Капитаны складов, генералы сахарных заводов, герцоги лесопилок, бароны работорговли, князья недвижимости, императоры пристаней – все они жили здесь, где трава была зеленая, а галька, устилающая дорожки для карет, – гладкая и белая, как зубы младенца.
Он прошел вдоль пятифутовой кованой железной ограды, увенчанной шипами в виде наконечников копья, и над калиткой увидел простую табличку: «Деверик». Сама железная калитка попыталась воспрепятствовать его проходу по белокаменной дорожке к входной двери, но оказалась незапертой и быстро покорилась завоевателю. Петли впустили его тихо‑тихо – он почти ожидал вопля возмущения. Мэтью прошел по дорожке под синий навес над крыльцом, поднялся на ступени, потянулся к дверному молотку – и тут на него накатило сомнение. В конце концов, он всего лишь клерк. Какое у него право беспокоить Девериков, когда это работа главного констебля? Лиллехорн должен преследовать Маскера, это входит в его обязанности.
Правда, все правда. Но Мэтью из прошлых наблюдений знал, как работает ум у главного констебля, как он ходит квадратными кругами и круглыми квадратами. Если возложить все надежды в борьбе с Маскером на Лиллехорна, тогда даже ежедневная «Уховертка» (дико звучит, конечно) не угонится за убийствами. Какая‑то есть зацепка в связи между доктором, оптовиком и директором приюта, которую, как понимал Мэтью, только он может раскопать, и еще один фактик зудел в мозгу москитом: что сталось с блокнотом Осли?
Он собрал всю свою силу воли, крепко взялся за дверной молоток и заставил его известить, что Мэтью Корбетт трубит у ворот.
Дверь открыли почти сразу. Суровая женщина, тощая как скрепка, в сером платье с кружевами у горла смотрела на него в упор. На вид ей было лет сорок, на голове – приглаженные пепельные волосы, глубоко посаженные светло‑карие глаза – смерившие его с головы до ног и задержавшиеся на пятне жидкости на рубашке, – тут же выразили резко отрицательную оценку всему увиденному, от шрама на лбу до царапин на башмаках. Она молчала.
– Я хотел бы видеть мистера Деверика, если можно.
– Мистерр Теферик. – начала она с сильным акцентом, который Мэтью счел то ли прусским, то ли австрийским, но явно из старой Европы, – есть покойный. Он есть похороненный сегодня ф тфа часа дня.
– Я хотел бы говорить с младшим  мистером Девериком, – уточнил Мэтью.
– Нефосмошно. То сфитания.
Она попыталась закрыть перед ним дверь, но он выставил руку, не давая двери закрыться.
– Могу я спросить, почему невозможно?
– Миссис Теферик тома не есть. Я не имею посфоления.
– Гретль, кто там? – раздался голос из‑за спины служанки.
– Это Мэтью Корбетт! – воспользовался возможностью крикнуть Мэтью, быть может, слишком громко для этой тихой округи, потому что Гретль посмотрела на него так, будто хотела пнуть квадратным носом полированного башмака да побольнее. – Мне нужна буквально минута.
– Матери нет дома, – сказал Роберт, все еще невидимый.
– Я это кофорила, сэр! – чуть не выплюнула она в лицо Мэтью.
– Я хотел бы говорить с вами, – настаивал Мэтью, бросая вызов стихиям. – Относительно вашего отца, относительно его… – он поискал слово, – его убийства.
Гретль глядела на него с ненавистью, ожидая реакции Роберта. Реакции не последовало, и она повторила «То сфитания» и так надавила на дверь, что Мэтью испугался, как бы не сломался локоть, которым он пытался упереться.
– Впусти его. – Роберт показался в прохладном полумраке дома.
– Я не имею посфоле…
– Я тебе даю позволение. Впусти его в дом.
Гретль заставила себя наклонить голову, хотя глаза ее продолжали пылать огнем. Она открыла дверь, Мэтью пробрался мимо нее бочком (почти ожидая получить башмаком в зад) и Роберт вышел к нему навстречу по темному паркету.
Мэтью протянул руку, Роберт ее пожал.
– Я сожалею, что беспокою вас в такой день, поскольку… – Входная дверь закрылась довольно‑таки резко, и Гретль прошла мимо Мэтью в покрытый ковром коридор, – ваши мысли заняты совсем иным, – продолжал Мэтью, – но спасибо, что уделили мне время.
– Я могу вам уделить всего несколько минут. Матери сейчас нет дома.
Мэтью в ответ только кивнул. Курчавые каштановые волосы Роберта были аккуратно расчесаны, он был одет в безупречный черный сюртук с жилетом, галстук и накрахмаленную белую рубашку, но вблизи лицо у него было меловой бледности, под серыми глазами залегли темные тени, он глядел прямо перед собой, не видя. Мэтью подумал, что он выглядит на годы старше, чем во вторник на собрании. Потрясение от жестокого убийства будто лишило его соков юности, а судя по тому, что Мэтью доводилось слышать об этой семье, восемнадцатилетний дух Роберта был давным‑давно сокрушен тяжелой отцовской рукой.
– В гостиную, – сказал Роберт. – Вот сюда.
Мэтью пошел за ним в комнату с высоким сводчатым потолком и камином из черного мрамора с двумя греческими богинями, держащими что‑то вроде древних амфор для вина. Дорожка на полу была кроваво‑красная с золотыми кругами, стены – из лакированных темных досок. Мебель – письменный стол, кресла, восьмиугольный столик на гнутых ножках с когтистыми лапами – вся была из полированного черного дерева, кроме софы с красной обивкой перед камином. Комната была глубиной с дом, поскольку одно окно выходило на Голден‑хилл‑стрит, а второе той же конструкции смотрело на цветущий сад с белыми статуями и небольшим прудом. От богатства, представленного одной этой комнатой, у Мэтью просто захватило дух. Быть может, за всю жизнь не приведется ему держать в руках столько денег, чтобы купить хотя бы этот камин, который, кажется, можно было бы топить целыми стволами. С другой стороны, с чего бы это ему захотелось? От сосновой мелочи тепла не меньше, а что сверх того – расточительство. И все же это был великолепный зал величественного дома, и Роберт, очевидно, заметил потрясенное выражение у него на лице, потому что сказал, почти извиняясь:
– Комната как комната. – И показал на кресло: – Садитесь, пожалуйста.
И сам тоже сел – в кресло у письменного стола. Потер лоб основанием ладони, будто хотел прочистить мозги перед началом разговора.
Мэтью собрался уже произнести первую фразу, но Роберт его опередил. Глаза его все так же смотрели куда‑то вдаль.
– Это вы нашли моего отца.
– Если точно, то нет. То есть я там был, но…
– Это новый выпуск?
– Да, новый. Хотите посмотреть?
Мэтью встал и положил «Уховертку» на письменный стол, потом вернулся на место.
Роберт пробежал статью о кончине своего отца. Выражение его лица не изменилось, осталось почти пустым, и только слегка сжатые губы выдавали печаль. Дочитав, он вернул газету Мэтью.
– Мистер Григсби мне сказал, что она должна сегодня выйти. Последний выпуск мне понравился. – Он глянул на Мэтью и снова отвел глаза. – Насколько мне известно, вчера ночью была еще одна жертва. Я слышал, как мать говорила об этом с мистером Лоллардом.
– С мистером Поллардом? Он был здесь сегодня утром?
– Он пришел за ней. Он наш адвокат.
– И она куда‑то поехала с мистером Поллардом?
– В Сити‑холл. Там ожидалось собрание, сказал мистер Поллард. О тавернах и насчет Указа о чистых улицах. Он и рассказал матери о мистере Осли. Думаю, именно поэтому лорд Корнбери хочет, чтобы таверны закрывались рано?
– Да.
– Мистер Поллард сказал моей матери, что она должна быть на этом собрании с ним. Он сказал, что ей следует надеть траурное платье – напомнить лорду Корнбери, что она тоже жертва, но желает, чтобы таверны города работали точно как раньше. Для нас это, как вы знаете, вопрос больших денег.
– Могу себе представить, – согласился Мэтью.
На столе лежали какие‑то конверты и синий стеклянный шар пресс‑папье. Подняв шар, Роберт стал смотреть в него, будто что‑то хотел там найти.
– Мой отец много раз говорил, что нас обогащает каждая зажженная в таверне свеча, каждый выпитый стакан вина. Каждая треснувшая чашка или разбитая тарелка. – Он посмотрел на Мэтью поверх шара. – Так что, как видите, это куча денег.
– Не сомневаюсь, что за одни только субботние вечера набегает целое состояние.
– Но это и тяжелая работа, – продолжал Роберт, будто сам с собой. – Получить за товары лучшую цену. Иметь дело с поставщиками, следить, чтобы все шло как должно быть. Кое‑что приходится возить морем, как вы знаете. Есть склады, которые надо ревизовать, бочки вина, которые следует инспектировать. Выбирать и приготовлять мясных животных – столько подробностей, и все надо помнить и все успевать. Это не то чтобы одним только пожеланием всего добиваться.
– Уж конечно, – поддакнул Мэтью, пытаясь понять, куда ведет дорога, на которую выехал Роберт.
Младший Деверик помолчал, вертя в руке пресс‑папье.
– Мой отец, – сказал он, – был человеком действия. Который сам всего добился. Никто никогда ему ничего не давал. И он никогда не просил одолжений. Он все создавал сам. Правда, тут есть чем гордиться?
– И даже очень.
– И он был умен, – продолжал Роберт, и голос его стал как‑то острее. – У него не было формального образования. Никакого. Он много раз говорил, что его образование получено на улицах и на рыночных площадях. Понимаете, он не знал собственного отца. А мать… он помнит тесную каморку и женщину, которая допилась до смерти. Нелегко ему все далось. Не сразу он стал «мистер Деверик». Но все это создал он. – Роберт кивнул, и глаза у него остекленели, как пресс‑папье. – Да, мой отец был умным человеком. Я думаю, он был прав, когда сказал, что я для его дела не гожусь. Я вам не говорил?
– Нет, – ответил Мэтью.
– Он был прямой человек. Но нельзя сказать, чтобы недобрый. Просто… человек действия. Моя мать говорит, что такие люди – вымирающая порода. Вот видите – и мой отец мертв.
Быстрая и жуткая улыбка мелькнула на лице, но полные страдания глаза остались влажными.
А комната казалась Мэтью куда меньше, чем была несколько минут назад. У него было ощущение, будто какие‑то призраки движутся среди панелей темного дерева, будто сводчатый потолок медленно снижается над ним и камин открывается шире, как эбеновая пасть. И свет из окон казался тусклее и дальше, чем был.
– Ох! – вдруг сказал Роберт, будто сам удивившись. Коснулся ладонью щеки, будто медленно сам себя по лицу шлепнул. – Я опять болтаю. Извините, я этого не хотел.
Мэтью промолчал, но момент самораскрытия у Роберта уже прошел. Юноша отложил синий шар, выпрямил спину в кресле, и с бледного лица на Мэтью глянули из покрасневших век изучающие глаза.
– Сэр? – На пороге стояла Гретль. – Я пы софетофала фам попросить этого посетителя ухотить прямо сейтшасс.
– Гретль, все в порядке. Все в порядке. И вообще я просто болтал, правда, мистер Корбетт?
– Мы просто разговаривали, – ответил Мэтью.
Гретль не удостоила его даже презрительным взглядом.
– Миссис Теферик не тафала мне посфоления…
– Моей матери дома нет! – перебил Роберт, и звук его голоса, взлетевший на последнем слове, заставил Мэтью вздрогнуть. На белых щеках заалели красные вихри. – Моего отца больше нет на свете, и когда матери нет дома, глава семьи – я! Это тебе понятно?
Гретль ничего не ответила – только смотрела на него бесстрастно.
– Оставь нас одних.
Голос Роберта звучал слабее, и голова поникла, будто предыдущий акт самоутверждения оставил его без сил.
Она едва заметно кивнула:
– Как скашете.
И удалилась в глубины дома, подобно блуждающему гневному призраку.
– Я не хотел создавать сложностей… – начал Мэтью.
– Вы не создаете сложностей! Я имею право принять посетителя, если мне так хочется! – Роберт спохватился и попытался подавить внезапный прилив гнева. – Извините. Вы должны меня понять, неделя выдалась ужасная.
– Я понимаю.
– И не обижайтесь на Гретль. Она уже многие годы у нас домоправительница и думает, что она здесь главная. Ну, может, так оно и есть. Но сегодня с утра мое имя все еще было Деверик, и это был мой дом. Так что – нет, вы не создаете сложностей.
Мэтью подумал, что сейчас, наверное, самое время представить Роберту свои вопросы – он боялся последствий, если вернется вдова Деверик и увидит его без «тосфоления». Начал он так:
– Я не займу у вас много времени. Знаю, что у вас грустное занятие сегодня, и многое следует обдумать, но я бы просил вас подумать вот о чем: можете ли вы указать какую бы то ни было связь между доктором Годвином, вашим отцом и Эбеном Осли?
– Нет, – ответил Роберт почти сразу. – Никакой.
– Подумайте еще буквально секунду, иногда все бывает не так очевидно. Вот например: не случалось ли вашему отцу – простите мне неделикатный вопрос – самому заходить в таверны и, быть может, играть в карты или в кости?
– Никогда. – Снова быстро и без малейших сомнений.
– Он никогда не играл?
– Мой отец презирал азартные игры. Он считал, что это способ для дураков избавиться от своих денег.
– Хорошо. – Вроде бы это направление уже отработано, но интересно: что сказал бы покойный о своих молодых адвокатах, мечущих кости? – Вы не знаете, он когда‑нибудь посещал доктора Годвина? В профессиональных целях или же просто как знакомого?
– Нашим врачом уже много лет является доктор Эдмондс. Кроме того, моя мать не выносит… не выносила доктора Годвина.
– Вот как? А можно спросить, в чем причина?
– Ну все же знают, – ответил Роберт.
– Все, кроме меня, – сказал Мэтью с терпеливой улыбкой.
– Ну, дамы.  Сами знаете. В заведении Полли Блоссом.
– Я знаю, что в доме Полли Блоссом живут проститутки. Не совсем понимаю, при чем здесь это.
Роберт махнул рукой, будто раздраженный тупостью Мэтью.
– Моя мать говорит, что все это знают: доктор Годвин лечит этих дам… то есть лечил. Она говорит, что не дала бы ему до себя и пальцем дотронуться.
– Хм‑м, – глубокомысленно протянул Мэтью. Он не знал, что доктор Годвин был врачом по вызову у девушек Полли Блоссом, но опять же – такая тема разговора не обязательно должна была возникнуть у него на горизонте. Он мысленно отметил эту информацию как подлежащую дальнейшему исследованию.
– Если ваш следующий вопрос будет, не захаживал ли мой отец в заведение Полли Блоссом, я решительно могу вам сказать, что такого не было, – продолжал Роберт с едва заметным высокомерием. – Мои отец и мать пусть даже не представляли собой портрет взаимной страсти, были очень преданны друг другу. Но ведь… ничья жизнь не совершенна, верно?
– Я в этом более чем убежден, – согласился Мэтью, дал этой теме опуститься на дно, как кость в бульоне, и лишь потом спросил: – Если я правильно понимаю, вы не будете брать дело в свои руки?
Снова глаза Роберта уставились в пустоту, мимо Мэтью.
– Вчера утром отправили письмо моему брату Томасу в Лондон. Я думаю, в октябре он будет здесь.
– Но кто будет вести дела до тех пор?
– У нас есть грамотные управляющие – так говорит моя мать. Она говорит, все будет под контролем. Дело будет работать, я вернусь в августе к учебе, а Томас примет командование. Но знаете, меня же для этого растили – так считается. Давали соответствующее образование по бизнесу. Но отец сказал… – Роберт запнулся, на скулах у него заходили желваки. – Он сказал… что при всем моем образовании кое‑чего мне не хватает. Смешно. Правда? – Он улыбнулся, но на изможденном и горестном лице это смотрелось не комической гримасой, а трагической. – Со всеми моими дипломами, всем этим учением в конторе, чтобы… чтобы они оба были мной горды… а он говорит, что мне кое‑чего не хватает.  Именно так, верные слова. Когда я разбирался с человеком, который хотел нас обсчитать на поставках говядины, это было месяц назад. Я мало  его напугал, сказал мне отец. Я не воткнул ему кинжал в брюхо и не повернул, чтобы он страшился одного только имени Деверика. Вот в чем тут все дело: власть и страх. Мы стоим на головах тех, кто ниже нас, они наступают на тех, кто еще ниже, и так до самого низа, где улитки трещат под ногами. Вот так оно всегда было и так есть.
– Ваш отец решил, что вы недостаточно сурово обошлись с мошенником?
– Мой отец всегда говорил, что коммерция – это война. Коммерсант, говорил он, должен быть воином, и если кто‑то тебе бросает вызов, то ответом может быть только его уничтожение. – Роберт медленно моргнул. – И вот этого школа не может вложить человеку в душу, если там этого нет. Все дипломы мира… все похвальные грамоты… ничто тебе этого не даст, если у тебя этого нет от рождения.
– Из вашего описания возникает человек, который должен был нажить себе много врагов.
– Они у него были. Но в основном это его конкуренты в Лондоне. Как я вам уже говорил, здесь у него конкурентов не было. – Послышался стук лошадиных копыт, через окно Мэтью увидел, что подъехала черная карета. – Мама вернулась, – упавшим голосом произнес Роберт.
С почти пугающей быстротой из двери вышла Гретль и решительно зашагала к карете миссис Деверик, решив, очевидно, содрать с Мэтью шкуру. Он быстро прикинул варианты. Можно попытаться удрать, как ошпаренная собака, а можно встретить бурю, как положено джентльмену. Впрочем, вариант с собакой тут же отпал, потому что когда Мэтью встал и вышел из гостиной, миссис Деверик вошла в вестибюль в сопровождении Джоплина Полларда и Гретль, почти уже ликующей в злобном предвкушении пламенного гнева.
– Я ему кофорила! – шипела Гретль, хотя шипящих в этой фразе не было. – Пестсеремонный малшишка!
– А вот и он, – сухо улыбнулся Поллард одними губами, глаза остались холодными. – Добрый день, мистер Корбетт. Вы уже уходите, я вижу?
– Уже ухожу, мистер Поллард.
Но Мэтью не успел выйти из дверей, как величественно явилось черное траурное платье, шляпка с черной кружевной вуалью над лицом, которому еще только предстояло поблекнуть, причем ясно было, что без борьбы оно не сдастся. Миссис Деверик встала между Мэтью и внешним миром, и перед его лицом поднялась рука с указательным пальцем. У этого пальца, как у волшебной палочки колдуньи, оказалась сила приковать его ноги к полу.
– Одну минуту, – заговорила Эстер Деверик голосом холоднее январской ночи. – Что вы здесь делаете в день нашей скорби?
Мэтью лихорадочно думал, но слова не находились. За спиной у Джоплина Полларда злорадно скалилась Гретль.
– Матушка? – шагнул вперед Роберт. – Мистер Корбетт любезно принес нам новый выпуск. – Он поднял правую руку, и в ней была «Уховертка».
– У меня уже одна есть. – Она подняла левую руку, и в ней была «Уховертка». – Мне кто‑нибудь скажет, кто такой  этот молодой человек?
– Его зовут Мэтью Корбетт, – ответил Поллард. – Клерк у магистрата Пауэрса.
– Клерк! – едва не захохотала Гретль.
– Он и есть тот молодой человек, о котором написано в статье, – продолжал Поллард. – Вы сказали, что хотели бы его увидеть – часу еще не прошло. Вот и он, будто по вашему зову.
– Да, очень удобно получилось.
Женщина подняла вуаль. Узкие карие глаза под тонко наведенными бровями, бледное лицо с широкими скулами навели Мэтью на мысль о хищных насекомых, у которых самки поедают самцов. Волосы – закрепленная масса тщательно завитых кудрей – были так черны, что это должен был быть либо парик, либо бутылка индийской краски. Она была худощавой и невысокой, с талией, засупоненной по моде сильнее, чем следовало бы женщине ее возраста – Мэтью определил его лет в пятьдесят – пятьдесят пять, на три‑четыре года моложе своего покойного мужа. В основном именно пышные складки платья и ее королевская манера создавали впечатление, что она заполняет вестибюль, не оставляя Мэтью выхода до тех пор, пока сама не соизволит его отпустить. Чего она сейчас делать не собиралась.
– Я вас спросила, какое у вас тут дело. Мистер Поллард, закройте дверь.
Гулко щелкнул замок.
– Говорите, – приказала миссис Деверик.
Но Мэтью пришлось сперва прокашляться.
– Мадам, простите меня за вторжение. Я… я хотел бы сказать, что проходил мимо, но это была бы неправда. Я пришел сюда с целью побеседовать с вашим сыном в связи с убийством мистера Деверика.
– Вряд ли сейчас подходящее для этого время, Корбетт, – предостерег Поллард.
– Разве я просила вас говорить от моего имени, сэр? – Узкие темные глаза хлестнули Полларда как бичом и вернулись к Мэтью. – Кем вы уполномочены вести эту так называемую беседу? Печатником? Главным констеблем? Говорите, если у вас язык не отсох!
Под таким напором у Мэтью дрогнули колени, но он взял себя в руки:
– Я сам себя уполномочил, мадам. Я хочу знать, кто убил доктора Годвина, вашего мужа и Эбена Осли. И я намерен приложить к этому делу все свои способности.
– Забыл вам сказать, – подал реплику Поллард, – что мистер Корбетт пользуется несчастливой репутацией человека, в невежливой среде называемого «горластый петух». Его кукареканье и бахвальство превосходят его хороший вкус.
– Я считаю себя компетентным судьей в вопросах вкуса, как хорошего, так и плохого, – прозвучал достаточно язвительный ответ. – Мистер Корбетт, почему вы считаете, будто именно вы должны найти этого убийцу, в то время как в городе есть главный констебль, которому платят за эту работу? Не самомнение ли это с вашей стороны?
– Не столько самомнение, сколько мнение, мадам. Из собственного опыта и наблюдений я вывел мнение, что мистер Лиллехорн не способен найти ночной горшок у себя под кроватью.
Поллард закатил глаза, но хозяйка дома осталась невозмутимой.
– Я думаю, что между тремя жертвами есть некая общая связь, – продолжал Мэтью, набравший ход. – Я думаю, что Маскер – не безумный маньяк, а хитрый и вполне здравомыслящий убийца, если убийцу вообще можно считать здравомыслящим, – таким образом делает некое заявление. Если я смогу расшифровать это заявление, то смогу и снять маску с Маскера. До этого могут погибнуть другие люди – я пока не знаю. Как я полагаю, Указ о чистых улицах уже вступает в силу?
Но миссис Деверик продолжала молчать. Ответил Поллард:
– Сегодня таверны закроются в восемь вечера. Действие указа начинается в половине девятого. Мы будем бороться с ним, подадим петицию, конечно, и всем сердцем надеемся, что это нежданное бремя будет…
– Поберегите ваш язык для суда, чтобы зря не истрепался, – прервала его миссис Деверик. Все так же с силой вглядываясь в лицо Мэтью, она спросила: – Почему я о вас ничего раньше не слышала?
– Мы вращаемся в разных кругах, – ответил Мэтью, почтительно наклонив голову.
– И что вам в этом? Деньги? Слава? А! – Свет мелькнул в глазах, мимолетная улыбка блеснула на тонких сжатых губах. – Вы хотите показать  Лиллехорну?
– Мне не нужно никому ничего показывать. Я стремлюсь к решению этой проблемы, вот и все.
Но уже произнося эти слова, он понял, что был уколот острой иглой правды. Может быть, он все‑таки хочет  «показать Лиллехорну», как она это едко сформулировала. Или, еще точнее, он хочет показать всему городу, что Лиллехорн – неумелый, безголовый работник. А может быть, к тому же и взяточник.
– Я вам не верю, – ответила миссис Деверик, и эта фраза повисла в молчании. Потом она наклонила голову набок, будто рассматривая новый интересный побег, обнаруженный в саду, и решая, то ли это красивый цветок, то ли злостный сорняк. Поллард попытался было заговорить – миссис Деверик подняла палец, и он быстренько заткнулся. А она обратилась к Мэтью тихим и спокойным голосом: – Есть три вещи, которые мне категорически не нравятся. Первая – это незваный гость. Вторая – теория, что мой муж каким бы то ни было образом мог быть связан с двумя неудобоназываемыми субъектами, которых вы упомянули. Третья – имеющее место быть на этой улице воплощение фальшивой любезности, именуемое Мод Лиллехорн. – Она замолчала на миг и впервые, как показалось Мэтью, моргнула. – Я предпочту закрыть глаза на первое, снисходя к вашим мотивам. Я прощу вам второе, объяснив это вашим любопытством. Что же до третьего – я заплачу вам десять шиллингов, если вы узнаете, кто такой Маскер, до того, как произойдет очередное убийство.
– Как? – выдохнул Поллард, будто получив удар под дых.
– Каждый вечер действия декрета семья Деверик будет терять деньги, – продолжала миссис Деверик, обращаясь только к Мэтью, будто Полларда тут и не было. – Я согласна, что главный констебль никогда не справится с этой задачей. Я хотела бы видеть, как ему – следовательно, и его жене – утрет нос сообразительный клерк. Если он достаточно сообразительный, что еще предстоит выяснить. Таким образом, я желаю, чтобы эта проблема была решена раньше, чем у лорда Корнбери появятся дополнительные причины продлевать действие указа, что бы там ни решали суды. Я предлагаю десять шиллингов и уверена, что мой муж – упокой его Господь – одобрил бы такое предложение.
– Мадам, могу ли я дать вам совет не… – начал Поллард.
– Время советов миновало. Настало время действий, и я думаю, что этот молодой человек может спасти наше положение. – Она обернулась к Полларду: – Мой муж мертв,  сэр. Он не восстанет, подобно Лазарю, и мне выпало вести его дело, пока не приедет Томас. – Она даже не стала притворяться, будто как‑то считается с Робертом, стоящим почти рядом с ней. И снова к Мэтью: – Десять шиллингов. Найти убийцу до того, как он нанесет очередной удар. Да или нет?
Десять шиллингов, подумал Мэтью. Неслыханные деньги. Таких он никогда не получал за один раз. Наверное, ему это снится, но он, разумеется, ответил:
– Да.
– Если произойдет еще одно убийство, вы не получите ни дуита. Если, паче чаяния, эту проблему решит главный констебль, вы не получите ни дуита. Если личность убийцы будет раскрыта кем‑либо иным, вы…
– Не получу ни дуита, – закончил Мэтью. – Я понял.
– Это хорошо. И еще одно. Я хочу знать первой.  Не ради мести или каких‑либо иных нехристианских мотивов, но… если действительно есть какая‑то связь между этими тремя, я хочу быть поставлена в известность ранее, чем мистер Григсби напечатает это на потеху всему городу.
– Простите, но это звучит так, будто у вас… как бы это сказать? Есть основания для беспокойства.
– Мой муж очень многое скрывал от всех. Такова была его натура. Теперь я попросила бы вас меня оставить, поскольку я должна перед похоронами отдохнуть.
– Могу ли я вернуться в более удобное для вас время и продолжить нашу беседу? И с вами, и с вашим сыном?
– Вы можете записать свои вопросы, передать их мистеру Полларду, и они будут рассмотрены.
«Рассмотрены – еще не значит, что на них ответят», – подумал Мэтью, но возражать в его положении было бы неразумно.
– Так я и сделаю.
– Тогда всего вам доброго. И я бы еще добавила «доброй охоты».
Произнеся эти прощальные слова, она прошагала мимо него шуршащим вихрем накрахмаленной ткани и кружев, махнув Роберту, чтобы следовал за ней.
Когда Мэтью направился к двери, которую Гретль распахнула перед ним пошире, Поллард сказал:
– Погодите секунду на улице, я вас подвезу. Я возвращаюсь в контору.
– Спасибо, не нужно, – решил Мэтью. – Я лучше пройдусь.
Он вышел, и дверь за его спиной решительно захлопнулась. Ему это было все равно. Он зашагал по солнечной Голден‑хилл‑стрит мимо ожидающей кареты в сторону Бродвея, на запад.
Пришла мысль, что с агентством «Герральд» еще неизвестно как выйдет, но сейчас его впервые наняли как частного сыщика решать проблему.

Глава двадцатая

К десяти часам утра в субботу Мэтью вспомнил, что уже раз сто делал выпад и протыкал рапирой тюк сена. Сейчас, когда время подходило к двенадцати, он под руководством Хадсона Грейтхауза медленно отрабатывал фехтовальные движения. Со стропил на это глядели голуби, жаркий пот заливал Мэтью лицо и спину под промокшей рубашкой.
Грейтхаузу же такие мелкие неприятности, как размаривающий зной и физический дискомфорт, были абсолютно безразличны. Мэтью сипел и пошатывался, а Грейтхауз дышал легко и ровно, ловко двигался – обычный фехтовальный шаг, скрестный шаг, диагональный шаг, – а когда Мэтью на секунду ослабил хватку, клинок тут же выбили у него из руки резким движением, от которого загудели пальцы, а лицо передернулось гневом.
– Я тебе сколько раз должен повторять, что большой палец нужно держать в замке? А злость тебе не поможет победить в бою. – Грейтхауз остановился вытереть лицо полотенцем. – Как раз наоборот. Что будет, если ты станешь со злостью играть в шахматы? Ты перестаешь думать и начинаешь реагировать, и получается, что идешь на поводу у противника. Здесь главное – сохранять спокойствие ума, собственный ритм и возможность выбора. Если ритм тебе навяжет противник – ты уже убит. – Он воткнул рапиру в землю, положил руку на головку эфеса. – Хоть что‑то до тебя дошло?
Мэтью пожал плечами. Вся правая рука и плечо превратились в дергающий ком боли, но черт его побери, если он позволит себе пожаловаться.
– Уж если хочешь чего сказать, – проворчал Грейтхауз, – так говори! 
– Ладно. – Мэтью тоже воткнул рапиру в землю. Он чувствовал, что лицо у него будто раздулось вдвое и приобрело цвет спелого помидора. – Я не знаю, зачем мне это все. Фехтовальщиком я никогда не буду. Можно днями целый год вдалбливать мне работу ног, повороты и прочие премудрости, но смысла я в этом не вижу.
– Смысла ты не видишь, – кивнул Грейтхауз спокойно и бесстрастно. Он не переспрашивал, а утверждал.
– Не вижу, сэр.
– Что ж, попробую объяснить так, чтобы ты понял. Прежде всего этих тренировок требует миссис Герральд. У нее откуда‑то странная мысль, что в твоей будущей профессии могут встретиться опасности, и она хочет, чтобы ты пережил свою первую стычку с пузатым бандитом, орудующим шпагой, как вилами. Во‑вторых, этого требую от тебя я – и для выработки уверенности в себе, и для возрождения физической силы, которую ты среди своих книжек уложил спать вечным сном. В‑третьих… – Он помолчал, нахмурив брови. – Знаешь, – сказал он после недолгой паузы, – может, ты и прав, Мэтью. Все эти проверенные временем и рациональные основы фехтования могут быть для тебя не такими уж основными. Какое тебе дело до скрещивания клинков или имброкатты, или зачем тебе знать названия защит? В конце концов, ты же парень с отличной головой. – Грейтхауз вытащил рапиру, отряхнул землю с блестящей стали. – Наверное, научиться работать рапирой ты мог бы только тем способом, которым научился играть в шахматы. Верно?
– Что же это за способ?
– Метод проб и ошибок.
Язык молнии метнулся так быстро, что Мэтью едва успел втянуть воздух, не то что отпрыгнуть назад. В решающую долю секунды он понял, что на этот раз рапира Грейтхауза не уйдет назад, обозначив укол: дрожащий кончик клинка целился точно в среднюю пуговицу его рубашки. В ту же секунду ноющее плечо взметнуло руку – и две рапиры схлестнулись со звоном. Вибрация отдалась в руке у Мэтью, в позвоночнике, в ребрах, но атакующая рапира была отбита. Грейтхауз снова нападал, теснил Мэтью, склоняясь к клинку, который готов был ударить Мэтью в левый бок. Мэтью видел, как идет к нему клинок, будто время замедлилось. Выдающееся умение концентрироваться помогло ему отключиться от всего в мире, кроме рапиры, готовой проткнуть обиталище его души. Он шагнул назад, держась в стойке наиболее подходящей для использования скорости, и отбил удар, но едва не опоздал, и клинок царапнул бок и прорезал ткань панталон.
– Черт побери! – заорал Мэтью, пятясь к стене. – Вы с ума сошли?
– Еще как! – взревел Грейтхауз, сверкая дикими глазами и крепко сжав губы. – Сейчас посмотрим, на что ты способен, юный шахматист!
С целеустремленностью, напугавшей Мэтью так, что он тут же забыл о боли и усталости, Грейтхауз попер в атаку.
Первое движение было финтом влево, на который Мэтью поддался и попытался парировать. Клинок Грейтхауза мелькнул у плеча Мэтью в движении кисти, от которого воздух рассекло с шипением колбасы на горячей сковороде. Мэтью качнулся назад, чуть не упал, споткнувшись о тюк, который так сегодня тщательно убивал. Грейтхауз снова наступал, злобный конец рапиры устремился в лицо, и Мэтью мог только отбить лезвие в сторону и еще попятиться на несколько шагов – Грейтхауз теснил, не давая передышки.
Скалясь как дьявол, он рубанул Мэтью по ногам, но Мэтью увидел движение, зафиксировал большой палец и отбил клинок со звуком, больше похожим на пистолетный выстрел, чем на удар стали о сталь. На миг корпус Грейтхауза остался открытым, и Мэтью подумал снова вытянуть клинок в линию, сделать выпад и оставить этому хулигану шрам, но не успела мысль перейти в действие, как его рапиру отбили в сторону, и он отдернул голову от блеснувшего у самого носа острия. Без носа в Нью‑Йорк как‑то нехорошо возвращаться, подумал Мэтью и отступил снова. У него на лице выступил пот, и не только от жары и движений.
А Грейтхауз продолжал наступать, делая финты влево и вправо, хотя Мэтью уже начал по каким‑то признакам его движений – вынос плеча вперед и положение опорного колена – отличать истинный удар отложного. Вдруг Грейтхауз ушел вниз и выгнул рапиру вверх так, что она должна была войти противнику под нижнюю челюсть и выйти сзади из шеи, но Мэтью, к счастью, уже там не было – он успел увеличить дистанцию.
– Ха! – вдруг выкрикнул Грейтхауз, с сумасшедшей радостью ткнул рапирой Мэтью в ребра с правой стороны – он едва успел отскочить. Но удар был слабый, и оружие Грейтхауза описало круг и вернулось слева. На этот раз Мэтью остался на месте, сжал зубы и парировал удар рапирой, как этот человек его учил: сильное  против слабого. 
Но ничего даже похожего на слабость в Хадсоне Грейтхаузе не было. Он отступил всего на шаг и снова рванулся в атаку с невероятной силой – лев в родной стихии смертельной схватки. Отбивая удар – на сей раз всего на волосок от себя, – Мэтью ощутил силу, чуть не выбившую не только оружие из руки, но и плечевую кость из сустава. Следующий удар пришелся в лицо, и Мэтью едва успел заметить его приближение – как серебристый блеск рыбы в темной воде, – отдернул голову, но что‑то куснуло в левое ухо еще до того, как он успел взять защиту.
«Боже мой! – подумал он в приливе мертвящего страха. – Я ранен!»
Снова он попятился, чуя, как подкашиваются колени.
Грейтхауз медленно наступал, вытянув руку с рапирой, лицо его было мокрым от пота, в налитых кровью глазах стояли видения других полей битвы, где валялись окровавленные груды тел и голов.
Мэтью сообразил, что надо звать на помощь – этот человек сошел с ума. Если заорать, миссис Герральд должна услышать – он ее не видел сегодня, но предположил, что она дома.
Единственная надежда, что она дома! Он открыл было рот в душераздирающем вопле, но угрожающая масса Хадсона Грейтхауза рванула вперед, замахиваясь рапирой для удара по голове, и Мэтью успел ответить лишь инстинктивно, пытаясь выстроить бешено вертящуюся сборку каких‑то сведений о фехтовании, туго зажимая большой палец, туже чем туго, до перелома костей, отмечая про себя дистанцию и скорость, отбил клинком атакующую рапиру. Но вдруг клинок Грейтхауза пришел снизу – серебристый промельк, смертельная комета, и еще раз Мэтью отбил удар, звон наполнил каретный сарай, от сотрясения зубы запрыгали в деснах. Грейтхауз казался завихрением нагретого воздуха, получеловек‑полурапира, сверкающая сверху, снизу, слева и справа, жалящая, как змея. И снова Мэтью отбил ее у самой груди, отступил еще на два шага – и уперся в стену.
Не было времени выбираться из западни, потому что разъяренный учитель налетел на него, и за молниями сыпались громы ударов. Мэтью только успел поставить рапиру поперек, и оружие Грейтхауза ударило в нее, сцепилось сильное  с сильным,  противник давил с сокрушительной мощью. Мэтью изо всех сил держал клинок, стараясь устоять против уже понятого намерения Грейтхауза – выбить у него оружие одной только грубой силой. Лезвия скрежетали, сражаясь друг с другом, сталь по стали. Мэтью казалось, что сейчас у него вывихнется кисть. Лицо Грейтхауза и горящие глаза казались ему демоническими планетами, и неожиданно, в тот момент, когда казалось, что голова вот‑вот лопнет, пришла нелепая мысль, что противник пахнет козлом.
Внезапно давление на рапиру прекратилось.
– Ты убит, – сказал Грейтхауз.
Мэтью заморгал. Что‑то острое кольнуло его в живот, он посмотрел вниз и увидел черную рукоять шестидюймового кинжала, зажатого в левой руке учителя.
– Кто прячет документы, – пояснил Грейтхауз с натянутой улыбкой, – а кто ножи. Я только что вспорол тебе живот. Через несколько секунд твои внутренности хлынут наружу – тем быстрее, чем громче будешь вопить.
– Красиво, – сумел сказать Мэтью.
Грейтхауз отступил и опустил рапиру и кинжал.
– Никогда, – сказал он, – никогда  не подпускай противника вплотную. Ты понял? Делай что хочешь, но чтобы он был на расстоянии клинка. Видишь, как у меня большой палец запирает хват? – Он поднял левую руку, показывая, как она держит рукоять. – Только перелом руки мог мне помешать вспороть твою хлебную корзину – и можешь мне поверить, именно в брюхо попадет тебе кинжал при такой плотной схватке. Рана болезненная, мерзкая – и заканчивает любой спор.
Мэтью вдохнул воздух – каретный сарай завертелся вокруг. Если упасть сейчас, он не услышит окончания – а потому, видит Бог, он не упадет. Пусть колено дрожит и спина гнется, но на ногах он устоит.
– Ты как? – спросил Грейтхауз.
– Ничего, – ответил Мэтью, изо всех сил стараясь стиснуть зубы. Тыльной стороной руки он стер пот с бровей. – Не слишком джентльменский способ убить человека.
– Джентльменских способов убивать нет. – Грейтхауз сунул кинжал в ножны на пояснице. – Теперь ты видишь, что такое настоящий бой. Если можешь вспомнить технику и использовать ее – отлично, это тебе в плюс. Но драка всерьез, когда либо ты убьешь, либо убьют тебя, – это столкновение мерзкое, грубое и обычно очень быстрое. У джентльменов бывают дуэли, где пускают кровь, но я могу тебе обещать – скорее даже предупредить, – что наступит время, и ты скрестишь оружие с негодяем, который постарается всадить тебе в брюхо короткий клинок. Когда ты увидишь этого негодяя, ты его узнаешь.
– Кстати, о джентльменах и о времени, – произнес спокойный голос с порога, и Мэтью оглянулся на стоящую в солнечном луче миссис Герральд. Давно ли она там стоит, он не знал. – Я думаю, для вас, джентльмены, настало время завтракать. Мэтью, у тебя на левом ухе рана.
Она повернулась, царственная даже в домашнем платье с белыми кружевами на воротнике и манжетах, и направилась к дому.
Грейтхауз кинул Мэтью чистую тряпицу.
– Царапина. Ты не так уклонился.
– Но я же хорошо фехтовал, правда? – Он увидел, как скривился Грейтхауз. – Ну хотя бы прилично?
– Ты нанес всего один атакующий удар. То есть попытался  нанести. Слабый и совершенно неправильный. Ты не держал корпус, представлял собой широкую цель. Надо помнить: держи корпус тонким.  Ты ни разу не шагнул вперед на встречу атаке, даже в порядке финта. Работа ног – сплошной панический испуг, и ты все время отступал.
Он взял у Мэтью рапиру, вытер ее и сунул в ножны.
– Так что, – спросил Мэтью слегка возмущенно, чтобы скрыть разочарование, – я все делал неправильно?
– Я этого не сказал. – Грейтхауз повесил рапиру на крюк. – Два раза ты мои удары парировал как надо, и некоторые мои финты разгадал. А остальное – да, никуда не годится. Будь это схватка даже со средним фехтовальщиком, ты бы шесть раз был проколот. С другой стороны, я же открывался несколько раз, и ты даже не попытался этим воспользоваться. – Он посмотрел на Мэтью, вытирая свою рапиру. – Только не говори, что ты этих возможностей не видел.
– Я ж вам говорил, что я не боец.
Чем больше он прижимал ухо, тем сильнее саднило, и он оставил ухо в покое. На тряпке отпечаталось кровавое пятно, но рана не была такой большой и страшной, как ощущалось.
– Возможно. – Грейтхауз вложил рапиру в ножны и повесил на крюк. – Но я сделаю из тебя бойца, хоть ты и упираешься. У тебя природная скорость и чувство равновесия, весьма многообещающие. И хорошее чувство дистанции. Мне нравится, как ты держал оружие, не заваливая. И ты намного сильнее, чем кажешься, должен тебе сказать. Самое важное – что ты не дал мне тебя смять, и дважды я всерьез пытался выбить у тебя оружие. – Грейтхауз кивнул: – Пошли поедим и вернемся сюда через часок.
Кошмар не кончился, понял Мэтью с упавшим сердцем. Он прикусил язык, чтобы не говорить ничего такого, о чем впоследствии пожалеет, и вышел за Грейтхаузом на свежий воздух.
Интересное вышло утро. Когда Мэтью получил выведенную из стойла Сьюви, мистер Вайнкуп передал ему ночные новости. Трое владельцев таверн, в том числе Мамаша Мунтханк, отказались закрываться в восемь вечера и были отведены в тюрьму констеблями, которых возглавлял сам Лиллехорн. Между служителями закона и братьями Мунтханк возникла битва – они доблестно рвались освободить свою mater, а потому оказались вместе с ней за решеткой. Но праздник, как рассказали Вайнкупу, только начинался. Не было еще десяти, как за решеткой оказались еще двенадцать мужчин и две проститутки из Нью‑Джерси, и еще много народу, отчего тюрьма превратилась в место веселья толпы. Один констебль, пытавшийся задержать группу нарушителей указа на Бридж‑стрит, был наказан ногами на булыжнике и огорчен содержимым ночного горшка. Сити‑холл забросали гнилыми помидорами, а после полуночи в окно особняка лорда Корнбери влетел булыжник. В общем, приятный летний вечерок в Нью‑Йорке.
Но насколько Вайнкупу было известно, убийства этой ночью не было. Кажется, Маскер оказался человеком, осведомленным об указе начальства, и остался сегодня дома от греха подальше.
На ленч была тарелка овсяного супа с ломтем ветчины и толстый пласт ржаного хлеба. Подали его не в доме, а за столом, поставленным под дубом на берегу реки. Мэтью особенно оценил кувшин с водой и осушил залпом два стакана, пока Грейтхауз не сказал ему, что пить надо медленно. Ранее Мэтью дал ему экземпляр «Уховертки», привезенной из города – главным образом, чтобы показать объявление на второй странице, но внимание Грейтхауза привлекла статья о деятельности Маскера.
– Ага, – сказал Грейтхауз. – Значит, опять Маскер. Третье убийство, говоришь?
Мэтью молча кивнул – рот у него был забит ветчиной и хлебом. Об убийстве Эбена Осли он Грейтхаузу рассказал, но свою роль в событиях этого вечера опустил.
– И никто понятия не имеет, кем бы этот тип мог оказаться?
– Никто, – подтвердил Мэтью, глотнув еще воды. – Правда, мистер Мак‑Кеггерс считает, судя по умелости и быстроте разрезов, что у этого человека должен быть опыт работы на бойне.
– А, коронер. Я о нем слышал какие‑то странные рассказы. Например, что он не выносит мертвых тел.
– Да, некоторые трудности у него есть. Но свою работу он знает отлично.
– И как же он справляется?
– У него есть раб по имени Зед, который ему помогает. – Мэтью проглотил ложку супа и откусил еще ветчины. – Поднимает тела, убирает… гм… остающиеся материалы, и так далее. Очень интересный человек – я про Зеда. Говорить он не может, поскольку у него нет языка. А по всему лицу – шрамы вроде татуировок.
– Правда? – В голосе Грейтхауза послышалась нотка непонятного интереса.
– Я никогда не видел подобного раба, – продолжал Мэтью. – Очень от них от всех отличен и как‑то настораживает.
– Могу себе представить. – Грейтхауз отпил воды из стакана и глянул вниз, на медленно текущую реку. Помолчал и добавил: – Я бы хотел увидеть этого человека.
– Мистера Мак‑Кеггерса? – спросил Мэтью.
– Нет, Зеда. Он может быть нам полезен.
– Полезен?  Каким образом?
– Об этом я тебе расскажу после встречи с ним, – ответил Грейтхауз, и Мэтью понял, что в данный момент слово на эту тему произнесено последнее.
– Должен вам сказать, – продолжал Мэтью через некоторое время, когда ленч уже почти кончился, – что мне вдова Деверика обещала выплатить десять шиллингов, если я раскрою личность Маскера до того, как он совершит новое убийство. Я вчера столкнулся с ней случайно, и в результате мне было сделано такое предложение.
– Рад за тебя, – произнес Грейтхауз без всякого интереса. – Конечно, жаль будет, если Маскер убьет тебя  до того, как ты принесешь агентству какую‑нибудь пользу.
– Я просто хотел, чтобы вы и миссис Герральд знали об этом. На самом деле я мог бы употребить эти деньги ради благой цели.
– А кто не мог бы? Вообще‑то единственно возможную проблему я вижу в том случае, когда какой‑нибудь чиновник обратится к агентству, чтобы мы сделали ту же работу. Ведь тогда у нас начнется некоторый конфликт интересов, не так ли?
– Серьезно сомневаюсь, чтобы кто‑либо из представителей городской власти попросил помощи. Главный констебль Лиллехорн такого не потерпит.
Грейтхауз пожал плечами и налил себе остатки воды.
– Веди свое маленькое частное расследование, раз так. Не уверен, что ты уже годишься для этой задачи, но опыта в любом случае наберешься.
Выбор выражения возмутил Мэтью до мозга костей. «Не уверен, что ты уже годишься для этой задачи». Этот человек невыносим. «Веди свое маленькое частное расследование!» Мэтью гордился своим следовательским умением, способностью выгрызать ответы на трудные вопросы, а этот грубиян сидит здесь и чуть ли не издевается! Рана на ухе продолжала саднить, усталость давила пудовым мешком, единственная чистая рубашка превратилась в потную тряпку, а этот вот чуть ли не скалится прямо в лицо.
Мэтью подавил гнев и ответил небрежно:
– Еще я выяснил у мистера Мак‑Кеггерса некую интересную новость.
Грейтхауз запрокинул голову, подставив лицо кружевной тени дуба и солнцу. Закрыл глаза, и показалось, будто он хочет соснуть немножко.
– Убийство Эбена Осли не было третьим за последнее время. Оно было четвертым. За несколько дней до убийства доктора Годвина в Гудзоне нашли тело. На самом деле его принесло водой к ферме в трех‑четырех милях отсюда к северу.
Грейтхауз не ответил. Похоже было, что он вот‑вот захрапит. Но Мэтью продолжал рассказывать:
– Это неопознанный молодой человек, который, по всей видимости, был убит бандитами. Мистер Мак‑Кеггерс насчитал восемь колотых ран, все от клинков разной формы и размеров. И еще у этого человека не было глаз.
При этих словах Грейтхауз открыл собственные глаза и прищурил их на солнце.
– Тело было в плохом состоянии, поскольку пробыло в воде не меньше пяти суток, и потому Лиллехорн велел Зеду похоронить его на том месте, где его нашли. Еще один интересный – и тревожный – факт, что руки были связаны за спиной. – Мэтью подождал ответа, но не дождался. – И кроме официальных лиц, об этом всем знаю только я. Так что, как видите, кое‑чего  я все‑таки стою как еле…
Грейтхауз внезапно встал с места. Уставился на реку.
– Чья ферма?
– Сэр?
– Ферма, куда тело прибило водой. Чья она?
– Джона Ормонда. Это примерно…
– Я знаю эту ферму, – перебил Грейтхауз. – Мы у него покупаем кое‑какие припасы. Сколько времени в воде, ты говорил? – Грейтхауз обратил взгляд на Мэтью, и ничего дремотного в этом взгляде не было. – Пять суток?
– Пять суток – это по предположению мистера Мак‑Кеггерса. – Проявленный интерес Мэтью несколько нервировал. Он привел этот случай лишь как пример своего умения добывать информацию и беречь ее, а случай возьми и заживи своей жизнью.
– За сколько дней до убийства доктора его нашли?
– За четыре.
– И было это больше двух недель назад? – Грейтхауз скривился, будто лимон раскусил. – Да, это будет зрелище не для слабонервных.
– Сэр?
– Вставай, – скомандовал Грейтхауз. – Вечернее занятие придется пропустить – у нас появилось дело.
Мэтью встал, но медленно. Его сильно трясло, а Грейтхауз уже шагал к каретному сараю.
– Какое дело? – спросил Мэтью.
– Поедем тело выкапывать, – бросил Грейтхауз через плечо, и у Мэтью живот скрутило тошнотной судорогой. – Давай‑давай, идем за лопатами.

Глава двадцать первая

Пока Хадсон Грейтхауз не вошел в сарай и не стал седлать вторую лошадь для Мэтью – тощего серого жеребца, куда более норовистого, чем покладистая Сьюви, молодой клерк еще цеплялся за надежду, что это неожиданное «дело» окажется очередной дурацкой шуткой Грейтхауза. Но чем дальше, тем больше становилась доля правды в этой шутке, и наконец с притороченными к седлу Грейтхауза увязанными лопатами они двинулись эксгумировать труп.
Светило теплое солнышко, в недвижном воздухе слышалось пение птиц и гудение насекомых в столбах света, проникавших между сучьями. Мэтью изо всех сил старался подчинить себе коня. Этот битюг был куда сильнее Сьюви, и своевольнее тоже, а потому все время норовил вывернуть с дороги.
– Как зовут эту бестию? – спросил Мэтью у спины Грейтхауза.
– Упрямец, – последовал ответ. – Отличный конь, ты только дай ему волю, и будет все путем.
– Он все норовит свернуть с дороги!
– Нет, он норовит набрать скорость. Ты его сдерживаешь как старая баба. – Грейтхауз неожиданно пустил своего коня кентером и бросил через плечо: – Давай догоняй! Я хочу добраться до места засветло!
Деваться некуда – пришлось сдавить коленями бока Упрямца, и конь просто прыгнул вперед – абсолютно не готовый к этому Мэтью едва не свалился в переплетение зеленых колючих лиан. Он удержался, подавил желание придержать коня поводом – да и сомневался, что Упрямец вообще послушается, и вскоре ехал с Грейтхаузом голова в голову, а не нос к хвосту.
Дорога шла среди толстых стволов, которые, подумал Мэтью, сотня лесорубов за сотню дней не вырубит. Высоко в ветвях мелькали иволги, метнулась через дорогу перед лошадьми лисица. Проскакав какое‑то время кентером, Грейтхауз снова пустил лошадь легкой рысью, Мэтью последовал его примеру. Вскоре слева появилась каменная стена, и Мэтью, зная, что до фермы Ормонда где‑то меньше мили, спросил:
– А к чему все это? Мы что, в самом деле будем могилу раскапывать?
– Ну не яблоки же сбивать – для чего, по‑твоему, мы взяли с собой лопаты?
– Но зачем?  Что такого срочного нужно нам от того трупа? – Не получив ответа, Мэтью попробовал зайти с другого галса: – Я вам все рассказал, что услышал от мистера Мак‑Кеггерса. Там уже видели все, что можно было увидеть. И вообще нехорошо беспокоить сон мертвых.
– Я никому не расскажу, только сам не проболтайся. А вон впереди поворот.
Грейтхауз свернул налево, и Мэтью последовал его примеру. Точнее, у него не было выбора: он уже начал подозревать, что Упрямец выучен следовать за Грейтхаузом, кто бы ни держал повод.
– Послушайте, – продолжал Мэтью, – я к таким вещам не привык. В смысле… в смысле, какой в этом смысл?
Грейтхауз резко осадил свою лошадь, и Упрямец почти сразу тоже остановился.
– Ладно, – сказал он рокочущим голосом, кивнув сам себе. – Я тебе расскажу зачем. Твое описание убийства кое‑что мне напомнило. А что – я тебе сказать не могу. Пока не могу. И буду настаивать, чтобы ты ничего из этого не сообщал миссис Герральд. Помоги мне копать, больше ни о чем я тебя не прошу.
В голосе этого человека Мэтью уловил нотку, которую раньше не слышал. Не то чтобы совсем страх, хотя и страх частично присутствовал, но более – омерзение. Перед чем? Труп? Ну, не только это, потому что Грейтхауз наверняка видел немало трупов, да и сам убивал. Нет, тут что‑то совсем другое. Что‑то зарытое очень глубоко, но подлежащее раскрытию.
Грейтхауз поехал дальше, Упрямец следовал за ним, везя на себе Мэтью. Еще несколько минут – и снова дорожка налево, ведущая уже к ферме Ормонда.
Это был отлично обработанный участок земли, состоящий в основном из яблонь и груш, а также полей зерновых, репы, фасоли и нескольких рядов табака. Двое всадников подъехали к темному каменному фермерскому дому, стоящему рядом с амбаром и корралем для животных. Куры подняли переполох и бросились в укрытия, из своих стойл подозрительно выглянули с полдюжины свиней. Из амбара вышел грубый мужчина в соломенной шляпе, коричневой рубахе и серых штанах с заплатами на коленях. В сопровождении лающего рыжего пса он направился навстречу своим посетителям, а из дому на крыльцо вышла широкобедрая женщина. Двое детишек прятались у нее за юбками, выглядывая с робким любопытством.
– Мистер Ормонд! – окликнул его Грейтхауз, придерживая коня. – Это я, Хадсон Грейтхауз!
– Да, сэр, помню. – У фермера была длинная темная борода и брови как пара мохнатых гусениц. Он глянул на притороченные лопаты: – Хотите свою репу выкопать?
– Не совсем так. Это мой помощник, Мэтью Корбетт. Можно ли нам спешиться?
– Будьте как дома.
Необходимый ритуал вежливости завершился, Грейтхауз подождал, пока пес успокоится и обнюхает у всех ботинки, потом продолжил свою речь:
– Тут люди обратили мое внимание, – сказал он, – что на вашей земле нашли мертвое тело.
Ормонд опустил глаза к земле, носком ботинка вдавил в нее камешек. И медленно проговорил:
– Что ж, это правда.
– И его похоронили возле реки?
– Там, где его вынесло. – Ормонд поднял голову, снова оглядел лопаты. – Послушайте, мистер Грейтхауз! Я бы не хотел делать того, что вы задумали.
– Нас с мистером Корбеттом нельзя назвать констеблями в строгом смысле слова, но мы – представители закона, – возразил Грейтхауз. – Я считаю своим долгом – нашим долгом – осмотреть этот труп.
«Говори за себя», – подумал Мэтью. Солнце жутко пекло и было не столько ярким, сколько резким.
– Мало что осталось, – сказал Ормонд.
– Все же мы бы хотели посмотреть.
Ормонд глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух сквозь зубы.
– Я тогда собаку заведу в дом. Нерон, ко мне! В дом давай, мальчик. В дом!
Грейтхауз отвязал лопаты от седла, дал одну Мэтью – тот взял ее, как ядовитую змею. Когда собаку увели в дом и там же скрылись жена с детьми, Грейтхауз и Мэтью с Ормондом пошли по фургонным колеям, ведущим через сад.
– Его Нерон нашел, – сказал Ормонд. – Услышал я, как он лает дико. Подумал, рысь загнал на дерево. Слава Богу, детишки сюда не прибежали. Я в тот же день поехал в город, пошел прямо в Сити‑холл и попросил там самого большого констебля.
Мэтью про себя мог бы прокомментировать это выражение, но слишком сосредоточился на реке, которая уже виднелась между деревьями.
– Они сказали, что не могут ничего с ним сделать. В смысле, в город везти. Я тогда сказал, что просто его похороню. Коронер завернул его в простыню, а тот большой раб положил в могилу. Вон там вон.
Они вышли из сада к широкому изгибу реки в лесистых берегах. Ормонд прошел еще ярдов сорок к насыпи свежей земли с надгробием из камней пепельного цвета.
– Вот тут его на берег и вынесло. – Ормонд встал на плоский камень и показал вниз, туда, где из воды торчали корни выворотня. – На тех сучьях висел.
– Следующая вверх по реке чья земля? – Грейтхауз уже принялся за работу, убирая камни с могилы.
– Фермера по фамилии Густенкирк. Нормальный мужик, живет, никого не трогает. Женат, четверо детей. Еще у него нога деревянная.
– А еще выше?
– Еще одна ферма. Человек по фамилии Ван‑Гуллиг. Говорил с ним как‑то на дороге в город. Вообще почти не говорит, только по‑голландски. А там еще несколько ферм, до самого парома. И уже конец острова.
– Тело могло принести с другого берега, – сказал Мэтью. Грейтхауз уже занес лопату для первого удара в землю. – Мистер Мак‑Кеггерс говорил, что этот молодой человек погиб от падения. У него раздроблен череп и сломана шея – тут нужен обрыв более крутой, нежели склон холма.
– Посмотрим сейчас.
Грейтхауз воткнул лопату в землю и отвалил первый пласт. Он работал так методично, не поднимая головы, не отрывая взгляда от могилы, что Мэтью стало стыдно просто стоять и смотреть. Подумав, что тело все равно будет извлечено наверх, хочет он того или нет, он шагнул вперед, стиснул зубы и начал копать.
– Джентльмены, – почти сразу же сказал Ормонд, неловко переступив с ноги на ногу, – я над этим беднягой, не знаю уж, кто он, сказал свое надгробное слово и пожелал ему покоиться с миром. Вы не возражаете, если я вернусь к работе?
– Давайте. Мы его потом снова положим в могилу.
Грейтхауз сказал эти слова, ни на секунду не остановившись.
– Большое вам спасибо. – Ормонд задержался еще на мгновение. Острый запах разложения поплыл в воздухе. – Захотите потом помыться, я вам дам мыла и ведро воды.
Он повернулся и быстро пошел прочь, к саду.
Еще несколько взмахов лопаты – и Мэтью сильно пожалел, что у него нет с собой платка и бутылки с уксусом. Сама земля пахла гниением, и Мэтью пришлось сделать несколько шагов в сторону и вдохнуть свежего воздуха – если тут можно было его найти. Его тошнило, он боялся отдать прямо сейчас свой завтрак, но черт его побери, если он сделает такое на глазах у Грейтхауза. И сам заметил, что стал сильнее от решимости не показать свою слабость.
Послышался звук лопаты, воткнувшейся во что‑то мягкое. Мэтью скривился, изо всех сил призвал свои внутренности к порядку. А то если что, он еще долго не сможет видеть ни овсяного супа, ни ветчины.
– Если хочешь, постой там, – сказал Грейтхауз не без сочувствия. – Я тут один справлюсь.
И тогда Мэтью никогда не узнает, чем кончилось дело.
– Нет, сэр, – ответил он и вернулся к яме. И к тому, что в ней.
Казалось, это просто грязный сверток из простыни, даже не имеющий формы человека. В длину примерно пять футов пять дюймов, прикинул Мэтью – смерть и река могли убавить ему рост, как убавили вес. И еще он понял, что запах разложения несколько похож на запах древней грязи со дна реки – темный тяжелый слой накопленных осадков, откладывающихся год за годом, обволакивающих слизью любые тайны. Мэтью проклинал тот день, когда поднялся по лестнице во владения Мак‑Кеггерса.
– Ну вот. – Грейтхауз отложил лопату. – Не слишком глубоко его закопали, но, думаю, ему было все равно. Ты готов?
«Нет», – подумал Мэтью.
– Да.
Грейтхауз достал из заспинных ножен нож, наклонился и стал срезать ткань там, где должна была быть голова. Мэтью тоже наклонился, хотя от вони гниения у него горело лицо. Какие‑то тени проплыли по нему – он поднял голову и увидел кружащих ворон.
Глядя, как Грейтхауз работает ножом, Мэтью заметил в намотанной простыне некую странность – примерно с дюжину мелких дыр у краев, будто пробоины от мушкетных пуль.
Срезан был первый слой, потом следующий. На этой глубине простыня стала желтовато‑зеленой. От речной воды пятно, подумал Мэтью. Да, конечно, от воды.
Грейтхауз продолжал резать, потом взялся за простыню и потянул ее медленно, но уверенно. Кусок побитой ткани оторвался и отпал – солнцу предстало лицо мертвеца.
– А! – выдохнул Грейтхауз. Будто ахнул, пораженный жестокостью людей.
У Мэтью горло перехватило, сердце запрыгало, но он заставил себя смотреть, не отворачиваясь.
Невозможно было понять, каково было это лицо при жизни. На подбородке и щеках еще держалась посеревшая кожа, но этого было мало. Лоб был вбит внутрь, нос провален и зиял, от глаз остались белые орбиты с чем‑то высохшим и желтым в глубине. На темени – клочки светло‑каштановых волос. Последней насмешкой жизни торчал возле затылка неприглаживаемый вихор. В открытом рту виднелись сломанные зубы, остатки щек и серый язык. И от этого зрелища, от этого последнего вздоха, который втянул внутрь воду с речным илом и слизью, Мэтью похолодел под палящим солнцем и отвернулся прочь, к лесу.
– Я сейчас буду его разворачивать дальше, – сказал Грейтхауз, и голос его прозвучал напряженно. Он снова начал работать ножом – осторожно и с почтением к усопшему.
Когда простыни были разрезаны и сняты, сморщенная жертва осталась лежать во всем ужасе убийства – колени подтянуты в заставшей молитвенной позе, тонкие руки сложены на груди. Эту позу христианского погребения Зед, очевидно, придал трупу после того, как разрезали веревки. Тело было одето в рубашку, когда‑то, быть может, белую, но сейчас болезненно‑зелено‑серую и заляпанную черным. Рубашка была расстегнута – быть может, Мак‑Кеггерсом с целью осмотра, и сейчас Мэтью и Грейтхаузу были видны четыре колотых раны – три в груди и одна у основания шеи, ярко‑лиловые на фоне кожи цвета прокисшего молока. Еще на трупе были панталоны, по цвету и текстуре теперь похожие на грязь, и коричневые сапоги.
Мэтью пришлось зажать рот и нос рукой, потому что запах сделался невыносимым. На ближайшем дереве что‑то зашевелилось: несколько ворон сели туда и стали ждать.
– А вот кусок веревки. – Грейтхауз осторожно за него потянул, слишком поздно обнаружив, что она слилась с гниющей плотью, и за ней потянулся кусок кожи, похожий на мягкий сыр. Это был кусок тонкой, но прочной веревки, растрепанный с обоих концов. – Видишь следы на запястьях, где его связали?
– Да, – ответил Мэтью, хотя он не наклонялся для слишком пристального осмотра. Но одну вещь все‑таки заметил: – На левой руке. Там большого пальца нету.
– Только первой фаланги. Похоже на старую рану, потому что кость гладкая.
Грейтхауз осмелился ее потрогать, потом его рука подвинулась к одной из колотых ран. Сперва Мэтью показалось, что он хочет вложить пальцы в эту багровеющую щель, что могло бы оказаться последней каплей, но Грейтхауз только описал рукой в воздухе круг:
– Я вижу четыре раны, но не стану его переворачивать и проверять, точно ли твой Мак‑Кеггерс посчитал их число. – Он убрал руку и посмотрел на Мэтью. Глаза у него покраснели, будто от густого и едкого дыма. – Я тебе скажу, – начал он, – что видал нечто подобное. С уверенностью сказать не могу, а додумывать не стану, но…
Мэтью с воплем отскочил, и глаза у него стали размером с те тарелки, что Стокли выставлял на прилавок. Наверное, подумал он, это дрожит теплый воздух, или пары поднимаются из могилы, но ему представилось, что труп вдруг дернулся мелкой дрожью.
– Что такое? – Грейтхауз вскочил на ноги моментально. – Что с тобой?
– Он шевельнулся, – прошептал Мэтью.
– Шевельнулся? – Грейтхауз глянул на труп, удостовериться. Труп и труп. – Ты спятил? Он же мертвее короля Иакова.
Они оба уставились на тело, и потому оба увидели на этот раз, как пробежала по нему дрожь, будто мертвец пробуждался от смертного сна. И это движение, понял пораженный ужасом Мэтью, именно что дрожь, а не действие мышц и сухожилий, давно превратившихся у этого несчастного в студень.
Грейтхауз шагнул к могиле. Мэтью остался на месте, но услышал тот же звук: тонкий, едва уловимый хрустящий шелест, от которого волосы дыбом встали.
Грейтхауз уже сообразил, что это, и потянулся за лопатой, но тут из носа и открытого рта мертвеца выплеснулись омерзительной армией бледно‑желтые тараканы. Они лихорадочно метались по безглазому лицу, еще новые потоки хлынули из раневых отверстий, будто капли желтой крови. Наверное, сотрясение тела или же неприятное для них солнечное тепло побеспокоило их в мокром пиршественном зале, и Мэтью понял, откуда взялись дыры в простыне.
Грейтхауз стал засыпать могилу как человек, вдруг увидевший высунувшиеся из ада рога самого дьявола. Не было ни времени для церемоний, ни нужды в них, потому что душа давно оставила эту шелуху, лежащую в яме, и отбыла в лучший мир. Мэтью бросился помогать, и они вместе сперва закрыли лицо с маской кишащих насекомых, потом забросали землей тело, чтобы его уже не было видно. Когда могила снова стала холмом, Грейтхауз без единого слова отшвырнул лопату и направился к реке. Встав на колени у самой воды, он принялся плескать себе в лицо, а Мэтью сел на камень, давая солнцу высушить на себе холодный пот, выступивший из всех пор.
Когда Грейтхауз вернулся, Мэтью показалось, будто он за секунды постарел лет на пять. Под глазами легли темные тени, подбородок чуть опустился, и даже походка стала тяжелой и усталой. Он остановился между могилой и Мэтью, покосился, убеждаясь, что из земли ничего не ползет. Вздрогнув почти незаметно для глаза, он опустился на камень чуть в стороне от Мэтью.
– Ты отлично справился, – сказал он.
– Вы тоже.
– Я бы хотел проглядеть его карманы.
– Правда?
– Нет, – ответил Грейтхауз. – На самом деле нет. Да я готов бы лошадью своей ручаться, что его обчистили еще до того, как связали ему руки.
– Наверняка Зед или Лиллехорн проверили его одежду, – сказал Мэтью. – Насколько это было возможно.
– Скорее всего, – согласился Грейтхауз. Он поглядел на ворон, снявшихся с ветвей и вновь кружащих в небе. Они грубо и резко каркали, как ругаются обманутые в своих ожиданиях грабители.
Мэтью тоже посмотрел, как они кружат. Небо было скорее выгоревшее добела, чем светло‑синее, и река чуть подернулась серым. Дневной жар становился гнетущим. На той стороне реки ветерок шевелил деревья, склоняя верхушки, но там, где сидели они вдвоем, ни ветер, ни шум его не ощущался. Воздух стоял густой и недвижимый, и в нем держался запах смерти.
– Я уже видел два таких тела, – сказал Грейтхауз. – Оба раза в Англии. Конечно, у меня нет уверенности, что здесь все было именно так, как я тебе сейчас расскажу. Однако предположение, что этот человек был убит разбойниками на дороге ради денег, или же забит до смерти в таверне за жульничество в картах, или еще что‑нибудь в этом роде, не объяснит, почему у него были связаны руки. – Он потер костяшки пальцев, посмотрел на ту сторону реки. – Я думаю… что это мог сделать некто, кого мы с миссис Герральд отлично знаем.
– Вы знаете,  кто это сделал?
– Я думаю, что знаю, кто мог быть… как бы это правильно сказать? Зачинателем  такого образа действий. В том смысле, что он сам мог не присутствовать физически, но его последователи могут быть совсем рядом.
– Если вы его знаете, – сказал Мэтью, – то вы должны немедленно сообщить главному констеблю.
– Вот в том‑то и беда. Я не знаю наверняка. И если даже я пойду к Лиллехорну, вряд ли он сможет что‑то сделать. – Он обратил взгляд на Мэтью: – Ты слыхал когда‑нибудь о человеке по имени профессор Фелл?
– Нет. А должен был?
Грейтхауз покачал головой:
– Вряд ли. Если только Натэниел – то есть магистрат Пауэрс – о нем не упоминал.
Мэтью нахмурился, ничего не понимая.
– А при чем здесь магистрат?
– Натэниел оказался в Нью‑Йорке именно из‑за профессора Фелла, – был ответ. – Он увез семью из Англии, спасая жизнь своим родным. Бросил отличную и перспективную юридическую карьеру в Лондоне, потому что до него дошли слухи: профессор Фелл рассердился из‑за дела против своего помощника, где Натэниел поддерживал обвинение. А никто, рассердивший профессора Фелла, долго не живет. Разве что положишь океан между ним и собой… да и тогда… – Он не договорил.
– Вы хотите сказать, что профессор Фелл – уголовник?
– Уголовник.  – У Грейтхауза на губах мелькнула улыбка и тут же исчезла. – Лондон – группа домиков. Темза – речка. Королева Анна – симпатичная дама на красивом стуле. Да, профессор Фелл – уголовник. Его имени не знает никто. Никто даже не знает, мужчина он или женщина, и профессор ли он на самом деле из какого‑нибудь университета. Никто никогда не мог указать его возраста или дать какое бы то ни было описание внешности, но одно я тебе скажу: когда ты смотрел на это тело в могиле, ты видел плоды работы его ума.
Грейтхауз замолчал. Мэтью тоже молчал, ожидая продолжения.
– Существует подпольный мир, который ты себе даже представить не можешь. И даже «Газетт» его точно не очерчивает. – Грейтхауз смотрел темными глазами в никуда, но видел, кажется, нечто такое, что шевельнуло страх даже в его железном сердце. – В Англии и в Европе. И существует он… кто знает, сколько уже лет. Имена самых отпетых мы знаем. Джентльмен Джеки Блю. Братья Таккеры. Огастес Понс. Мадам Чилени – все они занимаются изготовлением фальшивых монет, подлогами, кражей государственных и частных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, наемными убийствами и вообще всем, что приносит выгоду. Много лет они сражаются за территорию в разных странах, как за место за столом поближе к миске жареного мяса. Эти войны банд были жестокими, кровавыми и ничего им не дали. Но за последние пятнадцать лет все сильно изменилось. Появился профессор Фелл – откуда, мы не знаем, – и хитростью, умом и немалым числом снесенных голов объединил эти банды в криминальный парламент.
Мэтью не отвечал. Он только переваривал пока то, что говорил Грейтхауз.
– Как именно Фелл вышел на руководящую роль, мы не знаем. У нас были информаторы, но информация от них ненадежна. Не одна запевшая птичка внезапно исчезала из, казалось бы, надежной клетки. Первого нашли в сундуке на идущем в Абердин судне. Вторую – это была женщина – в мешковине с камнями на дне реки Червелл. На нее напоролся какой‑то незадачливый купальщик примерно через месяц после ее исчезновения. В каком состоянии нашли оба трупа, ты сам знаешь.
– Множественные колотые раны, – сказал Мэтью, – нанесенные различным оружием.
– У мужчины было двадцать шесть ран, у женщины – двадцать две. Руки связаны за спиной веревкой. Убийцы хотели, чтобы их через некоторое время нашли – демонстрация силы. У нас есть по этому поводу теория.
Грейтхауз замолчал, и Мэтью подал реплику:
– Очень хотелось бы ее услышать.
– Это предположила миссис Герральд. Она исходила из факта, что у обеих жертв раны спереди и сзади, но ни одной ниже пояса. Она думает, что Фелл наказывает предателей или ослушников, пропуская их сквозь строй, когда каждый из присутствующих должен нанести удар. Может быть, над ними даже происходит какой‑то суд до начала этого спектакля. Виновного – виновного в нарушении кодекса молчания или поведения – протаскивают сквозь строй до полусмерти, а потом проламывают ему череп. Я бы сказал, действенный метод гарантировать верность. Как по‑твоему?
Мэтью промолчал.
– А может, никакого «сквозь строй» и нет, – сказал Грейтхауз. – Может быть, жертву просто бросают в какую‑то комнату и набрасываются на нее, как псы. Но на такую мысль наводят веревки – связаны только руки, а ноги свободны. Жертве полагается бежать – или идти, быть может. Она должна знать, что спасения нет, что смерть будет медленной и мучительной, сколько бы раз ни пробегать туда‑сюда мимо этих ножей. – Грейтхауз скривился, будто представив себе озаренное факелом подземелье, где переливается свет пламени на клинках, где бежит несчастная тень, молящая о пощаде, среди других теней, горящих убийством. – Мы думаем, что были наверняка и другие, но их тела либо не найдены, либо уничтожены. А может быть, сейчас Фелл достиг пика своих желаний: создал криминальную империю, захватывающую континенты. И акулы помельче – такие же смертоносные в собственных океанах – собрались вокруг этой большой, и вот так они доплыли даже сюда, в эту реку, где молодой человек, что лежит в той могиле, был убит за… за что? За неповиновение? За отказ склониться перед кем‑то, чистить чужие сапоги? Кто знает. Он мог даже быть просто примером – чтобы другие боялись, за какую‑то мелочь.
Грейтхауз вытер рот рукой, ссутулился. Какое‑то время он молчал. Слышно было, как вороны где‑то высоко перекликаются между собой. Потом он сказал:
– Ладно, давай отсюда уходить.
На обратном пути через сад с измазанными землей лопатами Мэтью спросил:
– Но ведь вы же не можете быть уверены? В том, что Фелл здесь, я имею в виду. Вы же сами сказали, что его могли убить разбойники.
– Сказал. И ты прав, уверенности у меня не может быть. Абсолютной, во всяком случае. Но я тебе скажу, что я думаю: у профессора именно такой способ мести, и если даже его самого здесь нет, значит, кто‑то применяет его… скажем так, школу.
Не доходя до фермы, Грейтхауз остановился и взял Мэтью за рукав:
– Ты это имя пока никому не называй. Это между нами, ты понял?
– Да.
– Мы ожидали его или кого‑то из его соотечественников здесь, в колониях, рано или поздно. Я думал, что я к этому готов, а оказалось – нет.
Выражение лица Грейтхауза уже было не таким, как возле могилы. Там Мэтью казалось, что он буквально убит таким поворотом событий, но сейчас краска вернулась на его щеки, глаза смотрели, как и прежде, яростно. Вопреки самому себе Мэтью обрадовался этому.
– В понедельник я с утра поеду в город и посмотрю на карты земельных участков в Сити‑холле, – объявил Грейтхауз. – Найдем, кому принадлежит земля к северу от фермы Ван‑Гуллига. Согласен, что тело могло принести и с другого берега реки, но надо с чего‑то начинать.
Мылом и водой, предложенными Ормондом, они смыли как могли запах разложения с рук и лиц, но главным образом забили себе ноздри острым зеленым запахом скипидара. Грейтхауз поблагодарил фермера за помощь и дал ему несколько мелких монет. Перед тем как сесть на коней и пуститься в обратный путь, Грейтхауз достал из седельной сумки коричневую бутылку бренди, откупорил и предложил Мэтью пить первому. В другой день такой глоток спалил бы ему внутренности, но сегодня только слегка согрел. Грейтхауз щедро приложился к горлышку и тоже, наверное, выжег у себя пару демонов, потом запрыгнул в седло.
Обратный путь в имение миссис Герральд прошел в молчании. Мэтью заметил, что куда увереннее действует поводом и коленями, и хотя Упрямец иногда пытался возмутиться, но вроде бы конь осознал, что его всадник взял командование на себя. Мэтью подумал, что вряд ли сегодня уже случится что‑то хуже, чем было, пусть даже Упрямец взбрыкнет всерьез, ну так и нечего этой скотине мнить себя хозяином.
Одно Мэтью заметил и запомнил: Грейтхауз время от времени оборачивался и тревожно оглядывался темными глазами, будто удостоверялся, всматриваясь в яркий солнечный полдень и клубы пыли, что тварь, которой следует опасаться, не обрушится на них многоголовой гидрой с десятками рук и ножей.
Не все было рассказано в этой истории с профессором Феллом, решил Мэтью, глядя, как Грейтхауз то и дело проверяет уже пройденную дорогу. Только часть, и, быть может, меньшая. Что‑то очень мрачное – и личное, наверное, – Грейтхауз утаил от него, связал в себе надежно, как веревкой убийцы. Очевидно, эта часть должна подождать до более безопасного часа.

Глава двадцать вторая

– Способность прощать есть величайшая наша сила, но она же может быть и величайшей нашей слабостью. Все мы, милостию Христовой, способны понять, что значит простить врага своего. Поглядеть в глаза обманувшему нас, обидевшему нас, наедине или на людях – и протянуть ему руку понимания и прощения. Такое действие требует иногда сил более, нежели в пределах человеческих, не так ли? И все же мы делаем это, если мы ходим в Боге. Мы отбрасываем несправедливости, сотворенные другими над нами, и движемся далее по своему земному пути. Теперь поразмыслите как следует над тем, что может для каждого из нас быть самым трудным актом прощения. Посмотреть в глаза зеркалу и простить себя  за все обманы и обиды, что накопили мы за многие годы жизни. Многие ли из нас могут воистину простить других, если мы не можем справиться с грехами собственных душ наших? С грехами и страданиями, нами же на нас навлеченными? Как можем приблизиться мы с чистой душой к кому‑либо, нуждающемуся в прощении, если душа наша страдает от ран, нанесенных своею рукою?
Так проповедовал воскресным утром преподобный Уильям Уэйд со своей кафедры в церкви Троицы. Как всегда, народу собралось полно, потому что Уэйд был сильным оратором и обладал еще одним редким качеством: милосердием к своим слушателям – он редко говорил больше двух часов подряд и тем заработал симпатии пожилых прихожан, которым приходилось держать слуховые рожки. Мэтью сидел в четвертом ряду, рядом с Хирамом и Пейшиенс Стокли. Прямо за ним сидел магистрат Пауэрс с женой и дочерью, а впереди – Тобиас Вайнкуп с семьей. Жалюзи были закрыты для защиты от утреннего солнца, а также, как утверждали старейшины церкви, чтобы внимание прихожан не отвлекалось на посторонние предметы – как, например, стойла скота совсем рядом. Церковь освещалась свечами, в ней пахло опилками и сосновой смолой, потому что тут всегда что‑то строили или чинили. В потолочных балках порхали голуби, свившие там гнездо после того, как в начале мая бурей повредило крышу. Мэтью слышал, что преподобного Уэйда не меньше двух раз видели, когда он выставлял им тарелку семян и хлебных крошек, хотя церковные старейшины ворчали насчет голубиного помета, который портит сосновые половицы, и даже хотели нанять какого‑нибудь индейца, чтобы убрал их оттуда стрелами. Но пока что еще никто в церкви Троицы тетивы не натягивал.
– Заметьте только, – продолжал говорить преподобный, озирая свою паству, – что я не называю самопрощение золотым ключом к избежанию дальнейших грехов ума, духа и плоти. Я не называю самопрощение чудодейственным зельем, исправляющим все, что было сделано плохого. Отнюдь не так! Я говорю о самопрощении так, как писал апостол Павел во Втором послании к Коринфянам, глава седьмая, стих девятый, десятый и одиннадцатый. Я называю самопрощение способом отречься от скорбей мировых, ведущих к смерти. Дети Божии, мы знаем боль и страдание – и это проклятие Адама. Да, мы изгнаны из Сада за грехи наши, и в прах должны возвратиться неизбежно, как неизбежно наступление зимы, сменяющей лето, но зачем должны мы терять мгновения этой жизни, отягощенные грехами сердца, которые мы не можем простить? 
Мэтью слушал преподобного в оба уха, но в оба глаза смотрел при этом на Джона Файва и Констанс Уэйд, сидевших рядом – естественно, на приличествующем расстоянии друг от друга – на передней скамье. Джон был в коричневом сюртуке, Констанс – в темно‑сером платье, и оба они были просто образец внимания к читаемой проповеди. По их виду никто бы не догадался, что они боятся за здравый рассудок человека в черном, стоящего сейчас на кафедре. Также никто не мог бы догадаться по виду Мэтью, что для него этот день чем‑то отличается от любого другого Дня Субботнего, когда он посещает церковь. Он не позволял себе слишком долго задерживаться подозрительным взглядом на преподобном Уэйде, но старался смотреть так же отстраненно, как смотрят иногда Небеса на дела человеческие, и спрашивал себя, какая же мучительная печаль скрывается за серьезной торжественностью этого лица.
Вчера вечером, как узнал Мэтью только что от магистрата Пауэрса и магистрата Доуса, тоже случился небольшой карнавал. За нарушение указа арестовали еще пятнадцать мужчин и трех женщин, и пришлось часть улова прошлой ночи выпустить из тюрьмы, чтобы освободить место. Игра в кости в доме Сэмюэла Бейтера на Уолл‑стрит привела к пьяной драке, в которой шестеро человек излупили друг друга до крови, а одному откусили нос. Всего чуть‑чуть после половины девятого Диппен Нэк ткнул своей черной дубинкой в спину какой‑то высокой и плечистой шлюхи на углу Бродвея и Бивер‑стрит, объявил ей, что она арестована, – и оказался лицом к лицу с голубыми глазами лорда Корнбери, который – согласно словам самого лорда Корнбери, переданного Нэком Доусу, а Доусом – Мэтью, – «совершал вечерний моцион». В общем, еще один насыщенный вечер.
Но все же действие указа сказывалось не только в хаосе и клоунском веселье, потому что Маскер опять не добавил нового камня на кладбище.
Этой ночью Мэтью снился тревожный сон. Он когда ложился, заранее был в ужасе от того, что может пригрезиться ему после эксгумации, и его предчувствия полностью оправдались.
Он сидел в каком‑то продымленном зале – может быть, в таверне – и играл в карты с кем‑то темным на той стороне стола. Рука в перчатке сдала ему пять карт. В чем состояла игра, Мэтью не знал, но ему было известно, что ставки высоки, хотя денег на столе видно не было. Не слышно было голосов, шума, скрипок – ничего, кроме безмолвия пустоты. И вдруг черная рука выложила не очередную карту, а нож с окровавленным лезвием. Мэтью знал, что должен покрыть его картой, но, положив ее, увидел, что это не карта, а фонарь с разбитым стеклом и лужицей растаявшего свечного сала. Снова протянулась над столом рука в черной перчатке и выложила вместо карты пропавший блокнот Эбена Осли. Мэтью ощутил, как повысились ставки, и все равно еще не знал, что это за игра. Он должен был выложить свою самую старшую карту, даму бубен, и увидел, что она превратилась в конверт с красной сургучной печатью. Противник предложил раскрыть карты, и то, что лежало перед Мэтью, он даже сразу не узнал, пока не поднял и не посмотрел поближе – при мерцающем сальном огоньке он увидел первую фалангу человеческого большого пальца…
Мэтью вылез из кровати еще до рассвета и сел у окна, глядя, как светлеет небо, пытаясь сложить куски сна так и этак, но сны – тонкая паутинка, летучие впечатления, и лишь один бог Сомнус знает ответы на их загадки.
В кармане сюртука у Мэтью действительно лежало письмо, запечатанное, правда, не красным сургучом, а белым веществом обычной свечки. Адресовано оно было «Мадам Деверик, от вашего покорного слуги Мэтью Корбетта». В конверт был вложен лист бумаги, содержащий три вопроса, написанных настолько ясным почерком, насколько позволило плечо, дико ноющее после целого дня с рапирой.

Не могли бы вы вспомнить какой‑либо разговор с вашим покойным супругом, касающийся деловых вопросов и выходящий за рамки повседневности?
Совершал ли мистер Деверик в последнее время какие‑либо поездки, деловые или же развлекательные? И если да, то позволено ли будет спросить, куда он ездил и с кем встречался?
Даже рискуя отказом или отменой вашего поручения, могу ли я спросить, почему вы выразили такое неудовольствие, когда я упомянул имена доктора Джулиуса Годвина и мистера Эбена Осли рядом с именем вашего покойного супруга?
Благодарю вас за потраченное время и полезное содействие и верю в ваше понимание, что данные сведения останутся строго конфиденциальными, если их не потребует сообщить суд.
С глубоким уважением,
Мэтью Корбетт

Сейчас вдова Деверик и Роберт сидели в правом крыле церкви в окружении обитателей Голден‑хилла. Мэтью казалось, судя по решительно выставленной челюсти этой женщины и косым взглядам ее соседей, что траурное платье она носила с некоторой степенью гордости, как будто утверждая тем, что она слишком сильна, чтобы упасть в обморок вчера на похоронах, и слишком цивилизована, чтобы сегодня показывать слезы. Шляпа ее, с близнецами‑перьями черным и синим, была элегантной и явно дорогой, но несколько излишне оживленной для столь скорбного мира. По контрасту с ней Роберт, в светло‑сером сюртуке, с бледным от потрясения лицом, с глазами, полными страдания, казался почти невидимым.
Мэтью намеревался передать письмо с вопросами не Джоплину Полларду, а самой вдове после окончания службы. С одной стороны, он не хотел ждать понедельника, чтобы их задать, с другой – ему мешало, что она ожидает, чтобы Поллард прочел эти вопросы и фактически был их цензором. А потому провались они, инструкции, которые она ему давала, – он будет поступать по‑своему. И еще он хотел бы включить несколько более личных вопросов: о том, как они с Девериком познакомились, об их жизни в Лондоне – выяснить какие‑то подробности биографии этого человека, но он решил, что она ни за что на это не ответит, не стоит зря чернила тратить. И без того пришлось втереть в плечо остатки тысячелистниковой мази, чтобы вообще написать это письмо.
На самом деле болело не только плечо, а еще и предплечье, ноги, грудь, шея, не говоря уже о порезе на ухе от рапиры, хотя засохшую кровь и смыли дегтярным мылом. Бледная немочь, назвал его презрительно Грейтхауз на первой тренировке. «Ты гниешь заживо», – сказал он тогда. Мэтью мог возмущаться сколько угодно, но даже сам понимал, что это всего лишь демонстрация гордости. Его должность клерка и увлечение шахматами и книгами не создавали ему условий для физических упражнений. Не то чтобы он собирался бросить шахматы или чтение: эти занятия оттачивают мысль и могут означать разницу между его успехом и провалом в агентстве «Герральд», но боль в мышцах и суставах настоятельно напоминала, что здание его тела нуждается в реконструкции. Недостаток физической выносливости может стоить ему не только должности в агентстве, но и самой жизни. Нужна будет рапира, чтобы упражняться дома, и вот, ей‑богу, он себе ее достанет.
– …сколь тяжкое бремя лежит на сердцах наших, – говорил с кафедры преподобный Уэйд, крепко сцепив руки перед собой. – Сколь отягощены души наши грузом вины, что несем мы на себе. Мы живем в юдоли скорби, дети мои, и эта скорбь несет смерть всем великим возможностям, что открыл перед нами Христос. Смотрите же, что говорит нам апостол Павел в стихе одиннадцатом: он зовет нас очиститься, чтобы умы и души наши обновились. Очиститься и не цепляться за… – Преподобный замолчал.
Сперва Мэтью подумал, что Уэйд просто переводит дыхание или же выделяет следующую фразу, но прошли три секунды, пять, десять – а преподобный молчал. Дамы, обмахивающиеся веерами, остановились почти одновременно. Сидящий перед Мэтью магистрат Пауэрс подался вперед, будто пытаясь побудить проповедника к продолжению. Но преподобный еще несколько секунд посмотрел отсутствующим взглядом в пространство, потом моргнул и взял себя в руки, однако лицо его заблестело на солнце испариной.
– Не цепляться за свои обязанности…  – Произнося это слово, он уже скривился, будто пытаясь тут же вернуть его. – Простите, я не то хотел сказать. Не цепляться за самообвинения.  За проступки. За суровые приговоры, которые мы себе выносим, и они мешают нам увидеть…
И снова запнулся преподобный Уэйд. На этот раз взгляд его начал метаться от лица к лицу, губы зашевелились, будто артикулируя звуки, но слова не рождались. Мэтью увидел, как напряглись жилы на шее Уэйда, как сжались его руки с такой силой, что, казалось, сейчас хрустнут кости. Уэйд поднял голову, будто за летающими голубями вдруг увидел лицо Бога, но казалось, эта мольба к Господу осталась безответной, ибо Уэйда поразила немота.
Джон Файв вскочил, но уже двое церковных старейшин бежали от своих мест к кафедре. Преподобный смотрел на них широко раскрытыми глазами, будто не совсем понимал, что происходит, и Мэтью испугался, что он свалится в обморок раньше, чем они добегут.
– Все в порядке… – Это была даже не речь, а судорожный вздох. Преподобный поднял руку, успокаивая паству, но и Мэтью, и все собравшиеся увидели, как сильно она дрожит. – Извините. Извините, я не смогу сегодня продолжать.
Это был момент потрясения. Красноречивый и решительный священник превратился в дрожащее создание, бормочущее извинения, и это ошеломило даже Мэтью, которому случалось видеть Уэйда в миг слабости.
Внезапно события понеслись галопом, и извинения Уэйда были заглушены звоном колокола. Звон доносился откуда‑то издали, и тонкий, высокий его голос проникал сквозь ставни. И Мэтью, и все присутствующие сразу поняли, что случилось. Колокол начальника порта возле Больших Доков звонил редко и только в чрезвычайных случаях, поднимая тревогу и созывая народ.
Несколько мужчин надели треуголки и бросились к дверям, остальные направились следом, и даже из женщин некоторые протолкались наружу посмотреть, что там за беду вещает колокол. Преподобный Уэйд с облегчением и, вероятно, почти со слезами отвернулся от кафедры, как во сне, и зашагал к двери в ризницу. Его поддерживали двое старейшин и Джон Файв, от которого ни на шаг не отставала Констанс. Какое‑то время вся паства не могла понять, кидаться ли на помощь преподобному или же идти за теми, кто уже побежал в доки. Но колокол продолжал звонить, голуби метались как безумные среди балок, будто подражая людской суматохе внизу.
Чета Стокли уже была в проходе, направляясь к улице. Мэтью увидел, что магистрат Пауэрс спешит на помощь преподобному Уэйду, но тот уже почти вышел в дверь, и чуть ли не дюжина рук поддерживала его под плечи и под руки. Мимо мелькали туда‑сюда знакомые лица, все смертельно серьезные. За Уэйдом и его сбившейся церковной группой закрылась дверь, и тогда Мэтью решил – быть может, эгоистично – поискать Эстер Деверик, но она уже покинула свою скамью. Шляпа с двумя перьями мелькала среди хорошо одетых жителей Голден‑хилла, уже выходящих на Бродвей.
Мэтью подумал, что ему тоже надо бы на улицу. Но когда он смог пробиться через толпу, Бродвей представлял собой грохочущую западню из фургонов, лошадей и горожан – и все рвали в доки. Пусть воскресенье – день, строго отведенный под церковную службу, благочестивые размышления и отдых, но это в других городах, а в Нью‑Йорке дело – прежде всего, передышку, и потому улицы, склады, конторы и почти все прочие учреждения были почти также оживлены, как обычно, при всей набожности и благочестивости их владельцев. Слуги уже подсаживали жителей Голден‑хилла в кареты, выстроившиеся перед церковью. Мэтью сначала увидел шляпу вдовы, потом ее самое и успел протолкаться к карете, прежде чем кучер занес кнут.
– Прощу прошения, минутку! – крикнул Мэтью этой женщине, усевшейся на кремовый плюш напротив Роберта. Она посмотрела на него без любопытства, как на незнакомое лицо в толпе. Мэтью вытащил из кармана письмо и протянул ей.
– Мадам, мои вопросы! Если вы будете так добры…
– Мои инструкции оказались неясными? – Она наклонила голову набок. Во взгляде ее не было никаких эмоций, разве что чуть заметный тлеющий уголек раздражения. – Они были туманны, или мутны, или невнятны? Я вам сказала, чтобы вопросы вы передали моему адвокату. Всего доброго.
– Да, мадам, я помню, но я думал, вы могли бы…
– Всего доброго,  – повторила она. И кучеру: – Домой, Малькольм.
Щелкнул кнут, две лошади повлекли карету прочь, а Мэтью остался с письмом в руке и с ощущением, будто все голуби церкви Троицы выложили свое мнение о ситуации прямо ему на голову.

Глава двадцать третья

Колокол звонил не умолкая. Он висел на сторожевой башне в доках, где стоял дозорный и следил за другой сторожевой башней на Устричном острове. Что бы ни говорил колокол, первой его целью было созвать людей либо к оружию для защиты гавани от нападения, либо на лодки для спасения терпящих бедствие. Мэтью положил письмо в карман и двинулся к докам. Через минуту он поравнялся с четой Стокли и чуть не столкнулся с массивной фигурой главного прокурора Байнса, идущего сквозь собравшуюся толпу, но в последнюю секунду сумел повернуть, и Байнс пронесся мимо, зычным басом окликая какое‑то официальное лицо впереди.
Соблюдая истинный дух Нью‑Йорка, музыканты со скрипками и гармошками уже грохотали в доке, протягивая жестяные кружки, две молодые женщины, одетые цыганками, танцевали среди толпы и тоже протягивали кружки, бродячие торговцы торговали с телег мелочью вроде пирожков с жареной колбасой, дешевых зонтиков и подзорных труб, предприимчивая пекарка миссис Браун продавала деткам с тележки печенье с сахарной глазурью, собаки гонялись за кошками, а те – за крысами, бешено шныряющими под ногами у всей этой толпы.
Мимо бухт каната, бочек смолы, штабелей груза прибывающего и отбывающего, мимо больших купеческих судов с высокими мачтами, постанывающих снастями под ветром и течением, будто им снится открытое море, откуда сейчас, минуя Устричный остров, входит какой‑то корабль. Вытянув шею, Мэтью увидел, что корабль побывал в адских проливах, как могли бы сказать старые морские волки. Половины грот‑мачты у него не было, как и самого грота, и его мотало как пьяного, когда он пытался поймать ветер стакселем и кливерами. Два баркаса‑спасателя уже были спущены на воду и шли на помощь на восьми веслах каждый, потому что даже так близко к гавани казалось, что поврежденный корабль может в любой момент полностью потерять управление и выброситься на скалы, окружающие Устричный остров.
С отходом баркасов тревожный колокол, призывавший спасателей к действию, замолчал, оставив висеть в воздухе музыку скрипок и аккордеонов, вопли разносчиков и общий ропот облегчения, что ни пираты не напали на город, ни голландский флот не решил выкупить свою колонию обратно удачно инвестированными пушечными ядрами.
Мэтью почувствовал, что кто‑то его толкает, и вдруг рядом с ним оказался Мармадьюк Григсби. Таким растрепанным Мэтью его еще не видел. Очевидно, печатник бросил работу и прибежал сюда, потому что одет он был в измазанный типографской краской передник поверх обычной одежды и на стеклах его очков пестрели брызги той же краски. Белые брови его приплясывали, каждая в своем непостижимом ритме.
– Никто еще не говорил, что это может быть за корабль? – спросил он у Мэтью.
– Нет.
– Молю Бога, чтобы это была «Сара Эмбри». Боже мой, пусть это будет она!
Мэтью понял, что внучка Григсби должна плыть на «Эмбри» пассажиркой, но еще непонятно, «Эмбри» ли это покалеченное судно, хромающее в порт на трех парусах да на одной молитве.
Григсби вытащил из кармана фартука грязную тряпку и стал внимательно ее рассматривать, надеясь найти на ней сравнительно чистый участок, чтобы протереть очки. Мэтью глянул на него и увидел капли пота на лбу и на щеках – но ведь опять‑таки день действительно выдался жарким.
– Выпьем по кружке сидра, я угощаю, – сказал Мэтью, показывая на разносчика, который продавал этот напиток из бочонка на ручной тележке. – Вон там.
– А… да. Спасибо. Да, Мэтью, спасибо. Что, старая развалина внушает жалость?
Пропустив по кружке сидра, Мэтью и Григсби стояли и смотрели, как экипажи баркасов забрасывают канаты на терпящее бедствие судно. Оставшуюся часть пути его проведут на буксире. Возбуждение в публике растаяло под жаркими лучами полуденного солнца, зеваки потянулись прочь. Скрипачи удалились, аккордеонисты перестали играть, цыганские танцовщицы упорхнули – вероятнее всего, не без ценных вещей, почему Мэтью и держался крепко за карман, где лежали часы и бумажник, – разносчики смокли, упаковались и тоже ушли. Человек двадцать остались наблюдать за перипетиями этой морской драмы.
– Это не «Сара Эмбри», – сказал Григсби после долгого молчания. – Боюсь, Берил погибла.
– Корабли часто опаздывают, – осторожно напомнил ему Мэтью. – Ты сам так говорил.
– Я знаю, что говорил. Еще я знаю, как легко шторм ломает корабль пополам. Я тебе говорю, Мэтью, если это не «Эмбри», то Берил пропала. – Он приложил руку ко лбу, потер переносицу между кустистыми бровями, будто пытался их утихомирить. – Я тебе должен сказать, что мне всегда в Берил казалось забавным. Я прежде от этого отмахивался, но сейчас… это может быть трагично. – Он кончил растирать брови и уронил руку. – Она давно уже считает, что несет с собой неудачи. Что она навлекает несчастья на других, причем без всякой злой воли. Первый молодой человек, на которого она положила глаз, на верховой прогулке сломал себе копчик и два месяца провалялся в больнице. Сейчас у него кличка Кривоногий Бен.
– Наверное, лошадь была норовистой, раз его сбросила.
– Лошадь его не сбрасывала. Он испытывал новое седло прямо в конюшне. Почему‑то оно расстегнулось, и он приземлился на задницу прямо на глазах у Берил. Она говорила, что слышно было, как хрустнула кость. Он потом ни на одно ее письмо не ответил. Наверное, сильно смущался, потому что до того рассказывал, какой он великий кавалерист.
– Не так чтобы великая трагедия. Такое сплошь и рядом бывает.
– Да‑да, я Берил то же самое написал. Вскоре после этого случилась история с одним молодым человеком – у него лицо вдруг пошло нарывами и стало похоже на ягоду малины, когда Берил сопровождала его на вечеринку, устроенную его бухгалтерской фирмой. После того, как дети владельца фирмы испугались его до судорог, будущее молодого человека стало несколько менее лучезарным, чем утренняя звезда.
– Это еще не невезучесть, просто стечение обстоятельств, – ответил Мэтью, глядя на приближающийся корабль.
– Как я ей и сказал. И остальное тоже, сказал я ей, достаточно легко объясняется.
Мэтью почувствовал, что у него слегка пересохло в горле:
– Остальное?
– Пожар в Мэрилбоне, например. Очевидно, ей не стоило приводить козу в школу, но кто мог знать, что дело так обернется? И поломка той кареты прямо возле ее дома – это же она тоже не виновата? После сильных дождей деревья иногда падают на дорогу. Тут все дело в том, когда это произошло – вскоре после того, как она подрезала ветки.
– Понимаю, – сказал Мэтью, хотя на самом деле ничего не понял.
Баркасы умело вводили подбитый корабль в гавань, и в каком же жутком виде он был! Весь нос ниже носовой фигуры провален и заштопан попавшимися под руку досками, зазубренные обломки торчали там, где вырвало грот‑мачту, снасти висели перепутанными вдоль бортов – вопиющая картина несчастья и аварии. Когда баркасы подтащили буксируемое судно к причалу, кто‑то из портовой команды сложил руки рупором и заорал:
– Эй, на судне! Что за корабль?
С ближайшего баркаса донесся ответ:
– «Сара Эмбри»!
– О Господи! Слава Иисусу Христу во веки веков! – ахнул Григсби, хватаясь за руку Мэтью, чтобы не упасть, но все равно колени у него подкосились. Под его тяжестью Мэтью чуть не свалился вместе с ним. – Боже мой, она не утонула, она не утонула!
Слезы потекли у Григсби за очками, и Мэтью деликатно отвернулся, глядя на баркасы. Гребцы уже подтащили судно к причалу, и причальная команда готова была принять концы и закрепить их на тумбах.
Еще минут через пятнадцать «Эмбри» была пришвартована, якорь ее загремел цепью, опускаясь в мутную глубину, а у релинга правого борта столпились люди с отчаявшимися лицами. Когда закрепили сходни между кораблем и причалом, по ним вдруг слез мужчина с длинной бородой, одетый в синие панталоны и грязную рубашку, которая могла когда‑то быть белой, и рухнул, рыдая, прямо на настил причала. За ним по сходням бросилась процессия одуревших и грязных людей в самых разнообразных одеждах, от пурпура до лохмотьев, но все вещи были покрыты серой грязью и зеленой плесенью. Они тащили с собой мешки и узлы, шатались, будто вместо ног им приделали палки с шарнирами. Невозможно было отличить их друг от друга, если не считать того, что мужчины все как один были бородаты, женщины – с невероятно грязными волосами, а дети – засаленные куколки, напоминающие ядовитые грибы в лесу.
– О Боже, это ж какие должны были там твориться ужасы! – Пусть Григсби был обеспокоенный старый дедушка, но еще он был газетчик, которому чем‑то надо заполнять «Уховертку». И даже без пера и блокнота в руке он стал собирать материал. – Где капитан? – спросил он у двух одуревших путников, но они будто не поняли его и поплелись дальше мимо. – Капитан где? – требовательно спросил Григсби у седобородого исхудалого джентльмена, на котором отлично сидел костюм. Не сейчас, а двадцать фунтов тому назад. – Где капитан?
Человек показал дрожащим пальцем на седого бородача, рыдающего на досках причала, и пошел дальше, шатаясь, оставив у ног Мэтью один из своих башмаков с пряжками. На глазах Мэтью и Григсби капитан на миг прервал рыдания, чтобы поцеловать доски причала, да так, что в губах остались занозы.
– Деда!
Это был то ли крик, то ли визг.
– Берил! Берил! – закричал в ответ Григсби и бросился навстречу фигуре цвета глины, одетой в драные лохмотья. Девушка (если действительно под всем этим бесформенным тряпьем была девушка) бросила два парусиновых мешка, которые тащила в руках, и попыталась побежать навстречу деду, но на такое действие привыкшие к морю ноги согласия не дали. Два широких шага, резкое качание в сторону – и она свалилась на доски причала, будто ее огрели веслом от баркаса поперек спины. Тут же Григсби нагнулся, помогая ей встать, Мэтью направился к ним, а в это время несколько других пассажиров бросились поднимать капитана, и Мэтью оказался прямо на линии огня, когда бородатый мореход рявкнул шестипушечным залпом:
– Опять эта девица!
Берил, переливаясь оттенками болезненно серого от пыли до сухой плесени, покрывавших ее одежду, лицо, руки, ноги и слипшиеся перепутанные волосы – некоторое разнообразие вносила только красная кровь из поцарапанного носа, – села и заморгала в сторону капитана, будто от пощечины.
– Это она прокляла наше плавание! – ревел капитан. Он метнулся к ней, но его удержали другие, отчего вся компания чуть не рухнула снова. – Две недели по выходе из Портсмута, и она сбивает преподобного Патриксона прямо за борт! Вот с чего начались наши беды, вот когда мы ударили левиафана и отворились ворота в ад!
Берил уже стояла, покачиваясь на расставленных ногах, как работяга с тачкой на хлопкоочистительном заводе.
– Это ты выбросила такой кусок мяса с носа корабля, где кружили день и ночь морские адвокаты! – Голос капитана звучал резко, придушенно и совершенно безумно. – Ты, ты навлекла на нас гнев Божий!
– Да ну, – ответила Берил, и ее голос был хотя и хриплый, но на удивление спокойный. – Я только мыло уронила.
– Только мыло уронила! – закричал капитан, обращаясь к зрителям. – Только мыло уронила!
Тут он окончательно вышел из себя, вырвался из удерживающих его рук и завертелся волчком, срывая с себя одежду. Рубашку и башмаки он сбросил, панталоны спустились на лодыжки, он запрыгал по причалу в одних чулках и татуировках. Несколько горожан схватили его, кто‑то попытался набросить на него попону – попытка не удалась, потому что капитан вырвался, сбросил все, что еще отделяло его от наготы, и побежал вдоль причалов в направлении Хановер‑сквер с криком: «Только мыло уронила! Только мыло уронила!», успешно уходя от погони из восьми человек и трех собак.
– Деда, я больше ничего не делала! – Берил прильнула к Григсби. – Честное слово, ничего больше!
– Сейчас отвезем тебя домой, – обещал Григсби с горящими щеками. – Накормим, напоим и спать уложим. Боже ты мой, я уж думал, что никогда больше тебя не увижу! Мэтью, будь другом, помоги донести ее вещи до дома.
– Помогу, конечно.
Мэтью подхватил узлы с досок причала – такая оказалась тяжесть, что свалился бы и Хадсон Грейтхауз, но Мэтью был настроен решительно. Григсби повел свою внучку прочь из доков, Мэтью пошел за ними, но тут заметил, что среди оставшихся зрителей печального спектакля стоит Эндрю Кипперинг, щурясь на солнце. Вид у него был такой, будто он только что проснулся, а до того долго спал прямо в мятой одежде.
– Мармадьюк! – окликнул старика Мэтью. – Я через несколько минут догоню!
Григсби помахал рукой и пошел дальше, волоча за собой спотыкающуюся Берил, а Мэтью направился к этому юридическому любителю шлюх.
– Ничего себе суматоха? – спросил Кипперинг. Глаза его были мутны – очевидно, от глубины пьяной одури. Мэтью подумал, что этот человек с вечера четверга ни разу не причесывался, не мылся и не брился. – Ну даже в воскресенье не дадут поспать.
– Я хотел попросить об одолжении. – Мэтью поставил узлы на землю и вытащил письмо. – Вы не могли бы передать это мистеру Полларду?
– А что это? – Кипперинг не сделал даже попытки его взять.
– Это мистеру Полларду для передачи миссис Деверик. Вы не могли бы сделать так, чтобы он его получил? И сегодня, если вы его увидите.
– Это вряд ли. Не видал его уже с пятницы. Он поехал по делам другого клиента.
– Хорошо, тогда можете для него это сохранить? И сделать так, чтобы он утром первым делом его получил?
Кипперинг почесал в затылке, зевнул, внимательно глядя, как докеры таскают с «Сары Эмбри» заплесневелые ящики и контейнеры.
– Я сегодня не работаю, – зевнул он еще раз, – и не хочу принимать на себя никаких обязанностей. Отдайте это Полларду сами.
Терпение Мэтью лопнуло, как взрывается пороховой заряд. Наверное, напряжение стало расти, когда миссис Деверик так грубо отвергла его письмо, обойдясь с ним будто с дворняжкой, которой следовало преподать урок хороших манер, и сейчас этот невозмутимый тип его достал – отчасти потому, что он так стушевался в разговоре с этой женщиной, отчасти из зависти к званию адвоката, на которое Кипперинг явно плевал, решив пустить под откос карьеру, бывшую когда‑то хрустальной мечтой Мэтью.
– Ах, прошу прощения. Я просто думал, что вы адвокат миссис Деверик не в меньшей степени, чем Поллард. – Мэтью почувствовал, как губы скривились в саркастической усмешке. – Но не сомневаюсь, что вы предпочитаете проводить свое творческое время в обществе бутылки рома и… – он вспомнил имя, услышанное от вдовы Шервин, – Грейс Хестер.
Кипперинг не отрывал взгляда от разгружаемого корабля. С «Эмбри» сходили люди, пассажиры то были или команда – трудно сказать, потому что все они одинаково начинали шататься, встав на долгожданную твердую землю.
Вдруг Кипперинг обратил взор на Мэтью, и что‑то было в этом взгляде новое, чего не было секунду назад. Мэтью не мог бы точно сказать, что именно, но ледяная синева их теперь стала средоточием холодного огня.
– А откуда вы знаете это имя? – спросил Кипперинг, и хотя собирался спросить небрежно и между делом, светская болтовня двух джентльменов в воскресный день, но в его голосе прозвучала едва заметная нотка беспокойства.
У Мэтью возникло то же ощущение, что при виде Грейтхауза, идущего на него с рапирой и готового разрезать его на кусочки, если он быстро не сообразит, как надо защищаться. Он понял, что Кипперинг двинул вперед пешку, и надо отвечать на этот ход, потому что игра приобрела оборот, которого он еще не понял, но играть вынужден.
– Грейс Хестер, – повторил он вслух, ожидая от Кипперинга какой‑то реакции. Надо отдать должное адвокату, реакции не воспоследовало. Мэтью решил тоже ответить движением пешки, и если этот ход окажется ошибочным, он скоро сам поймет. Решив, что упомянутой красавицей была именно та проститутка, которую он видел с Кипперингом, Мэтью добавил: – Она с вами была в «Терновом кусте».
– Правда? – Теперь у Кипперинга на лице застыла кривая и абсолютно неестественная улыбка.
– Я думаю, вам стоит вернуться в заведение мадам Блоссом и допить бутылку. – Он решил следовать совету Грейтхауза и атаковать, пусть даже коротким острым кинжалом. – Наверняка мисс Хестер будет рада вашему обществу.
Мэтью устал от разговор с этим джентльменом. Грех ему – подняться усердной учебой и тяжелой работой до положения адвоката и теперь выбросить все псу под хвост. «Пытается убить себя», – говорила вдова Шервин. Мэтью наклонился к узлам – и почувствовал у себя на плечах руку Кипперинга, стиснувшую их с такой силой, какой у пьянчуги быть вообще не может. Он не успел даже собраться, а Кипперинг уже тащил его по причалу в тень от мачт и корпусов торговых кораблей – Могучих Стен Империи.
Отойдя чуть подальше от зевак, Кипперинг отпустил его плечи, но продолжал держать за левую руку. Голова адвоката склонилась вперед, глаза смотрели остро, лицо подобралось – как на живописном портрете, написанном в серо‑голубых тонах.
– Корбетт! – сказал он голосом, который должен был дойти до ушей Мэтью и на дюйм дальше. – Я не совсем понимаю, что вы за человек. Пытаюсь  понять, но вы крепкий орешек, сразу не раскусить. Вот что мне скажите, и прошу вас ответить мне честно, как отвечали бы вы вашему магистрату: что именно вы знаете о Грейс Хестер?
Мэтью растерялся. Рискуя даже, что его раскусят, он решил проявить стойкость:
– Вы не мой магистрат.
– Нет, я не он. Но я хочу быть вашим другом. И боюсь, что вы мне эту задачу несколько затрудняете.
Давление пальцев на его руку слегка усилилось, будто подчеркивая последнее утверждение. Ярдах в двадцати, уже за краем тени от кораблей, стояли люди. Кажется, Кипперинг не собирался прибегать к грубому насилию, но зачем вообще все это?
– Я был бы благодарен, если бы меня сегодня не мяли и не угрожали мне, сэр, – спокойно проговорил Мэтью. И добавил: – Неужели то, что я знаю о Грейс Хестер, стоит того, чтобы звать на помощь констебля?
Тут же хватка Кипперинга разжалась. Он перестал напирать, отступил от Мэтью на несколько шагов. Потом вдруг снова оглянулся, приоткрыв рот – в глазах у него сверкнуло понимание.
– Джон Файв раскопал? По этому поводу вы и встречались тогда?
Мэтью пожал плечами, понимая, что балансирует на лезвии бритвы.
– Да не будьте вы таким скользким! – нетерпеливо бросил Кипперинг. – Он Констанс сказал?
Вот на этот вопрос Мэтью мог ответить честно:
– Нет.
– Так чего вы с Джоном хотите? Денег? Если вы собираетесь обшарить преподобному карманы, могу вас заверить: они очень‑очень неглубокие. Я не думаю, что этот чертов одноухий кузнец так уж в нее влюблен.
– Ошибаетесь. И деньги тут ни при чем.
– Так что тогда? – Кипперинг подался к нему снова, но Мэтью не отступил. – Кто еще знает? И как узнал Джон?
Мэтью выставил перед собой руку ладонью наружу, останавливая Кипперинга – тот послушался. Какое‑то это точно имело отношение к ночным прогулкам преподобного, к тому зрелищу, которое видел Мэтью перед домом Полли Блоссом. Несколько секунд ушло у него на формулировку разумного ответа, и он сказал:
– Я не знаю, кто еще владеет этими сведениями, и не знаю, как именно их узнал Джон. – Можно ли это назвать ложью, если он понятия не имеет, о каких сведениях говорит Кипперинг? Назовем это неизбежными домыслами. – И буду правдив, когда скажу вам, что мы с Джоном беспокоимся только о благополучии преподобного Уэйда. Покой его разума подвергается последнее время серьезному испытанию.
– И неудивительно! Вы бы на его месте неужто не разрывались бы на части?
После паузы на оценку ситуации Мэтью сказал:
– Пожалуй, да.
– То‑то и оно. – Кипперинг отошел от Мэтью еще на пару шагов и стал смотреть мимо кораблей в сторону Устричного острова и открытого моря. – Честно говоря, жаль мне его. Он считал себя сильным – пока это не случилось. Но есть вещи, которых и самому сильному человеку не вынести. – Он быстро оглянулся через плечо: – И Джону скажите. А того, кто ему сказал, следовало кнутом отодрать. Джон ведь не макал фитилек в заведении Полли?
– Нет.
– А вы?
– Тоже нет. Пока что тайне ничего не угрожает. Я не думаю, что это пойдет дальше.
– В этом городе у тайн есть крылья. Я говорил Уильяму, что он должен принять все как есть и сделать то, что должно быть сделано, но он не может себя заставить. И он не послушается моего совета, который состоит в том, чтобы послать церковных старейшин далеко и надолго, если до этого дойдет. Он говорит, что ситуация сама утрясется, и это, конечно, так… только не думаю, что тогда Уильям сможет себя простить.
Уильям, подумал Мэтью. Он понятия не имел, что Кипперинг и преподобный Уэйд либо такие близкие друзья, либо соратники в каком‑то деле. Он вспомнил, как говорил ему Джон Файв в «Терновом кусте», повторяя слова Констанс, как она обсуждала проблему с отцом: «В тот единственный раз, когда вообще стал об этом говорить, он сказал, что все будет хорошо и уже скоро».
«Уже скоро». Мэтью задумался над этими двумя словами. В них был фатализм – и какая‑то окончательность.
– Давайте ваше чертово письмо.
Мэтью перевел взгляд на Кипперинга, который протягивал руку.
– Письмо давайте. Положу его Джоплину на стол, раз это так важно.
При всех своих подозрениях и злости на этого человека Мэтью чувствовал, что Кипперингу можно доверять.
– Спасибо большое, – сказал он, отдавая письмо.
Кипперинг посмотрел на надпись на конверте.
– Джоплин мне говорил, что вы себя ведете, как… как бы это сказать…
– Горластый петух? – подсказал Мэтью.
– Скорее сообразительный парень, который умеет сложить два и два. – Кипперинг опустил руку с письмом. – Джоплин говорит, что вы метите в главные констебли. Это и есть ваша честолюбивая цель?
– Едва ли. Одно время мне хотелось стать юристом. А теперь… – Он в последний момент решил про агентство не говорить. – Теперь у меня другие планы.
– Но верное ли у меня впечатление, что вы выбрали какую‑то карьеру, подразумевающую правосудие? Справедливость? 
– Да.
Кипперинг хмыкнул:
– Ну так вот, быть юристом – это не все это вместе плюс еще кусочек сахару. Много раз мне приходилось стоять и смотреть, как справедливость – или в мире коммерции и контрактов можно назвать ее «честной игрой» – выворачивалась наизнанку трудами лживого языка или весом мешка грязных денег. Как бы высоко вы ни начинали, такие вещи быстро низводят ваши возвышенные идеалы до размеров бутылки рома и теплого женского тела, которые можно себе позволить. Так что прошу воздержаться и не бранить меня за мой выбор пути забвения.
– Я никого и ничего не браню. Я только считаю, что профессионал в вашем положении должен держаться более прямого курса.
– А, понимаю. – Едва заметная насмешливая улыбка пробежала по лицу Кипперинга. – У профессионала должны быть чистые руки, вы об этом? Во имя чести? Прелестное чувство – если умеете жить в царстве снов. – Улыбка тут же погасла. – А я вот не умею.
Вроде бы все было сказано, потому что Кипперинг повел рукой, как бы отмахиваясь оттого, что мог бы еще сказать Мэтью о поведении джентльмена и профессионала. И Мэтью тоже решил отступить, пока не допустил какой‑нибудь обмолвки, из которой ясно станет, что он ничего не знает о таинственной Грейс Хестер, кроме имени. Когда он повернулся подобрать узлы Берил, Кипперинг сказал довольно гулким голосом:
– Я надеюсь, что ни вы, ни Джон не доставите преподобному Уэйду дополнительных бед или осложнений. Вы мне даете слово?
– Даю, – ответил Мэтью без колебаний. – И за Джона я тоже ручаюсь. Он не сделает ничего, что принесет Констанс страдания.
Тут же он на миг пожалел, что не сказал просто «огорчение», но все же его блеф пока держался.
– Преподобный выйдет из этой ситуации рано или поздно. В этом можете не сомневаться.
– Не буду. Всего доброго, сэр.
Мэтью направился от Кипперинга к парусиновым мешкам, все еще лежащим там, где он их оставил. Мысли у него неслись галопом. Из подмышек по бокам ползли крупные капли пота, щекоча, как жуки. Оглянувшись, он уже не разглядел в тени Кипперинга. Подхватив с усилием мешки, он, чуть не лопаясь от вопросов, на которые не было ответов, двинулся к дому печатника.

Глава двадцать четвертая

Генеральный прокурор выделил магистрату Пауэрсу часть дел, связанных с нарушением указа, и Мэтью записывал имена нарушителей в регистрационную книгу, когда в восемь часов утра понедельника в кабинет решительно вошел Хадсон Грейтхауз.
Мэтью даже не мог сразу решить, кого это появление поразило больше – его или магистрата.
– Хадсон! – Пауэрс отложил перо и встал. Он явно не ожидал такого. – Доброе утро!
– И тебе доброе утро, Натэниел. – Грейтхауз шагнул вперед, пожал магистрату руку и крепко взял его за плечо. Мэтью он только коротко кивнул, но ничего не сказал. Мэтью подумал, что, судя по его виду, сон не был к нему благосклонен после их гробокопательской экспедиции.
– Всегда рад тебя видеть, – сказал Пауэрс. – Что я могу сделать для тебя полезного?
– Можешь выйти со мной прогуляться.
– Разумеется. – Магистрат, как и Мэтью, быстро догадался, что, какова бы ни была причина визита, положение серьезно, и обсуждение его требует тайны. Он подошел к вешалке, накинул сюртук в серую полоску, потом надел сизого цвета треуголку. – Мэтью, ты извини нас. Я вернусь как только смогу.
– Я понял, сэр.
Пауэрс и Грейтхауз вышли. Мэтью записал очередное имя и остановился прикинуть, какие у этой «прогулки» могут быть последствия. Очевидно, Грейтхауз хотел сказать магистрату о мертвом теле и о подозрениях, касающихся профессора Фелла. Если этот глава преступного мира затаил злобу на Пауэрса, вполне возможно, что Грейтхауз советует ему уйти в отставку, не дожидаясь конца сентября.
Мэтью повернулся вместе со стулом и выглянул в окно. Перед рассветом полил приличный дождь и намочил улицы, но он перестал раньше, чем Мэтью отправился получать одежду из стирки от вдовы Шервин. И сейчас дождя тоже не было, хотя облака висели низкие и непроницаемо‑белые. Мэтью пожалел, что рассказал вдове про мертвеца, но она застала его врасплох со своими видящими насквозь глазами. Положив руку на стопку чистых рубашек и панталон, она нагнулась к Мэтью и спросила:
– Ну? Что принес?
Мэтью показалось, что его завертело водоворотом. Сперва он попытался прикинуться дураком:
– Мадам, мне очень жаль, но ничего у меня нет. Я был так эти два дня занят…
– Чушь собачья! – отрезала она. – Что‑то у тебя есть. – Без улыбки она куда больше походила на великаншу‑людоедку, чем на добродушную прачку. – Точнее говоря, – она обнюхала ту рубашку, что была на нем, – ты во что‑то влез. Что там сдохло?
Мэтью дважды выстирал рубашку с мылом в субботний вечер и не чуял больше запаха могилы. Да, у этой женщины очень чуткий нос – во всех смыслах.
– Слушай сюда! – сказала она ему. – Я про все знаю, что в этом городе делается. И то, что каждому сразу видно, и то, до чего черта с два докопаешься. Я тебе что‑то даю – и ты мне что‑то давай. Правило у меня такое. – Она его слегка шлепнула ладонью по груди. – Бывает, тебе иногда нужно узнать чей‑то секрет – к кому ты пойдешь? Ко мне. Но если ты на мои условия не согласен – а я их не каждому предлагаю, – иди прямо сейчас вот в эту дверь и тащи все свои дела к Джейн Невилл, мне плевать.
– Но… но почему вы такие условия предлагаете мне?
– Да потому, – ответила она медленно, будто пытаясь довести простую вещь до дурачка, – что тебе они точно пригодятся. Ты же не из пустого любопытства спрашивал про Эндрю Кипперинга? Нет, кое‑кто мог бы, конечно, но ты не из таких. У твоих вопросов была цель. Я права?
– Вы правы. – Не было смысла темнить с этой женщиной, тайны всех грязных воротничков были ей известны.
– Тебе надо было по работе? Для магистрата?
– Да, по работе, – ответил Мэтью.
– Тогда сам понимаешь, насколько я для тебя ценный источник. Ухо у земли, можно сказать. А все, что я прошу, – это немножко рассказов в ответ. – Она глянула в дверь, будто ей показалось, что кто‑то входит, но тень прошла мимо. – Так что баш на баш. Что у тебя есть?
Мэтью и в самом деле понимал, какую ценность представляет для него вдова – как человек, умеющий нарыть информацию для агентства «Герральд». Но можно ли доверять ее скромности?
– Вы наверняка понимаете, – начал он, – что передаваемая между нами информация должна… как бы это сказать…
– Не разглашаться, – подсказала вдова Шервин.
– Вот именно. Например, я бы не хотел, чтобы кто‑нибудь знал о том, что я задаю вопросы.
– Не хочешь, чтобы под тобой вскипятили воду, – кивнула она.
– Точно сказано. Потому что сидеть в кипящей воде весьма неуютно. И потому я попросил бы вас все справки, которые я у вас мог бы наводить, держать в строжайшем секрете.
Он сообразил, что мог бы даже платить какие‑то деньги, если будут платить ему, но пока об этом лучше не упоминать.
– В абсолютном секрете. – У нее снова заблестели глаза. – Так что у тебя есть?
– Ну, вот… внучка мистера Григсби Берил прибыла вчера. Там вроде бы произошло вот что: через две недели после отплытия из порта…
– …женщины мыли головы на палубе, а преподобный Патриксон встал на табурет, произнося проповедь. Эта девушка уронила мыло, другая наступила на него, поскользнулась, въехала в капитана Биллопса, тот отлетел прямо на проповедника и сбил его за борт. То ли он ударился головой о релинг, то ли сразу наглотался воды, но тут же пошел на дно. А потом корабль наскочил на кита.
Мэтью кивнул. Он слышал об этом от одного из заплесневелых пассажиров вчера в «Рыси», но его потрясло, как быстро и полно собрала эти новости вдова Шервин.
– Кит этот уже был ранен – наверное, акулы. Как бы там ни было, «Эмбри» врезалась в кита на всех парусах, и в носовых досках застрял кусок мяса размером с воз сена. Жуткая небось была грязь. И тогда сотнями налетели акулы. И плавали кругами возле судна днем и ночью. Сожрали этот кусок китового мяса начисто, и «Эмбри» стала набирать воду, с каждым часом погружаясь все сильнее.
– Вы это уже слышали, – сказал Мэтью.
– Нос кое‑как залатали, но тут начался дождь. Гроза, молнии, огромные волны. – Вдова сама закачалась, будто в шторме. – Вот тогда треснула и упала грот‑мачта. После шторма выглянуло солнце, ветер стих, и день за днем они торчали посреди остекленевшего моря. Капитан сошел с ума и хотел выбросить девицу за борт, но ему не дали – все знали, что это была всего лишь случайность. Как бы там ни было, а проповедник все же отлетел за борт. В общем, да. Это я уже слышала. А что у тебя еще есть?
Мэтью подумал, не интересно ли ей будет узнать, что Сесили все еще каждое утро за завтраком толкает его рылом в колени. Потом он оглянулся на дверь, удостоверился, что никто сейчас не входит, открыл рот и сказал, пока не успел передумать:
– За несколько дней до смерти доктора Годвина была найдена другая жертва убийства. Тело принесло течением Гудзона на одну ферму в десяти милях ниже города. Главный констебль эту информацию зажал.
Она тут же поняла почему:
– Четыре убийства вместо трех. Работа Маскера?
– Не могу сказать. Знаю только, что убитый – молодой мужчина, пока что не опознанный. – Он решил дать ей еще кусочек информации: – Множественные колотые раны.
Она присвистнула, оценив важность сведений.
– А откуда узнал ты?
– Тоже не могу сказать. Но могу сказать, что тело видел своими глазами.
– И на близком расстоянии, как я понимаю. Ты бы сходил домой да смешил рубашку, пока на тебя стервятники не стали слетаться. И пока я считаю, что мы с тобой квиты.
Оставшись один в кабинете магистрата, Мэтью снова задумался, насколько разумно было посвящать в это дело вдову. Но она может оказаться настолько полезным источником сведений, что можно рассматривать это как плату вперед.
Прошло минут десять, и Пауэрс с Грейтхаузом вернулись. Мэтью отметил про себя, что Грейтхауз, очевидно, рассказал магистрату про профессора Фелла, потому что лицо Пауэрса осунулось, под глазами легли круги. Он снял пальто и шляпу, повесил их на крючки. Потом сказал:
– Мэтью, ты свободен от своих обязанностей.
– Простите, сэр?
– Свободен от своих обязанностей, – повторил магистрат.
– Но я уже почти закончил, сэр.
– Ты совсем  закончил. На сегодня, на завтра и навсегда вообще. Ты полностью перешел на работу в агентство «Герральд», и у мистера Грейтхауза есть для тебя сообщение.
Грейтхауз держал в руках конверт:
– У нас есть письменный запрос, доставленный вчера в «Док‑хаус‑инн». Мы с тобой отправляемся в деловую поездку.
– Поездку? А куда?
– Слишком много вопросов для младшего партнера. Чего сидишь? Клади перо и поехали.
Мэтью положил перо на место. Закрыл крышкой чернильницу, не без трепета, понимая, что это может быть – даже и есть – последний раз.
– Сэр? – обратился он к магистрату, вставая. – Я вам больше не понадоблюсь?
Суровое, почти мрачное лицо Пауэрса медленно смягчилось. Даже улыбка появилась, хоть и невеселая.
– Нет, – ответил он, – не понадобишься. Я думаю, ты будешь теперь нужен в другом месте, далеко‑далеко от этих свинокрадов, карманников и нарушителей указа. Ты помнишь, что я тебе говорил? Насчет будущей профессии, подходящей к твоим способностям? Ну вот, я верю – и Хадсон тоже, – что ты с гораздо большей пользой применишь свои таланты в большом мире, а не в этой конторе за этим столом. Да и клерков всегда хватает других. Так что вперед, и удачи тебе.
Мэтью не знал, что на это сказать. Он, конечно, предполагал, что приближается эта минута, но вот сейчас как‑то не чувствовал себя к ней готовым.
Видя его заметные колебания, Грейтхауз заметил:
– Нам еще ехать почти целый день. Я был бы признателен за несколько большую быстроту движений.
Магистрат Пауэрс сел за стол, перелистал какие‑то бумаги, прокашлялся. Начал читать письмо – которое уже читал сегодня.
Грейтхауз подошел к двери, открыл ее.
– Сэр? – сказал Мэтью, и Пауэрс поднял голову. – Я хотел поблагодарить вас, что взяли меня к себе. Дали мне возможность здесь работать. Я научился у вас очень многому.
– Твое учение только начинается, – ответил магистрат. – А сейчас, пока еще не ушел, обещай прийти на мою прощальную вечеринку. Договорились?
– Да, сэр, обещаю.
– Ну и хорошо. Если тебе что‑нибудь понадобится, меня можно найти здесь. Пока что по крайней мере. – Он повел рукой в сторону Грейтхауза и открытой двери. – Иди.
Мэтью все еще колебался. Эта открытая дверь внезапно испугала его невероятно, мир за ней наполнился неуверенностью и опасностями. Мэтью понимал, что, выйдя в нее сейчас в обществе Хадсона Грейтхауза, он и сегодня, и завтра, и всегда будет начисто отделен от привычной жизни простого клерка. Но он знал, что терпение Грейтхауза не бесконечно, и пора ему выйти из одного мира в другой. Он только сказал магистрату:
– Еще раз спасибо вам, сэр, – и зашагал к двери, где ждал Грейтхауз.
Дверь закрылась. Мэтью остался снаружи.
Грейтхауз шел к лестнице широкими шагами, и у Мэтью уже не осталось сомнений, куда ему идти. Он догнал своего провожатого и пошел за ним вниз, на улицу, под низкое, молочного цвета, небо. Крупный гнедой конь Грейтхауза с белой звездочкой стоял, привязанный к ближайшей коновязи.
– Достань себе лошадь, – велел Грейтхауз. – У мужчины конь должен быть с огоньком, не такой дамский пони, как кобыла, на которой ты ездил. Справишься, раз справился с Упрямцем. Бери на сутки, потому что вернемся мы только завтра. Встретимся прямо здесь, как только ты управишься. Да, и возьми еще вот это прочитай. – Он дал Мэтью конверт, который раньше показывал. – Сегодня, если можно.
– Ладно.
Мэтью с конвертом в руке поспешил к Тобиасу Вайнкупу. Владельцу конюшни он объявил, что сегодня Сьюви брать не станет, и в ответ узнал, что осталось только две свободных лошади: Вулкан и Данте. Первый известен тем, что любит сбрасывать неопытных седоков, неожиданно начиная брыкаться, а у второго – непредсказуемый характер, и однажды он на воскресной прогулке укусил за плечо генерального прокурора Байнса. Мэтью выбрал Данте, решив, что цапнуть прокурора конь мог, увидев лошадиные зубы, а к тому же у него и у Мэтью есть некая общность вкусов.
Пока мистер Вайнкуп седлал коня, Мэтью открыл конверт с надписью: «Вниманию агентства „Герральд“», отметив, что почерк мужской: буквы ровные и хорошо выведены, но несколько угловаты, а женский почерк бывает более закругленным. Развернув бумагу, он прочел:

Уважаемый сэр или мадам!
Выражаю вам свое почтение и обращаюсь с просьбой. Я – доктор Дэвид Рэмсенделл, главный психиатр общественной больницы для душевнобольных колонии Нью‑Джерси, находящейся вблизи города Уэстервика около тридцати миль к юго‑востоку от Нью‑Йорка по Филадельфийской дороге. Ваше объявление привлекло мое внимание в связи с некоторой ситуацией, касающейся нашего пациента, которую я не могу изложить в письме более подробно. Если вы будете столь любезны ответить на это обращение когда вам будет удобно, то я надеюсь, что ваше агентство могло бы оказать ценную услугу и нам, и нашему пациенту. Каков должен быть в этом деле ваш гонорар – полагаюсь на ваш опыт и добрую волю.
С искренним уважением и наилучшими пожеланиями,
Дэвид Рэмсенделл

Привели слегка пофыркивающего Данте. Это был вороной конь с чуть рыжеватой гривой и хитрыми глазами – Мэтью показалось, что они высматривают слабое место, куда тяпнуть. Конь был не меньше, чем у Грейтхауза, если не больше, и выглядел чертовски опасно. Вайнкуп дал Мэтью грушу, чтобы угостить жеребца, а может, ублажить его, – и ее смело одним движением здоровенных зубов, от которых Мэтью твердо решил держаться подальше. Он вспрыгнул в седло, Данте задрожал, затоптался, а Мэтью приговаривал: «Тихо, малыш, тихо!», поглаживая гриву, жесткую, как метлу. Вайнкуп шагнул в сторону, махнул Мэтью рукой, чтобы отъезжал, и Мэтью направил Данте на улицу, чувствуя, как в животе бегают ящерицы. Здоровенная бестия послушалась команды – к удивлению и облегчению Мэтью, и они вышли улицу, где пешеходы сторонились, давая дорогу, и даже другие лошади, влекущие телеги и фургоны, будто опускали глаза к земле – как человек старается избегать взгляда встречного хулигана. Мэтью сидел крепче, чем нужно, опасаясь рывка, но Данте – пока что – вел себя совершеннейшим джентльменом.
Грейтхауз ждал возле Сити‑холла. Его конь издал высокое ржание, которое Мэтью показалось несколько нервозным, и Данте ответил глубоким горловым рокотом. Но все же – опять‑таки пока – кони не стали драться друг с другом, о каковой возможности Мэтью вспомнил только сейчас.
– Вот это действительно конь, – отметил Грейтхауз с восхищением и повернул своего в сторону Ист‑Кинг‑стрит и парома на Уихокен. Мэтью поехал следом, чувствуя, как под ним шевелится гора из мышц и костей.
У пристани Ван‑Дама, куда причаливала плоскодонная баржа, переправляющаяся через Гудзон, они оба спешились и стали ждать возвращения парома. Грейтхауз взял у Мэтью письмо и спросил, что тот о нем думает.
– Пациент в больнице? – сказал Мэтью. – Решительно не понимаю, чем мы можем быть полезны.
– Не просто больница, а психиатрическая  больница. Как там называются такие учреждения?
– Бедлам, – сказал Мэтью.
Этим термином уже много лет называли приюты для душевнобольных, и возник он как характеристика шума и грохота, производимого запертыми там людьми.
– Ладно, посмотрим. А, да. Я попросил Натэниела добыть нам список владельцев всей земли к северу от фермы Ормонда. Посмотрим, когда вернемся. И я так понимаю, что твой Маскер опять сегодня подчинился указу.
– Мой  Маскер?
– А разве он не твой? Не должен принести тебе десять шиллингов?
– Это только если я узнаю, кто он, раньше, чем он еще кого‑нибудь убьет.
– Тогда тебе остается только надеяться, что сегодня он опять останется дома, потому что до завтра мы не вернемся. Вот наш паром.
Грейтхауз показал на баржу, под развернутым парусом приближающуюся по серой воде, на носу суровые мужчины веслами направляли ее относительно прямо против течения. Над крышами и трубами поселка Уихокен на другом берегу висел туман. Солнце пыталось пробить тяжелый влажный воздух, слегка озаряя дымку. Мрачное и роковое ощущение давило Мэтью, и не только из‑за Маскера, или профессора Фелла, или мучений преподобного Уэйда, или же загадочной Грейс Хестер Кипперинга, но еще из‑за этого письма, которое позвало его с Грейтхаузом через воды в Бедлам. Ощущение было такое, будто какие‑то непонятные силуэты парят над ним в тумане, какие‑то тайны ждут разгадки и мозаичные головоломки жизни и смерти можно сложить в цельную картину, если только найти недостающие кусочки.
Но нет, это всего лишь Уихокен на том берегу.
Пришел паром, матросы выбросили швартовы и отдали якорь. Мэтью, Грейтхауз и другие немногочисленные пассажиры завели коней по сходням, и через несколько минут, когда коней надежно привязали и все оказались на борту, баржа пустилась к дальнему берегу.

Часть третья
ПОСЛАНИЕ

Глава двадцать пятая

Филадельфийская дорога – она местами дорога, а местами призрак дороги. Любуясь холмистыми и лесистыми пейзажами Джерси, Мэтью и Грейтхауз ехали по изменяющемуся миру: вот зачаток деревни с десятком домов и церковью посередине, прямо в лесу, вот остатки прежней деревни, завоеванной снова лианами и подлеском. Много было ферм процветающих, поражающих порядком своих кукурузных и гороховых полей, но были и пришедшие в упадок. Вот голая каменная труба, обгоревшая, посреди пожарища. На краю другой деревни, побольше, с парой десятков домов, конюшней, кузницей и таверной с белеными стенами – указатель «Добро пожаловать в Нью‑таун», и детишки гоняются друг за другом, играя в пятнашки, бросаются наперегонки с лошадьми, спрашивая всадников, откуда они и куда, и отстают, только когда дорога сворачивает в лес.
Воздух был все так же тяжел и влажен, щупальца тумана застряли в верхушках самых высоких деревьев. Время от времени выбегающий из чащи лось останавливался, глядя на двух всадников, либо скачком перебегал им дорогу. Мэтью поразила величина рогов у некоторых самцов – непонятно было, как эти звери вообще могут ходить с такой тяжестью.
На хороших участках Грейтхауз и Мэтью пускали лошадей галопом, стремясь выиграть как можно больше времени. Примерно через четыре часа дороги, под нарисованным указателем «До парома Иниана 8 миль» они встретили семью, путешествующую в фургоне и направляющуюся в Нью‑Йорк. Поговорив с главой семьи, Грейтхауз выяснил, что до Уэстервика еще двенадцать миль и паромная переправа через реку Раритан.
Они отправились дальше. Ближе к реке лес отступал, освобождая место для ферм и промышленных предприятий вроде лесопилки, склада лесоматериалов, мастерской медника и – на краю яблоневого сада – пивоварни. Тесными кучками стояли дома, возводились бревенчатые каркасы новых. Этот город строила, не переставая, река – точнее, грузы, которые везли по ней в глубь страны. Мэтью с Грейтхаузом спустились к парому через Раритан, и им пришлось ждать его минут двадцать, зато их заинтриговали четверо молчаливых индейцев в цветных перьях и других регалиях своего племени, которые сошли с баржи и пустились на северо‑восток таким темпом, от которого бледнолицый сдох бы через сто ярдов.
В конце концов свет туманного дня стал слабеть – знак, возвестивший о приближении города Уэстервика. Дорога перешла в главную улицу города, обставленную с двух сторон деревянными и кирпичными домами. За жилищами виднелись ухоженные поля и сады. На огороженных пастбищах паслись коровы и лошади, далеко на склонах холмов щипали траву овцы. В Уэстервике имелись две церкви, две таверны, небольшой деловой квартал, где спешащие по делам прохожие останавливались и прерывали разговоры, глядя на приезжих. Перед одной из таверн с изображенной на вывеске протянутой для пожатия рукой и надписью «Верный друг» Грейтхауз натянул повод и окликнул выходящего оттуда молодого человека. Судя по полученным им указаниям, путь в городскую больницу должен был закончиться через полмили на боковой дороге, отходящей влево.
И когда последние полмили ушли в историю, для копчика Мэтью это было несказанное облегчение. Боковая дорожка провела их через лес к трем зданиям. Первое, деревянное и выкрашенное в белый цвет, располагалось у колодца и было обычного размера. Перед домом находились поильная колода и коновязь, зажженный фонарь висел на гвозде возле входной двери. Второе строение, соединенное с первым хорошо вытоптанной тропой, было намного больше, сложено из грубого камня, с крутой угловатой крышей, откуда торчали две трубы. Многие окна были закрыты ставнями – Мэтью подумал, что там держат пациентов, но все же у дома был такой вид, будто он изначально был задуман как зерновой амбар или даже зал заседаний. Может быть, подумал Мэтью, до Уэстервика здесь была деревня, которая исчезла в результате эпидемии или другого несчастья, и вот все, что от нее осталось, разве что в лесу еще какие‑нибудь развалины.
В пятнадцати‑двадцати ярдах от каменного здания стоял третий дом, чуть побольше первого и тоже выкрашенный белым. Мэтью отметил, что его два окна также закрыты ставнями. Рядом раскинулся цветущий сад со статуями и скамейками, видневшимися среди листвы. Еще одна дорожка уводила назад – к конюшне, очевидно, – и еще нескольким служебным постройкам. В общем и целом, это заведение совсем не было тем местом страданий и смятений, которое Мэтью ожидал увидеть. Пели в ветвях предвечернюю песню птицы, свет постепенно синел, и атмосфера в больнице и на ее территории совершенно не походила на жуткие сцены безумия в лондонских сумасшедших домах, о которых Мэтью приходилось читать в «Газетт». Но все же на некоторых не закрытых ставнями окнах каменного дома видны были решетки, несколько бледных лиц прильнуло к ним изнутри, руки хватались за прутья. Однако осмотр прибывших происходил в молчании.
Грейтхауз спешился и привязал лошадь к коновязи. Когда Мэтью сделал то же самое, дверь каменного здания открылась и вышел человек в сером костюме. Он остановился, что‑то проделал с дверью – наверное, запер ее за собой, подумал Мэтью, – и встрепенулся, увидев посетителей. Подняв руку в приветственном жесте, человек быстрым шагом направился к ним.
– Здравствуйте! – сказал Грейтхауз. – Вы доктор Рэмсенделл?
Человек продолжал идти, будто не слышал. Не доходя до Мэтью на расстояние вытянутой руки, он вдруг криво улыбнулся и произнес срывающимся голосом:
– Я Джейкоб. Вы приехали отвезти меня домой?
Мэтью увидел, что это человек всего на пять или шесть лет его старше, хотя сказать было трудно – испытания оставили у него на лице глубокие морщины. Правый висок был вдавлен внутрь. Старый рваный шрам начинался на правой щеке и уходил вверх на темя, где уже не росли волосы. Остекленевшие глаза блестели, а застывшая улыбка вызывала одновременно отвращение и жалость.
– Я Джейкоб, – повторил он точно так же. – Вы приехали отвезти меня домой?
– Нет, – ответил Грейтхауз осторожно, но твердо. – Мы приехали к доктору Рэмсенделлу.
Джейкоб по‑прежнему улыбался. Он протянул руку и потрогал шрам на лбу у Мэтью – тот замешкался и не успел вступить.
– Вы сумасшедший? Как я? – спросил Джейкоб.
– Джейкоб! Не приставай к людям.
Открылась дверь первого дома, и вышел человек, за ним еще один – оба в темных панталонах и белых рубашках. Джейкоб тут же отступил на два шага, но не сводил глаз с Мэтью. Человек, сделавший Джейкобу замечание, был высок, худощав, с рыжей шевелюрой и аккуратно подстриженной бородой. Еще на нем был бежевый жилет.
– Тут называли мое имя, – сказал он. – Чем я могу быть вам полезен, джентльмены?
– Вот этот – сумасшедший. – Джейкоб показал на Мэтью. – У него голова пробита.
Грейтхауз бросил только один взгляд на Джейкоба, явно местного жителя – убедиться, что тот не приближается.
– Я – Хадсон Грейтхауз, а это Мэтью Корбетт. Мы представляем агентство «Герральд». Приехали из Нью‑Йорка, чтобы…
– Прекрасно! – немедленно обрадовался бородатый и посмотрел на своего спутника. Тот был пониже и покрепче, с седыми волосами, на крючковатом носу сидели очки. – Я же вам говорил, что они приедут? О маловерные!
– Признаю свои ошибки и каюсь, – обратился к Грейтхаузу и Мэтью человек, только что обвиненный в маловерии. – Кроме того, поражен вашей быстротой, джентльмены.
– А я сегодня был в Нью‑Йорке, – вставил Джейкоб. – Я летал на птице.
– Простите мою невоспитанность. – Бородатый протянул руку Грейтхаузу, потом Мэтью. – Я доктор Рэмсенделл, а это доктор Кертис Хальцен. Благодарю вас, джентльмены, за ваш приезд – нет, никакая благодарность не была бы достаточной. Я знаю, что вам пришлось проделать долгий путь. Позволите пригласить вас в мой кабинет на чашку чаю?
Грейтхауз показал ему конверт:
– Я бы хотел прояснить вот этот  вопрос.
– Ах да. Письмо. Я его оставил вчера в «Док‑хаус‑инн». Пойдемте поговорим у меня в кабинете.
Рэмсенделл жестом пригласил их к двери. Мэтью очень остро ощущал присутствие Джейкоба, идущего за ним почти вплотную.
– Я летел на птице, – сказал Джейкоб, ни к кому конкретно не обращаясь. – Она была толстая и блестящая, а люди заходили ей в живот.
– Джейкоб? – Рэмсенделл остановился у двери. С больным он разговаривал ласково, как обращаются к чрезмерно разыгравшемуся ребенку. – У нас с доктором Хальценом и этими джентльменами – серьезный деловой разговор. Я бы хотел, чтобы ты закончил свою работу.
– У меня плохие сны, – сказал Джейкоб.
– Да, я знаю. Иди теперь работай. Чем скорее закончишь, тем скорее получишь ужин.
– Вы будете говорить про королеву.
– Да, ты прав. Теперь иди, белье само по себе не сложится.
Джейкоб будто задумался над этим на пару секунд, потом кивнул, хмыкнул, отвернулся и зашагал мимо каменного здания в направлении дороги, ведущей к службам.
– Три года назад он был десятником на лесопилке у реки, – тихо пояснил Рэмсенделл, вместе с Мэтью и Грейтхаузом глядя ему вслед. – Была у него жена и двое детей. Одна авария – не по его вине, кстати, – и ранение подарило ему второе детство. Он все же поправляется, и уже может делать простую работу, но никогда не сможет жить там, снаружи.
Там, снаружи. Как будто мир снаружи – это место страшное в отличие от здешнего дурдома.
– Заходите, прошу вас. – Рэмсенделл придержал перед ними дверь кабинета.
Первая комната могла принадлежать любой адвокатской конторе Нью‑Йорка, в ней стояли два письменных стола, ящики картотеки, книжные шкафы и на дощатом полу – простая темно‑зеленая плетеная дорожка. Дверь в следующую комнату была открыта, и там виднелось что‑то вроде осмотрового стола, а у стены шкаф – как подумал Мэтью, с лекарствами и медицинскими приборами. Он заметил там движение и увидел женщину в серой одежде, с длинными черными волосами – она обтирала флаконы синей тряпкой. Будто почувствовав, что на нее смотрят, женщина повернула голову и несколько секунд смотрела на Мэтью тусклыми запавшими глазами. Потом снова вернулась к своей работе, будто никого больше не было в мире и будто не было дела важнее.
– Садитесь, прошу вас. – Рэмсенделл подождал, пока Мэтью, Грейтхауз и Хальцен займут места за столом. – Не хотите ли чаю?
– Если вы не возражаете, – ответил Грейтхауз, – я предпочел бы что‑нибудь покрепче.
– Мне очень жаль, но в наших помещениях нет алкоголя. Осталось, правда, немного яблочного сидра. Вас устроит?
– Да, вполне, – ответил Грейтхауз, хотя Мэтью знал, что он предпочел бы кружку крепкого черного эля.
– И мне тоже сидр, – попросил Мэтью.
– Мария! – позвал Рэмсенделл, и черноволосая женщина, прекратив вытирать пыль, заглянула на его зов. Углы губ у нее висели, как неживые, левый глаз дергался. – Вы не могли бы пойти на кухню и принести нашим гостям по кружке яблочного сидра? Если да, то кружки, пожалуйста, возьмите оловянные. Вам принести что‑нибудь, Кертис? – Хальцен покачал головой, тщательно набивая глиняную трубку с мозаичным узором табаком из кисета оленьей кожи. – Тогда еще и мне чашку чая, – добавил Рэмсенделл.
– Слушаюсь, сэр, – ответила женщина и направилась в глубь дома.
– Им нужны задания, – сказал Рэмсенделл, занимая место за столом. – Чтобы поддерживать у них координацию движений, чтобы давать им какую‑то цель. Некоторые из них слабо владеют руками. Есть, конечно, и такие, кто не может или не хочет встать с кровати. Все случаи разные, как вы понимаете.
Грейтхауз прокашлялся. Мэтью видел, что при всей бывалости этого человека он готов выскочить из собственной кожи.
– Боюсь, что не понимаю. Откуда все эти люди? И сколько их здесь?
– В настоящий момент у нас имеется двадцать четыре пациента мужского пола и восемь женского. Естественно, их содержат в разных отделениях больницы. И есть отдельные места содержания для тех, кто проявляет склонность к насилию или же… как бы это сказать… решительно игнорирует ночные вазы. Чему мы стараемся научить наших пациентов – это тому, что даже в состоянии расстройства у них все равно есть силы делать выбор. Они способны  обучаться.
– К сожалению, не все до сих пор сохранили такую способность. – Хальцен зажег спичку и стал раскуривать трубку. Вместе со словами у него изо рта выходил сизый дымок. – Есть такие, которым помочь уже нельзя. Этих нам приходится ограничивать – так что они не только не могут причинить вреда себе и другим, но хотя бы имеют стол и кров.
– Основная наша идея – мы не рассматриваем своих пациентов как животных. – Рэмсенделл пристально посмотрел на Грейтхауза, на Мэтью, подчеркивая взглядом свои слова. – У нас с Кертисом у обоих есть опыт работы в системе контроля за умалишенными в том виде, в котором он практикуется в Лондоне, и нам обоим ненавистна мысль о путах и цепях как общепринятом методе обращения с пациентами.
– Так откуда ваши пациенты? – повторил Мэтью вопрос Грейтхауза.
– Есть из Нью‑Джерси, есть из Нью‑Йорка, есть из Пенсильвании, – ответил Рэмсенделл. – Как из деревень, так и из крупных городов. Есть направленные сюда судом, есть помещенные родственниками. Некоторые, как Джейкоб, стали жертвами несчастных случаев, воздействующих на ментальные флюиды. Другие родились, видимо, под несчастливыми звездами. В последние годы в результате финансовых крахов в Филадельфии приют душевнобольных, который содержат там квакеры, испытал трудные времена, и потому мы приняли к себе некоторых из их пациентов. Еще есть люди, которых просто нашли в лесу или в поле, и никто не знает даже, как их зовут, не то что кто они и откуда. Иногда в подобных случаях ужасное потрясение какого‑либо рода – скажем, присутствие при катастрофе, или насилии, даже убийстве – стерло пациенту память, и тогда он может еще при успешном лечении вернуться к нормальной жизни.
– Это же огромные расходы – содержать здесь всех этих людей, – нахмурился Грейтхауз.
– Земля предоставлена нам колонией, а покрыть расходы нам помогают щедрые христианские благотворители, – ответил Хальцен из синего облака. – Также нас существенно поддерживает город Уэстервик. Тамошний врач, доктор Воорманн, лечит недуги наших пациентов за малую плату. Так что некоторые расходы, конечно же, есть, но мы знаем: крах нашей больницы означает, что наших пациентов выгонят на дорогу.
– Уверен, – отозвался Грейтхауз, и только Мэтью, наверное, мог подметить, что он напрягся, – что этого ни один человек не хочет.
– Мы придерживаемся современного подхода, – сказал Рэмсенделл. Вошла Мария и поставила на стол поднос, где стояли две оловянные кружки с сидром и деревянная – с чаем. Рэмсенделл поблагодарил ее и снова вернулся к разговору с Грейтхаузом, а Мария – к своей работе. – Вы увидите, что ни Кертис, ни я не носим клетчатых рубах.
Грейтхауз уже приложился к своей чашке с сидром.
– Прошу прощения? – переспросил он.
– Клетчатых рубах, – повторил Рэмсенделл. – Средневековые врачи, приближаясь к человеку, потерявшему рассудок, надевали клетчатые рубахи. Они считали, что демонический дух безумия не может проникнуть в душу через клетчатую ткань.
– Приятно знать, – ответил Грейтхауз с гримасой, которая должна была изображать вежливую улыбку.
– Ваша работа в этом учреждении делает вам честь, – вступил в разговор Мэтью, – но я не вижу, чем мы можем вам быть полезны.
– Все по порядку. – Рэмсенделл сделал глоток, повернул чашку в ладонях. – Еще раз скажу, что мы благодарны вам за быстроту вашего ответа, но думаю, что Кертис, как и я, хотел бы что‑нибудь услышать о вашем агентстве прежде, чем мы двинемся далее.
Мэтью кивнул и следующие пять минут молчал, пока Грейтхауз излагал историю агентства «Герральд», подчеркивая высокие стандарты и непременный успех в области «решения проблем». Он вспомнил случаи с найденными и возвращенными драгоценностями, произведениями искусства, украденными документами, пропавшими людьми, подделанными дипломатическими бумагами. Упомянул также о попытке заказного убийства, предотвращенного им лично в декабре прошлого года в Лондоне.
– Но считаю своим долгом сообщить вам, джентльмены, – заключил он, – что наши услуги недешевы. Мы, как и вы, ценим свое время. Мы выставляем счет за расследования и требуем оплаты наших издержек. Цена расследования, конечно же, зависит от рода работы.
– Вы выставляете счет за выслушивание подробностей проблемы? – спросил Хальцен, пыхая уже второй трубкой.
– Нет, сэр, – ответил Грейтхауз. – Мы начинаем лишь с момента подписания контракта.
Врачи молчали. Мэтью допил сидр, ожидая, пока они заговорят. Хальцен смотрел в потолок, пуская дым, Рэмсенделл сидел, переплетя пальцы на столе перед собой.
– Мы не уверены, что вы сможете нам помочь, – произнес он наконец. – Совершенно не уверены.
– Но вы наверняка раньше думали, что мы сможем. – Грейтхауз распрямился, потянулся, суставы щелкнули. – Мы проделали долгий путь. И хотели хотя бы услышать, в чем проблема.
Рэмсенделл открыл было рот, потом оглянулся на Хальцена, который еще раз затянулся, выдохнул струю дыма и сказал:
– У нас тут есть один молодой человек – житель Уэстервика, – который ездит для нас в Нью‑Йорк закупать медицинские товары в аптеке на Смит‑стрит. Последний раз он ездил в четверг. Он остался ночевать в городе, в пансионе, и вернулся в пятницу. С собой он привез одну вещь…
Хальцен глянул на Рэмсенделла, приглашая продолжать.
– Он там завтракал в таверне и привез экземпляр вашей газеты.
– «Уховертки»? – спросил Мэтью.
– Именно ее. – Рэмсенделл натянуто улыбнулся, и улыбка тут же исчезла. – У нас есть пациентка, которая любит, чтобы ей читали вслух. Эта пациентка… мы обращаемся с ней особым образом.
– В каком смысле особым? – оживился Грейтхауз.
– Нет‑нет, она не склонна к насилию. Даже я бы сказал, она абсолютно спокойна. Другие пациенты называют ее Королевой.
– Королевой?
Мэтью вспомнил, что на улице Джейкоб уже произносил это слово.
– Да, именно так. – Рэмсенделл посмотрел в глаза Мэтью, наблюдая за реакцией. – Вы думали когда‑нибудь, что здесь  можно встретить королеву? Пусть даже королеву Бедлама?
– Наша проблема состоит вот в чем, – сказал Хальцен. – Мы хотим выяснить, кто она. Ее настоящее имя, откуда она родом. Ее историю и… и почему она оказалась в таком состоянии.
– И что это за состояние? – Грейтхауз чуть ли не сжался, ожидая ответа.
– Замкнутое, – ответил Рэмсенделл.
Наступило молчание. Под потолком плавал дым, в соседней комнате черноволосая женщина продолжала тщательную полировку блестящих флаконов.
– Я думаю, нам нужно ее увидеть, – сказал Мэтью.
– Да. – Рэмсенделл отодвинул стул и встал. – Я вас представлю.

Глава двадцать шестая

К удивлению Мэтью и Грейтхауза, доктора не повели их в каменное здание – вместо этого они зашагали по дорожке, ведущей к другому дому на краю сада.
Дневной свет мерк. Вдоль дорожки стояли фонарные столбы, как на углах нью‑йоркских улиц, и какой‑то человек в сером, с блестящей лысиной, поджигал спичкой фитили.
– Добрый вечер, сэры, – поздоровался он приветливо, и доктор Рэмсенделл бросил на ходу:
– И вам, Чарльз.
– Это тоже пациент? – спросил Грейтхауз, когда они немного отошли. Рэмсенделл кивнул, и Грейтхауз сказал: – Считайте меня тупицей, но я не совсем понимаю, зачем вы позволяете психам разгуливать на свободе, а не держите их под замком.
– Как я уже отметил, у нас здесь применяется просвещенный подход. В отличие от лондонских клиник, в которых, скажем честно, врачи так перегружены, что у них нет иного выбора, как сгонять всех пациентов в одну кучу. Я готов признать, что мы идем на риск, предоставляя некоторым нашим подопечным отдельные права и обязанности, но только лишь после тщательной их оценки.
– И никто из них не пытается воспользоваться случаем сбежать?
– Мы очень осторожны в предоставлении свободы, – ответил Хальцен. За ним тянулся след дыма от его трубки. – Это правда, что у нас было два побега семь лет назад, в первый год, как мы открылись, но в целом пациенты, которым доверяют работы, гордятся таким доверием. И, конечно, мы выясняем, достаточно ли они тверды в уме, чтобы понимать последствия неосмотрительных действий.
– И что это за последствия? – спросил Грейтхауз колко. – Выпороть кнутом до крови?
– Ни в коем случае! – Ответ этот вместе с клубом дыма и некоторым жаром был направлен почти в лицо Грейтхаузу. – Мы презираем столь примитивные меры. Самое страшное у нас здесь наказание – одиночное заключение.
– Вам, быть может, интересно было бы знать, – добавил Рэмсенделл, проходя через сад, – что Чарльз и еще двое пациентов служат у нас ночными сторожами. Разумеется, у нас есть и дневная охрана – ее обеспечивает пара жителей Уэстервика.
– Доктор Рэмсенделл! – окликнул его кто‑то. Хрипловатый голос, но с какой‑то шелковой приятностью. – Доктор Рэмсенделл, одно слово?
Голос коммивояжера, подумал Мэтью.
Рэмсенделл немедленно подобрался, даже сбился с шага и Мэтью на него чуть не налетел.
– Доктор Рэмсенделл, окажите каплю христианского милосердия больному и скорбному!
За решеткой одного из не заставленных окон Мэтью увидел лицо. Этот человек встретился с ним глазами и удерживал взгляд с почти неодолимой силой – с такой, что Мэтью ощутил, как против воли замедляет шаг.
– А! – сказал этот человек и осклабился. – Привет вам, молодой денди!
Идемте, мистер Корбетт, не будем задерживаться, – поторопил его Рэмсенделл.
– Мистер Корбетт, значит? – Усмешка стала шире, показались очень крупные зубы. – Доктор Рэмсенделл – прекрасный человек и очень сильный психиатр, мистер Корбетт. Если он говорит, что вам необходимо здесь остаться, вы обязаны искренне верить, что это – для вашей пользы и для блага общества. Но опасайтесь гнева его, ибо единая ошибка в суждении означает, что ужинать вам придется в полном одиночестве!
Остальные остановились, пройдя чуть дальше, и сейчас Хальцен вернулся к Мэтью и тихо сказал:
– Лучше не вступать в разговор.
– А доктор Хальцен считает меня не только сумасшедшим, но еще и глухим! – Человек за решеткой захихикал, качая головой. Большими руками с выпирающими костяшками пальцев он ухватился за решетку, прижался к ней лицом – широким, с квадратной челюстью, со светлыми голубыми глазами, где светилось такое чистое веселье, что было невозможно поверить, будто это блеск безумия. Соломенно‑желтые волосы, расчесанные на прямой пробор, на висках начинали седеть, а в густых усах седины уже было больше, чем желтизны. Наверное, он был крупный мужчина – голова его доходила почти до верха окна, грудь под серой форменной одеждой приюта напоминала бочку. Шевелились мокрые от слюны мясистые губы. – Я повторяю мое предложение вас побрить, доктор Рэмсенделл. Я эту бороду сошлифую напрочь, ваш подбородок и горло станут гладкими, как у младенца. Как, согласны? – Он рассмеялся – лягушечье кваканье из глубины этой бочки‑груди, и вдруг в глазах его мелькнуло что‑то красное. У Мэтью на миг возникло чувство, будто он смотрит в глаза самого сатаны. Блеск тут же исчез, как огонь за закрытой дверцей печи, и снова зазвучал тот же шелково‑вкрадчивый голос коммивояжера: – Денди, подойди поближе. Давай на твое  горло посмотрим.
– Мистер Корбетт, – Рэмсенделл встал перед Мэтью, заглянул ему в глаза, будто защищая от злых чар, – нам действительно пора идти.
– Да, – согласился Мэтью. У него на висках выступил пот. – Конечно.
– Я запомню! – крикнул им вслед человек из‑за решетки, видя, что его публика уходит. – Я всех вас запомню!
– Это еще что такое было? – спросил Грейтхауз, обернувшись раз и будто не решаясь повторить это, потому что большие руки бегали вверх‑вниз по прутьям решетки, будто выискивая слабину.
– Это,  – ответил Рэмсенделл, и впервые Мэтью и Грейтхауз услышали в его голосе неприязнь и, быть может, даже дрожь страха, – была проблема, от которой нам придется в ближайшее время избавляться. Его прислали сюда почти год назад из квакерской больницы в Филадельфии. Я вам скажу, что он более хитрец, нежели безумец. Он притворством добился от меня права на работу и при первом же случае попытался убить бедную Марию в том красном сарае. – Он показал рукой на дорогу, ведущую к службам. – Квакеры сами выясняли, что он, кажется, был в Лондоне цирюльником и замешан в дюжине убийств. Осенью мы ожидаем письма с инструкцией передать его в нью‑йоркскую тюрьму, где он будет ждать отправки в Англию. За ним, конечно же, приедет констебль и увезет его в кандалах.
– Будь моя воля, я бы вывел его на дорогу и вышиб ему мозги, – сказал Грейтхауз. – Пистолет мог бы сэкономить кучу денег, которая будет потрачена зря.
– К сожалению, мы подписали с квакерами уговор, что он будет доставлен в Нью‑Йорк в добром здравии. Ручаясь своей честью христиан. – Рэмсенделл помолчал и добавил: – Знаете, если дело с Королевой пройдет хорошо, можно будет рассмотреть вопрос о вашем найме для транспортировки в Нью‑Йорк мистера Слотера.
– Мистера Слотера!  
– Да, Тирануса Слотера. Такая вот неудачная фамилия, хотя, быть может, вполне заслуженная. Но работа эта, как мне кажется, выполнимая. Всего тридцать с чем‑то миль, что тут может случиться? А вот мы и пришли.
Они подошли к дому возле сада. Мэтью ощутил запах жимолости и мяты. Светляки искрились в ветвях растущего рядом с домом вяза. Рэмсенделл вынул из жилетного кармана кожаный шнурок со связкой ключей, вставил один из них в дверной замок.
– Осторожнее, джентльмены, – сказал он, хотя в этом не было необходимости: за дверью открылся освещенный лампами коридор с темно‑синей дорожкой на полу. Один фонарь стоял на небольшом столике, и примерно посередине коридора – кованый железный канделябр на четыре лампы, заранее зажженные, как предположил Мэтью, Чарльзом или же другими доверенными пациентами. Идя за двумя врачами по коридору – Грейтхауз отстал на несколько шагов, будто не доверяя этому незнакомому, хотя с виду совершенно нормальному дому, – Мэтью увидел четыре запертые двери, две на каждой стороне коридора.
– Сюда, прошу вас. – Рэмсенделл подошел к последней двери справа и очень осторожно постучал. Выждав несколько секунд, он сказал: – Мадам? Это доктор Рэмсенделл и доктор Хальцен. С нами двое посетителей, которых мы хотим вам представить.
Ответа не последовало. Рэмсенделл посмотрел на Мэтью:
– Она никогда не отвечает, но мы думаем, что она ценит эти формальности. – Он вложил в замок другой ключ и повернул. – Кроме того, мы уважаем ее право на уединение. – И несколько громче, для ушей обитательницы: – Мадам, я открываю дверь.
Это действие также не вызвало в ответ ни слова, ни шороха. Первыми вошли врачи, потом Мэтью, за ними – решительно оробевший Грейтхауз. В комнате приятно пахло – уже не садом, а какими‑то цветочными духами или ароматическим маслом. Было сумеречно, синий вечерний свет лился в открытые ставни двух окон. Мэтью обратил внимание, что окна этой комнаты не зарешечены, но широко открыты вечеру и внешнему миру. Одно выходило в сад, второе смотрело на лес, где мерцали, переливаясь, светляки.
Хальцен зажег спичку, коснулся строенного фитиля в фонаре, стоящем на столе у окна в сад. Загорелось ровное пламя, озарив золотым светом обстановку, вполне отвечающую гостиной ухоженного дома в Нью‑Йорке. И не просто ухоженного, решил Мэтью, оглядевшись, а поставленного на широкую ногу – так точнее. На полулежал ковер из маленьких цветных квадратов – лиловых, серых и синих, на выкрашенных голубым стенах висели картины в сверкающих позолоченных рамах. Хальцен подошел зажечь второй трехсвечевый канделябр на возвышении в другом конце комнаты, и стали видны скрытая белым балдахином кровать с орнаментом из завитков, пара кресел с высокой спинкой и серой обивкой и круглый дубовый стол, посередине которого стояла деревянная ваза со спелыми яблоками и грушами. Возле кровати расположился большой гардероб какого‑то темного и дорогого дерева, столь прихотливо собранный, что Мэтью счел его творением мастера, а цену определил в небольшое состояние. По краям дверец гардероба тянулся тщательно выписанный узор из листьев и красных цветочков, а заперты они были защелкой если не из чистого золота, то очень на то похожей.
Хальцен зажег третью лампу, и ее сияние открыло тот конец комнаты, где стояли Мэтью и Грейтхауз. Осветился маленький камин – холодный, конечно, в середине лета. Примечателен был каминный экран – тонкая работа по металлу, плетенные золотом ветки дерева, на которых сидели нарисованные птицы – кардинал, малиновка, сойка и белый голубь – в своих естественных цветах, только более сочных. Над полкой висела картина в раме, и Мэтью шагнул рассмотреть ее поближе: это был пейзаж Венеции, где над каналами в синеющем закате садилось солнце – почти как сейчас за окном.
Он оглядел прочие предметы, вбирая в себя сокровищницы подробностей: бутылочки с дутыми стеклянными пробками в форме цветов на подзеркальнике, серебряный гребень и ручное зеркало рядом, шесть маленьких лошадиных фигурок из слоновой кости, наперстки, в идеальном порядке выставленные возле пары очков, на другом столике библия, пачка тонких брошюр и… да, последний выпуск «Уховертки».
– Позволите вас представить? – спросил доктор Рэмсенделл.
Мэтью оторвался от своих открытий. Рэмсенделл стоял возле окна, откуда открывался вид на лес, рядом с ним – высокая спинка темного лилового кресла, но теперь и Мэтью, и Грейтхаузу было видно, что там сидит некто с совершенно седыми волосами. Рэмсенделл обратился к сидящей в кресле даме:
– Мадам, – начал он, понизив голос, – я хотел бы представить вам мистера Хадсона Грейтхауза и мистера Мэтью Корбетта. Они приехали из Нью‑Йорка, чтобы увидеться с вами. Не могли бы вы подойти сюда, джентльмены?
– Пропускаю вперед, – едва слышно выдохнул Грейтхауз.
Мэтью приблизился к Рэмсенделлу, Хальцен вышел вперед и стал смотреть.
– Это наша Королева, господа. Мы обращаемся к ней «Мадам» – из почтения к королевскому достоинству.
Мэтью остановился. Он смотрел на узкокостную, хрупкую женщину, которая не обратила на него ни малейшего внимания – лишь продолжала глядеть в окно на игру огоньков в деревьях. Ей, должно быть, за шестьдесят. Шестьдесят пять, быть может… или ближе к семидесяти? Трудно сказать. Шелковое домашнее платье скрывало ее почти полностью в светлом оттенке самой бледной из роз. На ногах у нее были домашние туфли того же материала и того же цвета, но украшенные небольшими пуговицами. У этой женщины было облако густых и тщательно расчесанных седых волос, а лицо ее, которое Мэтью видел в профиль, несмотря на глубокие морщины, казалось невинным и каким‑то детским в своем покое. Она смотрела прямо перед собой, и мягкие карие глаза блестели под огнями ламп. Смотрела она только на танец светлячков, не отрываясь. Под чуть вздернутым изящным носом иногда шевелились губы, будто она о чем‑то себя спрашивала или замечала для себя что‑то, о чем не сообщала окружающим. На руках, стиснутых на подлокотниках, не было колец, да и вообще у нее не было ни ожерелий, ни каких‑либо других примет моды. Или примет личности,  подумал Мэтью.
– У нее есть обручальное кольцо? – спросил он, размышляя вслух.
– Она прибыла к нам без украшений, – ответил Рэмсенделл, – но вся эта меблировка прибыла вместе с ней. Мы взяли на себя смелость поискать письма или какие‑либо другие бумаги, по которым можно определить личность. Ничего нам не дало ни малейшего ключика к тому, кем она может быть, хотя очевидно, что она – женщина со средствами.
– На библии тоже ни фамилии, ни инициалов?
– Книга новая. На ней даже ногтевой отметки ни одной.
– Клеймо мастера на мебели?
– Кто‑то это предусмотрел, – ответил Хальцен. – Все клейма либо стерты, либо – там, где они были выжжены на дереве, – соструганы.
Грейтхауз подошел ближе и встал рядом с Мэтью.
– Она нас слышит? – спросил он почти шепотом.
– У нее отличный слух. Но она редко реагирует на что бы то ни было, и тогда это короткое «да» или «нет», или в лучшем случае – таинственное замечание, которое ни я, ни Кертис разобрать не можем.
Мэтью увидел, что женщина склонила голову чуть влево, будто прислушиваясь внимательней, но безмятежный взгляд ее не дрогнул, и она не шевельнулась. Поскольку Хадсон Грейтхауз, очевидно, впадал в ступор рядом с душевнобольными, Мэтью решил, что прокладывать курс ему.
– Я думаю, что нам следует знать все целиком.
Рэмсенделл кивнул. Глядя на женщину с нежностью, он заговорил:
– Она приехала к нам в апреле тысяча шестьсот девяносто восьмого года…
– Приехала?  – перебил его Мэтью. Он теперь был в своей стихии и просто сам чувствовал, как течет кровь, питающая его мозг. – Как именно?
– Ее к нам привезли, – поправился Рэмсенделл и ответил на следующий вопрос раньше, чем Мэтью успел его задать: – Привез один адвокат из Филадельфии, с Маркет‑стрит. Сперва он с нами списался и приехал посмотреть, будет ли удовлетворен его клиент.
– Постойте! – Грейтхауз совершенно ошалел. – Его клиент?  Вы же сказали, будто не знаете, кто она!
– Мы и не знаем. – Судя по выражению лица Хальцена, он начал считать Грейтхауза несколько туповатым. – Это мы и пытаемся вам рассказать.
– Тогда, пожалуйста, более прямо, – сухо попросил Мэтью. – Как случилось, что эта женщина прибыла сюда анонимно, но представленная адвокатом из Филадельфии?
– Мистер Примм, – ответил Рэмсенделл, – никогда не называл ее иначе, нежели «Мадам» или «Леди». Если  вообще говорил о ней, что случалось нечасто, и она всегда была в том состоянии, в котором вы видите ее сейчас. В его письмах речь шла о «клиентке», имя не упоминалось никакое. Нам выдается годовая оплата – кстати, весьма солидная, – чтобы мы содержали Мадам в таких вот условиях, отдельно от прочих пациентов и среди привычных предметов из ее, позволю себе сказать, прошлой жизни. У нее ни разу не было ни одного посетителя, но каждый год шестнадцатого апреля посыльный от мистера Примма привозит нам деньги. В тот самый первый апрель четыре года назад он предупредил нас, что любая попытка с нашей стороны выяснить личность Мадам или же ее историю приведет к немедленному ее изъятию из нашей больницы. Он утверждал, что его клиент выдал ему полную доверенность, и потому мы подписали письмо о ее приеме к нам на этих условиях.
– Его клиент, – проговорил Грейтхауз с некоторой брезгливостью в голосе. – Какой‑нибудь молодой кобель, женившийся на богатой старухе и засунувший ее сюда, когда она спятила? И он забрал все ее состояние и даже обручальное кольцо с нее содрал?
– Мы рассмотрели такую возможность и отвергли ее. – Хальцен снова разжег трубку и стоял сейчас у окна, выходящего на сад. – Вам прежде всего следует понять, мистер Грейтхауз, что все мы здесь участвуем в экспериментальном лечении. Мы верим, что личностям с ментальными расстройствам и можно  помочь и иногда даже вернуть их в общество. Вот почему мы построили этот дом и сделали в нем четыре палаты – лечение, проводимое в привычной нашим пациентам обстановке, а не в хаосе сумасшедшего дома, идет им на пользу. По крайней мере мы на это надеемся.
– Палаты в этой части нашей больницы обходятся, как я уже сказал, весьма дорого, – продолжал Рэмсенделл. – Мы сомневаемся, чтобы кто‑либо «засунул», по вашей формулировке, сюда своего родственника или позаботился обеспечить ему привычную обстановку и мебель. Нет, мы уверены, что клиент мистера Примма глубоко озабочен благополучием Мадам. Очевидно, что Примм искал такие условия в учреждении квакеров, и там ему сообщили о нашей больнице.
– Эта леди сейчас здесь единственный жилец? – спросил Мэтью.
– Нет, в первой палате есть другая пожилая женщина. К сожалению, она прикована к постели. Но там нам известно ее имя, ее обстоятельства, и ее часто навещает сын и две дочери. Мы могли бы с гордостью сказать, что помогли ей отчасти восстановить дар речи.
– Но это же бессмысленно, – сказал Грейтхауз на тон выше, чем нужно. – Зачем вам вообще что‑то выяснять об этой женщине, если… – Он замолчал, потому что дама в кресле издала еле слышный вздох. Снова шевельнулись ее губы, но без звука. Мэтью заметил, что она взглядом проследила мелькнувшую за окном сойку. И когда Грейтхауз снова заговорил, он будто ступал по яичной скорлупе: – Если,  – повторил он, – мистер Примм вам это запретил?
– Если коротко, – ответил Рэмсенделл, – то потому что мы не проститутки.
– Ну, – несколько нервно засмеялся Грейтхауз, – я такого и не предполагал.
– Я хочу сказать, что мы – врачи. Профессиональные целители. Мадам здесь находится четыре года без малейших пока изменений. Мы с Кертисом уверены, что если бы мы знали ее историю, то могли бы ей помочь… – он запнулся, ища формулировку, – выбраться из той скорлупы, что она воздвигла, чтобы не допускать к себе мир. Мы думаем, что она пережила сильный шок, и такой метод выбрал ее разум, чтобы уцелеть. – Он подождал, чтобы Грейтхауз и Мэтью поняли его диагноз. – Да, мы с радостью принимаем деньги мистера Примма и пускаем их в нашей больнице на благие цели. Да, мы подписали условия, полностью осознавая, в чем они нас ограничивают. Но это было четыре года назад. Сегодня вы приехали сюда, чтобы установить личность Мадам и узнать ее историю, не вовлекая в это мистера Примма.
Мэтью и Грейтхауз переглянулись, обменялись непроизнесенным вопросом: «Это возможно?»
– Есть еще одна вещь, которая может вам показаться интересной. – Рэмсенделл подошел к столу, где лежала «Уховертка», поднял ее и показал своим гостям. – Как я уже сказал, Мадам любит, чтобы ей читали. Иногда она кивает или издает тихие звуки, которые я считаю одобрением – когда я читаю ей библию или какую‑нибудь другую книгу. В пятницу вечером после ужина я читал ей из этого листка. И впервые она повторила слово, которое от меня услышала.
– Слово? И какое это было слово? – спросил Грейтхауз.
– Если точнее, это было имя. – Рэмсенделл показал пальцем на место в статье. – Деверик.
Мэтью промолчал.
– Я снова перечитал статью, но реакции не было, – продолжал Рэмсенделл. – То есть речевой  реакции. При свете ламп я увидел, что Мадам плачет. Вы видели когда‑нибудь, господа, чтобы человек плакал беззвучно? Не меняя выражения лица, которое держится час за часом и день за днем? Но я видел, как текут слезы у нее по щекам. Она проявила эмоциональную реакцию на это имя, и это крайне примечательно, поскольку за четыре года ее пребывания здесь это проявление эмоций – первое.
Мэтью разглядывал профиль женщины. Она была совершенно неподвижна, и даже губы не шевелились, не выдавали ее тайных мыслей.
– Я прочел ей эту статью несколько раз без каких бы то ни было реакций. Я называл вслух это имя и получал только тихий вздох или изменение положения. Но я увидел ваше объявление и стал думать, не можете ли вы помочь, поскольку это – проблема, которую следует решить. Мы с Кертисом это обсудили, я поехал в субботу в Нью‑Йорк, оставил вам запрос и вчера вернулся.
– Упоминание одного имени ничего не значит, – презрительно отмахнулся Грейтхауз. – Я никак не специалист, но если у нее не все дома, с чего бы это имя могло для нее что‑то значить?
– Непреложный факт, что она попыталась сделать усилие. – Лицо Хальцена осветилось оранжевым пламенем от спички, поднесенной к трубке. – Кроме того, слезы. Мы серьезно уверены, что она знает это имя и по‑своему пытается нам что‑то сказать.
Грейтхауз, похоже, уже не так был скован в присутствии психов.
– Извините, джентльмены, но если такими доказательствами набивать матрас, вы бы спали на голых досках.
Мэтью решил сделать одну очень простую вещь – пока размолвка не перешла в ссору. Он присел возле женщины, глядя на ее профиль, неподвижный как портрет, и тихо сказал:
– Пеннфорд Деверик.
Двое врачей и Хадсон Грейтхауз смотрели на него и ничего не говорили.
– Пеннфорд Деверик, – повторил он.
Какой‑либо реакции Мадам Мэтью не заметил, но… ему кажется, или ее левая рука вцепилась в подлокотник сильнее? Он подался ближе к этой женщине и сказал:
– Пеннфорд Деверик мертв.
Внезапно и плавно повернулась ее голова, и Мэтью смотрел уже ей прямо в лицо. От неожиданности он ахнул и чуть не опрокинулся назад, но удержался.
– Молодой человек! – произнесла она ясным и сильным голосом, и хотя на лице ее было то же выражение, с которым она следила за светлячками, в тоне слышалась едва заметная нотка раздражения. – Прибыл ли уже ответ короля?
– От… ответ короля?
– Таков был мой вопрос. Не будете ли вы так добры ответить?
Мэтью оглянулся на врачей, ища подсказки, но те ничего не сказали и не предложили помощи. Хальцен продолжал курить. Мэтью понял, что они не впервые слышат этот вопрос.
– Нет, мадам, – ответил он неуверенно.
– Пошлите за мной, когда он придет, – сказала женщина, ее лицо снова отвернулось к окну, и Мэтью ощутил, как она отодвигается, хотя физически расстояние не изменилось. Еще несколько секунд – и она была где‑то очень далеко.
– Вот почему ее называют Королевой, – объяснил Рэмсенделл. – Этот вопрос она задает несколько раз в неделю. Однажды она спросила Чарльза, прибыл ли ответ короля, и он рассказал остальным.
Мэтью попытался снова – просто ради попытки:
– Мадам, каков был ваш вопрос к королю?
Никакой реакции.
Мэтью встал. Он по‑прежнему был поглощен разглядыванием ее лица, которое стало сейчас лицом статуи.
– Вы когда‑нибудь говорили ей, что ответ прибыл?
– Я говорил, – ответил Хальцен. – В порядке эксперимента. Кажется, она ожидала какого‑то действия с моей стороны, и когда я не сделал ожидаемого, она вернулась в свое мечтательное состояние.
– Мечтательное состояние, – буркнул Грейтхауз себе под нос.
Мэтью вдруг почувствовал, что пока он глядит на Королеву Бедлама, его пристально разглядывают четыре других пары глаз.
Он поднял голову, посмотрел на то, что высветил желтый свет ламп на противоположной стене рядом с окном. И почувствовал, как пересохло во рту.
– Что это? – спросил он с некоторым усилием.
– А! – Рэмсенделл показал в ту сторону. – Ее маски.
Мэтью уже шагал мимо кресла Королевы, мимо Грейтхауза и двух врачей к четырем маскам, висящим на стене. Раньше он их не увидел, потому что смотрел только на пожилую даму. Две маски были чисто белые, одна красная с ромбообразным узором на щеках, и у четвертой – красные ромбы, обрамляющие глазницы.
– Маски прибыли вместе с ней, – пояснил Рэмсенделл. – Я думаю, они итальянские.
– Несомненно, – пробормотал Мэтью, вспоминая слова Эштона Мак‑Кеггерса: «В итальянской традиции карнавальные маски украшают ромбическим или треугольным орнаментом вокруг глаз. В частности, маски арлекина в…»
– Венеции, – сказал Мэтью и посмотрел на другую стенку, где висел пейзаж города каналов. – Она вполне могла там бывать когда‑то. – Обращался он в основном сам к себе.
Он снова глянул на квартет масок. И снова на лицо женщины. И снова на экземпляр «Уховертки», все еще зажатый в руке Рэмсенделла.
В каком‑то смысле он измерял сейчас дистанцию между всеми этими предметами так же верно, как циркуль землемера, только не физическое расстояние, а близость их смысла. Лицо Королевы в безмятежном спокойствии, маски на стене, листок, снова и снова. От Деверика – к маскам, подумал он. Или же это от Деверика к Маскеру? 
– Что там? – спросил Грейтхауз, ощутив какое‑то возмущение вокруг Мэтью.
Мэтью пальцем обвел ромбы вокруг глаз черной маски. Да, они подобны – идентичны? – ранам на лицах жертв Маскера. Он отвернулся – еще раз взглянуть на Королеву и прояснить мысль, которая начинала складываться в мозгу.
Она сидела в кресле – скорбная, но царственная сущность в центре этой неизвестной геометрии, связывающей Пеннфорда Деверика и его убийцу.
Два факта жгли Мэтью мозг.
Тот, кто ее сюда поместил, очень о ней заботится – быть может, любит? – и хочет, чтобы ее окружало подобие прежней богатой жизни, которой она, очевидно, наслаждалась. И в то же время тот же самый человек дал себе труд тщательно состругать клеймо изготовителя с мебели, чтобы никто не мог узнать, кто эта женщина.
Зачем?
Она действительно узнала имя Деверика, оно дошло в тот дальний чулан, где сейчас закрылся ее разум? Если так, то почему это имя вызвало у нее безмолвные слезы?
От Деверика – к Маскеру, от Маскера – к Деверику. А истинная геометрия, быть может, от Королевы Бедлама к Маскеру – к доктору Годвину – к Пеннфорду Деверику – к Эбену Осли?
– Можно спросить, о чем вы задумались? – спросил Рэмсенделл.
– Я думаю, не пятиугольник ли я вижу перед собой, – ответил Мэтью.
– Как? – удивился Хальцен, выпустив на подбородок струйку дыма.
Мэтью не ответил, потому что продолжал считать – на этот раз уже не расстояния между смыслами, но соображал, есть ли вообще вероятность успеха в решении этой проблемы. С чего начать? И как начать?
– Итак. – Это слово прозвучало в устах Грейтхауза неким предзнаменованием. – Она считает себя королевой Марией? И ждет послания от короля Вильгельма? – Он поскреб подбородок, уже соскучившийся по бритве. – Никому не хватило сердца ей сказать, что король Вильгельм покойник?
Мэтью уже сделал вывод:
– Я думаю, мы возьмемся за эту проблему, господа.
– А ну‑ка, минутку! – вспыхнул Грейтхауз раньше, чем врачи успели ответить. – Я еще не дал согласия!
– Да? – обратил к нему взгляд Мэтью. – А что бы могло вам помешать?
– То… то, что сначала мы должны это обсудить, вот что!
– Джентльмены, если вы хотите вернуться с ответом утром, мы будем вам очень благодарны, – сказал Рэмсенделл. – Комнаты можно найти в «Постоянном друге», но должен сказать, что кормят лучше в столовой миссис де Пол.
– Вот я бы не отказался от очень большой кружки чего‑нибудь очень крепкого, – буркнул Грейтхауз. Потом громче, Рэмсенделлу: – Наш гонорар – три кроны плюс издержки. Одна крона выплачивается при подписании соглашения.
Рэмсенделл поглядел на Хальцена, тот пожал плечами.
– Дорого, – ответил Рэмсенделл, – но я думаю, мы осилим – если ваши издержки будут разумными.
– Могут быть, могут и не быть – зависит от обстоятельств.
Грейтхауз, как понимал Мэтью, пытался разорвать сделку еще до того, как она будет заключена. Рыцарь клинков определенно побаивался тени безумия: это же такая штука, от которой не отбиться кулаками, пистолетом или рапирой.
Рэмсенделл кивнул:
– Мы доверяем вашему суждению. В конце концов, вы – профессионалы.
– Да. – Грейтхауз еще малость надувался, но Мэтью было ясно, что проблема гонорара урегулирована. – Это так.
Перед тем как выйти из комнаты, Мэтью остановился, снова оглядел богатую обстановку, элегантную мебель и картины. «Где муж этой женщины? – подумал он. – Вся эта комната говорит о больших деньгах. Чем они заработаны?»
Он еще раз глянул на группу итальянских масок, потом на неподвижный профиль женщины и подумал, что она тоже в маске – бездумной пустоты или истерзанной памяти.
«Молодой человек! Прибыл ли уже ответ короля?»
– Доброй вам ночи, – сказал Мэтью безмолвной Королеве Бедлама и вышел в двери вслед за прочими.

Глава двадцать седьмая

– Мое мнение, – сказал Хадсон Грейтхауз, нарушив наконец получасовое молчание, – что сделать этого нельзя, что бы ты там ни думал. У меня, знаешь, в этой профессии опыта чуть‑чуть побольше.
Мэтью оставил замечание без ответа. Они с Грейтхаузом ехали по Филадельфийской дороге в Нью‑Йорк – по часам Мэтью было начало одиннадцатого. Проглядывающее из серых туч солнце поблескивало на листве деревьев и в лужицах на дороге. Из Уэстервика Мэтью и Грейтхауз уехали утром, после встречи с докторами за завтраком в столовой миссис де Пол. Ночью, под грохот грозы и шум дождя, лупящего в ставни окон «Надежного друга», Мэтью с Грейтхаузом спорили о шансах на успешное установление личности Королевы. Грейтхауз говорил, что миссис Герральд сочтет это проигранным делом, а Мэтью твердил, что ни одно дело не проиграно, пока от него не отступились. Поняв наконец, что Мэтью не сойдет с этой позиции, Грейтхауз пожал плечами, сказал: «Ну, сам будешь отдуваться», и взял к себе в комнату бутылку рома. Мэтью какое‑то время послушал завывания бури, выпил еще чашку имбирного чая и пошел к себе, покручивая в голове связи этого причудливого пятиугольника, пока наконец за полночь сон не сжалился над ним и не прервал бесплодные размышления.
– И с чего ты решил это дело начать? – спросил Грейтхауз, ехавший рядом с Мэтью. – Идея хотя бы у тебя есть?
– Есть.
– Я внимательно слушаю.
– Филадельфия. – Мэтью пустил Данте в обход лужи, похожей на болото, готовое поглотить лошадь и всадника. – Конкретнее, с конторы Икабода Примма.
– Нет, правда? – Грейтхауз сухо и резко рассмеялся. – Вот наши клиенты рады‑то будут! Ты не слышал, как они предупредили, что Примм ничего не должен об этом знать?
– Я тоже слушаю внимательно, но не думаю, что мистер Примм… – Он замолчал, подыскивая слова.
– Имеет должные полномочия? – подсказал Грейтхауз.
– Именно. Если клиент Примма так небезразличен к благоденствию этой леди, он не станет ее оттуда забирать, чем бы ни грозился сам Примм. Куда еще ее отправить, где с ней будут обращаться столь по‑королевски? Клиенту Примма нужно две вещи: чтобы эта леди была скрыта и чтобы была защищена.
– Не думаю, что доктора такое бы одобрили.
– А разве им обязательно об этом знать?
Грейтхауз на время затих. Солнце пробивалось уже под полог леса, влажный воздух теплел.
– Все это дело с душком, как по мне, – начал снова Грейтхауз. – Эти сумасшедшие, разгуливающие без кандалов. Вся эта дурацкая чушь насчет ментальных расстройств и сумеречных состояний. Знаешь, что бы со мной сделал мой отец, впади я в такое вот дурацкое «сумеречное состояние»? Разбудил бы хорошим кнутом, вот что. Вот так и надо со всеми там, а не носиться с ними, как с незабудками.
– Я так понял, – сухо ответил Мэтью, – что Джейкобу вы бы выписали лечение кнутом?
– Не надо, ты меня понял. Назовем попросту психа психом, и хватит!
– Не сомневаюсь, что в сумасшедших домах Англии полно так называемых врачей, которые с вами согласились бы. С другой стороны, у них нет необходимости в наших услугах. – Мэтью бросил взгляд, чтобы оценить выражение лица Грейтхауза, которое было весьма суровым, и снова стал смотреть на дорогу. – А Рэмсенделл и Хальцен хотят своим пациентам помочь  – вам не кажется, что это достойно восхищения?
– Мне кажется, что это идиотизм, и не надо было нам сюда ехать. Людям с умственным расстройством помочь нельзя.
– Ага, значит, с умственным расстройством?
– Именно так, и не надо острить. У меня был дядя со стороны матери, у которого было умственное расстройство. В пятьдесят лет от роду любил сидеть где придется и строгать деревянных лошадок. Однажды посадил меня перед собой и стал рассказывать, что видел у себя в саду гномов. И ведь отставной военный, кавалерийский капитан! Знаешь, ты мне напоминаешь его в одном смысле.
– В каком?
– Он все время играл в шахматы. Сам с собой.  Расставлял фигуры и играл за обе стороны, и все время сам с собой разговаривал.
– Подумать только, – сказал Мэтью и бросил на Грейтхауза косой взгляд.
– Ладно. Допустим, поедешь ты в Филадельфию, найдешь там этого типа Примма. А нет такого закона, чтобы он должен был тебе сказать, кто эта женщина. И выкинет он тебя к твоим ментальным расстройствам – что тогда делать будешь? – Мэтью не ответил, и Грейтхауз продолжил: – Пойдешь по улице, хватая прохожих за ворот? Дескать, не знаете ли вы такую седовласую даму, которая думает, что она – королева Мария, и сидит в дурдоме, ожидая послания от короля Вильгельма? Представляю себе, как квакеры поведут к себе в сумасшедший дом нового жильца. Причем я даже не говорю, что Филадельфия больше  Нью‑Йорка. Если ты захочешь поговорить там с каждым, мы с тобой увидимся, только когда у тебя борода отрастет до пят.
– Как, разве вы мне не поможете расспрашивать всех жителей Филадельфии?
– Я серьезно. Я вчера говорил, что сам будешь отдуваться. Когда миссис Герральд об этом услышит – что я позволил тебе согласиться на это задание, – она меня на полгода засадит точить карандаши тупым ножом. Так что я на эту дурацкую работу в Филадельфию не полезу.
– Мне показалось, – заметил Мэтью, одарив Грейтхауза ледяным взглядом, – что вы взяли их деньги без всякой неохоты. И вы мне теперь говорите, сэр, что после всех ваших хвастливых речей о крепости тела, ума и духа вы сдрейфили перед лицом трудностей?
– Одно дело трудности, другое – невозможность. И поосторожнее насчет «сдрейфил». Помни, с кем разговариваешь, мальчишка, я тебя мизинцем могу с лошади сшибить.
Мэтью не успел даже подумать, как развернул Данте поперек дороги перед конем Грейтхауза. Щеки у него горели огнем, сердце колотилось – он по горло был сыт тем блюдом, что Грейтхауз то и дело пихал ему в рот. Конь Грейтхауза захрапел и попятился, Данте не сдвинулся с места. Мэтью в седле кипел гневом.
– Ты что, сдурел крикнул Грейтхауз. – Из‑за тебя моя лошадь чуть не…
– Придержите язык.
– Что? 
– Я сказал, придержите язык.
– Ну‑ну. – Грейтхауз натянуто усмехнулся. – Достали‑таки мальчика.
– Не достали. Просто скажу вам, что я о вас думаю.
– Правда? Это выйдет забавно. Мне сойти с коня и приготовиться заплести тебя вокруг вон того дерева?
Мэтью почувствовал, что кураж уходит, и надо было говорить, пока здравый смысл не взял свое и не велел молчать.
– Вам сидеть и слушать. Если, когда я закончу, вы захотите меня заплести вокруг того дерева, так тому и быть. Не сомневаюсь, что вы это можете, как и сшибить меня с лошади мизинцем, как вы столь красноречиво выразились, но черт меня побери, если я позволю вам говорить со мной сверху вниз.
Грейтхауз прищурился:
– Что за моча тебе в голову ударила?
– У миссис Герральд была причина меня выбрать, и причина отличная. Я достаточно сообразителен, и за мной есть история, которая ее заинтриговала. И не просто достаточно сообразителен – я чертовски умен, мистер Грейтхауз. Может, умнее вас, и вы это знаете. Сейчас я не умею драться так хорошо, как вы, и с рапирой вообще ни черта не стою, и никаких попыток заказного убийства не предотвращал в последние полгода, но я спас женщину, которую хотели сжечь как ведьму, и я обличил убийцу и раскрыл заговор, который должен был уничтожить целый город. Мне кажется, это чего‑то стоит. А вам как?
– Я полагаю…
– Я не закончил, – перебил его Мэтью, и Грейтхауз замолчал. – У меня нет ни вашего опыта, ни вашей физической силы, и никогда, быть может, не будет, но одного я от вас добьюсь, хотите вы того или нет: вашего уважения. И не за то, что стану таким, как вы хотите, а вот такой, какой я есть. Раз миссис Герральд доверяет моему суждению, то почему не должны и вы, когда я говорю вам, что могу  выяснить, кто эта женщина из больницы? И не только могу, но думаю, и должен, потому что она что‑то знает о смерти мистера Деверика, а может быть, и о Маскере.
– Тебе не кажется, что это натяжка?
– Я не узнаю, пока не исследую.
– Так давай исследуй! – Грейтхауз взмахнул рукой, и от этого взмаха Мэтью мог бы улететь за край света, если бы это был удар. – Какого черта мне переживать, что ты гоняешься за миражами и швыряешь деньги миссис Герральд?
– Это не ее деньги, – напомнил Мэтью. – Издержки оплачивают врачи.
Грейтхауз прищурился, обратив взор к солнцу – будто хотел выжечь у себя из глаз образ этого дурака. Потом сфокусировал внимание на Мэтью и сказал недружелюбно:
– Ладно. Теперь моя очередь говорить. Да, миссис Герральд в тебя верит. Больше, чем я, кстати, но это должно быть очевидно. В нашем деле ворочать мозгами – еще не все. Я знал несколько очень умных джентльменов, вошедших в глухой переулок в уверенности, что на том конце их ждет распахнутая дверь. Сейчас они лежат в могилах, и только червям польза от величины их мозгов. Опыт  – да, опыт тут много дает, но есть еще одна штука, которой у тебя нет, и называется она инстинкт.  Мне инстинкт подсказывает, что ты провалишься при попытке выяснить, кто эта женщина, и вреда при этом принесешь намного больше, чем пользы. Что до уважения, дорогой сэр Корбетт, то от меня его можно получить одним, и только одним образом: заслужить. Пусть ты сегодня на коне и в заоблачной выси, но должен тебе сказать, что земля – довольно жесткая штука, когда на нее упадешь.
– Но чтобы это понять, разве не должен я упасть?
– Да, но упасть хотя бы при какой‑то возможности  успеха.
Мэтью кивнул. Он решил не отводить взгляда под зловещим взором Грейтхауза.
– Я думаю, сэр, здесь нам придется согласиться о несогласии, потому что мне, вопреки вашему мнению, инстинкт подсказывает, что Королева связана и с Пеннфордом Девериком, и с Маскером, и я намереваюсь выяснить, что это за связь.
– А я думаю, что ее величество – выжившая из ума старуха, которую родственники убрали с глаз долой, чтобы слюни на стол не пускала.
– Это не все, – возразил Мэтью. – Далеко не все. Клейма мастера соструганы с мебели – значит, ее сюда поместили так, чтобы никто не знал. Мне это говорит о том, что клиент мистера Примма боится, как бы не открылось ее имя. С чего бы?
– Не знаю. Ты у нас тут старший следователь, ты меня и просвети.
– У людей, которые набрасывают занавес на свои действия, обычно бывает тайна, которую они скрывают. Вот мне и хотелось бы выяснить, что тут за тайна.
– Теперь ты от выяснения личностей перешел к выяснению гипотетических тайн.
– Можете назвать это инстинктом, – ответил Мэтью.
Грейтхауз фыркнул:
– Ну, знаешь! Ты своими подходами способен довести человека до безумия.
– У вас свои клинки, – сказал Мэтью, – у меня свои.
– Это да. – Грейтхауз оглядел Мэтью, на миг показалось, будто оценивая его заново, но тут же это выражение исчезло. – Тебе интересно будет узнать, что пока мы тут собачимся, дорога до Нью‑Йорка не стала ни на милю короче.
Они поехали дальше. Данте теперь держался на нос впереди.
Облака разошлись и уплыли прочь, как туман, солнце набрало сил и било золотыми стрелами между деревьев, воздух гудел насекомыми, а птицы воспевали свою радость жизни в текущем веке. Путь прервался только один раз – в ожидании парома в Уихокене, поскольку на нью‑йоркском берегу сломалось весло о топляк. Но рейс был выполнен, и Мэтью с Грейтхаузом свели наконец своих коней на грунт Манхэттена.
Грейтхауз сказал, что доложится миссис Герральд и через пару дней вернется в город – взять список землевладельцев на острове, который ему составляет магистрат Пауэрс, – пожелал Мэтью всего хорошего и двинулся в путь. В конюшне Мэтью отдал Данте – «Отличный конь, надеюсь брать его и дальше», – сказал он мистеру Вайнкупу и пошел домой вверх по Бродвею в свете угасающего дня. К долгим верховым поездкам он привык, поскольку с Пауэрсом приходилось много путешествовать, доставляя юридические документы или протоколируя дела, которые слушал магистрат в малых городах, но сегодня задница у него саднила. И трехдневная экскурсия в Филадельфию – не то, что сейчас его больше всего привлекало.
Он все обдумывал эти четыре маски на стене у Королевы и гадал: когда он уверенно заявил в глаза Грейтхаузу, что решит эту проблему, не обеспечил ли он себе падение с высокого коня раньше, чем все это будет сказано и сделано, но тут его отвлек оклик справа:
– Мэтью! Эй, Мэтью!
Он обернулся и увидел, что от угла Мейден‑лейн к нему идут двое. Прогрохотала мимо телега с бочками – Мэтью отступил, пропуская ее. Эти двое уже переходили Бродвей, направляясь к Мэтью, и он увидел щербатую улыбку Мармадьюка Григсби и его ссутуленные плечи. Спутница Григсби была одета в круглую соломенную шляпку и яркое фиолетовое платье, декорированное довольно‑таки резкими – если не кричащими – образцами зеленых кружев на рукавах и на горле. Мэтью понял, что сейчас ему предстоит официальное знакомство с Берил Григсби, и у него тут же от ее цветового вкуса началась легкая морская болезнь.
В последний раз, когда он видел внучку Григсби, это был ком цвета грязи, падающий от изнеможения на стул в доме печатника. Мэтью поставил узлы на пол, пожелал всем всего доброго и вышел прочь, пока сам не заплесневел до ушей.
– Мэтью, хочу тебя познакомить с Берил. Сейчас ее уже можно людям показывать.
Григсби пер, как запряженная четверней карета, девушка шла сзади, как на буксире. Мэтью показалось, что ей так же хочется быть у него под надзором, как ему – надзирать за ней.
– Давай, давай, – подгонял ее Григсби. Она подошла, опустив глаза, пряча лицо в тени шляпы, неохотно встала рядом с шумным стариком. Мэтью чуть не отступил инстинктивно на шаг, но воспитанность заставила остаться на месте.
Его удивило, насколько она высока – он ожидал увидеть женщину‑гнома, отлитую по образцу деда, а она оказалась всего на два дюйма ниже Мэтью, что для женщины большая редкость. Да, чресла Григсби породили великаншу, подумал Мэтью, причем нервную: она сцепила руки перед собой и переминалась с ноги на ногу, будто опаздывая на срочное свидание с ночным горшком.
– Мэтью Корбетт, позвольте вам представить отдохнувшую и поздоровевшую Берил Григсби… ой! – Старик состроил гримасу и подмигнул. – Она меня поставила в известность, что зовут ее теперь не Берил, а Берри. Молодежь…
– Здравствуйте, мисс Григсби, очень приятно, – сказал Мэтью мрачному лицу, и в ответ получил быстрое и неохотное: «Очень приятно, мистер Корбетт», – и – о ужас! – намек на улыбку очень даже ничего себе губ, но с такой щелью между передними зубами, что его аж передернуло.
– Что ж, был очень рад, – зачастил Мэтью, – надеюсь, вам в нашем прекрасном городе понравится. Всего вам хорошего, и вам тоже, мистер Григсби.
Вежливо, но решительно улыбнувшись на прощание, Мэтью зашагал – очень‑очень быстро – в сторону гончарной мастерской.
– Э… Мэтью, Мэтью! Одну минутку, подожди пожалуйста!
Мэтью, конечно же, ждать не стал. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Григсби ухватил девицу за руку и идет за ним. Самая тут засада была в том, что Мэтью отлично знал, как умеет убеждать печатник. Если только он позволит Григсби запустить в себя крюк, девица эта будет принайтовлена к его боку быстрее, чем он успеет пикнуть. И он устремился вперед будто на соревнованиях по спортивной ходьбе, с чувством, что лишь когда захлопнется за ним люк его любимой мансарды, он будет в безопасности.
– Мэтью, у нас к тебе вопрос! – не отставал Григсби, считающий, что отрицательный ответ – не ответ. – Точнее, вопрос у Берри! Мэтью, пожалуйста, буквально одну минуту!
Тут Мэтью чуть не сшибли с ног две собаки, самозабвенно гонявшиеся друг за другом между домами и как раз метнувшиеся через Бродвей. Он успел разглядеть, что у того пса, который гнался за другим, тускло‑рыжего и, можно сказать, улыбающегося во всю пасть, на шее веревочный ошейник и длинный кусок веревки – свидетельство недавнего лишения свободы, самовольно прерванного. Гончарная мастерская была уже впереди, и на юг по Бродвею ехал фермер в одноконной повозке, за которой был привязан здоровенный бык – Мэтью таких в жизни не видел. Тут же до него дошло, что вход ему перекрыт, пока эта повозка с быком не проскрипит мимо, и он предался в руки судьбы, которая чуть ли не в буквальном смысле слова обрушилась на него в виде старого печатника.
– Бог ты мой! – Капли пота блестели на лбу у Григсби, глаза за очками открылись пошире. – Что за спешка?
– Был длинный и трудный день – спешка попасть домой, поужинать и лечь спать пораньше.
– Вполне понятно, но твой план можно соотнести с нашим вопросом. Не откажешься поужинать с нами?
Мэтью все еще не разглядел как следует лицо под шляпой, хотя отметил кудрявые рыжие волосы – он смотрел на Григсби.
– Извини, Марми. Как‑нибудь в другой раз, честно.
– Тпруууу! – прикрикнул фермер на лошадь, опуская тормоз своей телеги почти перед самой витриной мастерской. Потом он вылез, стуча башмаками и не замечая бешеного взгляда Мэтью. Привязанный за телегой бык топнул ногой и фыркнул.
– Поаккуратней с ним! – предупредил фермер. – А то Брут у меня норовистый!
– Спасибо, сэр! – язвительно ответил Мэтью. Фермер перед тем, как ехать дальше в город, стал подтягивать веревку, что привязывала Брута к телеге за кольцо в носу, а Мэтью обернулся к Григсби.
– Сегодня нет, но как‑нибудь в другой раз. Честно.
– У тебя совершенно измотанный вид. Где ты был?
– Я был… – Он чуть было не сказал «за городом», но успел сообразить, что поездка к королеве Бедлама не должна стать гвоздем следующего выпуска. – Был занят.
Григсби начал что‑то говорить, но случилось так, что его словам пришлось подождать. Все произошло буквально в одно мгновение, начавшись темной размытой мелькнувшей полосой – это была кошка, метнувшаяся из‑под телеги с той стороны Бродвея.
Почти с той же скоростью за ней несся один из давешней пары бродячих псов. Кровожадно гавкая, он метнулся почти под копыта лошади, отчего та дернулась и протащила телегу дюйма на два вперед, преодолевая сопротивление тормоза. Этого движения хватило, чтобы волочащаяся за вторым псом веревка попала под правое заднее колесо, и пес вдруг залаял и забился, запутавшись в веревке под тушей Брута.
– Ох!
Мэтью показалось, что это вскрикнула Берри, или же это был шум выдоха фермерских легких, когда сам фермер полетел подобно упавшему арбузу, подброшенный мощным прыжком быка со всех четырех ног. Задний конец телеги приподнялся над землей, желтый пес бросился наутек, спасая свою шкуру. Но Брут не собирался так легко забывать или прощать подобное оскорбление, и когда телега рухнула обратно, бык яростно мотнул головой, и доска с крюком, держащим привязанную к металлическому кольцу веревку, раскололась пополам.
– О Господи! – вскрикнул печатник, пятясь и налетая спиной на Мэтью, чуть не сбивая с ног их обоих.
Бык что‑то себе повредил, из ноздрей капала кровь. Он запрыгал, завертелся чудовищной юлой в считанных футах от того места, где сжались в комочек Мэтью, Григсби и девушка, стараясь сделаться как можно меньше и леденея от страха при виде этой огромной туши под шкурой в разгар землетрясения. Земля дрогнула под ногами, лошадь с диким ржанием поволокла телегу, фермер на четвереньках полз по улице со странно согнутой в колене ногой. Брут подпрыгнул, вертясь – веревка с расколотой доской и металлическим крюком просвистела над головой у Мэтью.
Когда бык с глухим грохотом приземлился и пыль взвилась из‑под его копыт, он вдруг застыл и опустил голову, будто собираясь напасть. Мэтью увидел, как мелькнуло в витрине лавки отражение бычьей морды, потом Брут издал оглушительный рев – и стекло перестало существовать в грохоте и звоне, когда бык ворвался в окно, снеся большую часть фасадной стены.
– Выходите! Выходите!  – орал Мэтью в зияющую дыру, куда ворвался Брут, но в адском шуме никто не мог его услышать. Грохот разрушения изнутри звучал апокалиптически, будто Армагеддон ворвался в Нью‑Йорк, поставив себе целью расколотить каждую чашку, тарелку или подсвечник работы Хирама Стокли. Вдруг повисшая на одной петле дверь слетела с этой последней привязи, и из обреченной лавки выбрался Стокли с лицом белее мела. За ним по пятам вылетела Сесили – Мэтью подумал, что в гонке этой свиньи с борзой он бы поставил на Сесили.
Несчастье уже собирало толпу из ближайших домов и лавок. Кто‑то схватил ошалевшую лошадь под уздцы, еще несколько самаритян бросились помогать злополучному фермеру. Мэтью был не в настроении помогать кому бы то ни было: он вздрагивал от каждого треска, доносящегося из дыры и груды мусора, где раньше было окно. Сейчас он слышал, как хрустят подобно костям ломающиеся бревна. Брут сбил только что опорный столб, державший пол мансарды, и видно было, как задрожала крыша. Кровельные костыли повыскакивали, словно чертики из табакерки.
Из дома через заднюю дверь выбежала Пейшиенс Стокли, в ужасе размахивая руками. Увидев мужа, она повисла у него на шее, зарывшись лицом ему в плечо, словно не в силах смотреть в глаза будущему. Хирам же либо оказался стоиком, либо был в шоке – трудно сказать, – а Сесили вертелась на месте, будто ловила себя за хвост.
По всей мастерской летала пыль, клубясь вокруг выскочивших из бревен сотен гвоздей, и все еще был слышен шум разрушений, которые устраивал яростный Брут. Где‑то посреди какофонии раздался хруст еще одного бревна – второй опорный столб, понял Мэтью, глядя, как снова дрожит крыша, подобно старику в кошмаре, и тут до него дошло: что одному потолок, то другому пол.
Еще серия тресков, похожих на взрывы, – и тишина. Какой‑то отчаянный человек попытался сунуться в дыру и посмотреть, но отступил перед клубящейся пылью.
Тишина длилась, и только стеклянные осколки звенели, падая, музыкальными нотами, хотя в целом концерт получался отвратительным.
И вдруг в зазубренной дыре появился Брут, весь серый. Закричали мужчины, завопили женщины, Брут встряхнулся, как вышедшая из воды собака, и люди попятились, освобождая ему Бродвей. Бык постоял на улице, оглядываясь, будто хотел понять, что за шум. Тем временем несколько отчаянных храбрецов или непроходимых глупцов подобрались с обеих сторон и сумели перехватить свисающую из носового кольца веревку. Брут будто слегка пожал плечами – и блестящие осколки посуды посыпались у него с боков.
Мэтью испустил вздох облегчения. Стокли живы и невредимы, а это самое главное.
– Слава Богу, что все закончилось! – сказал Мармадьюк Григсби рядом с Мэтью.
Тут раздался звук, будто бегемот рыгнул, а потом зловещий треск сотен досок. Крыша взметнулась вверх, застыла на секунду, и прямо на глазах у Мэтью просела, как проседает неудачный пирог. Из дома донесся непонятный рев, ударил будто подушкой ветер с пылью, и через несколько секунд лондонский туман заклубился над Бродвеем, превращая людей и животных в серые пугала.
Мэтью наполовину ослеп. Люди шатались, кашляли, отплевывались. На глазах у Мэтью выступили слезы, и он подумал, что это будет гвоздем выпуска в следующей «Уховертке» – не каждый день целый дом ровняет с землей обезумевший бык.
Он пробрался через полумрак к дыре, где было окно, увидел гнутые стропила крыши, потому что ни потолка, ни пола мансарды уже не было. Посреди открывшегося взору разгрома несколько предметов заставили болезненно сжаться его горло: вон сломанная кровать, вон куски одежного шкафа, а это… да. То, что осталось от книжной полки, где снизу были выжжены имя и дата: «Rodrigo de Pallares, Octubre 1690».
От этого зрелища ему стало нехорошо, он попятился прочь, отвернулся – и сквозь пелену пыли увидел глаза девушки. Она смотрела на него.
Шляпку она либо сняла, либо потеряла, и длинные волнистые рыжие пряди хлынули волной на плечи. Она была такой же пыльной, как все прочие, но совершенно не обращала на это внимания. И ничего не говорила, но увидела, наверное, страдание в глазах Мэтью, потому что у нее в глазах тоже отразилась боль. У нее был точеный нос и решительный подбородок, который у девушки пониже или с более мелкими чертами лица казался бы слишком широким или слишком выдающимся, но этой и размера хватало, и черты лица мелкими не были. Она просто смотрела на Мэтью с грустью сквозь висящую между ними и вокруг пыль. Мэтью шагнул вперед и ощутил вдруг, как кружится голова. Он сел – точнее, плюхнулся – прямо на улице и тут обнаружил, что оказываемое ему женское внимание не ограничивается Грейс.
Неподалеку сидела Сесили, глядя на него чуть искоса. И уши у нее подергивались. А глазки – эти свиные глазки поблескивали? Умеют ли свиньи улыбаться? Улыбаться так, чтобы слышалось: «Я же тебе говорила? Помнишь?»
– Говорила, – ответил Мэтью, вспоминая пинки под колено и тыкающееся рыло. – Помню.
Вот и случилось несчастье, как предсказывала Сесили. Мэтью послушал затихающие аккорды падающего стекла и вылетающих гвоздей, потом подтянул колени к подбородку и уселся, глядя в пустоту, пока не подошел Хирам Стокли, не взял его за плечо и не помог встать.

Глава двадцать восьмая

Через два часа после разрушения гончарной Стокли Мэтью сидел за столиком в «Галопе» и пил уже третий бокал вина. Перед ним стояла недоеденная тарелка жареного сига, а рядом сидели Мармадьюк и Грейс, разделившие с ним и горе, и питье. Посреди стола стояла оловянная чашка, поставленная Феликсом Садбери собирать пожертвования с завсегдатаев таверны, и в ней лежали деньги: три шиллинга, шесть гроатов и четырнадцать дуитов – неплохой улов. Сам Садбери сегодня кормил и поил Мэтью бесплатно, и это утешение, конечно, помогло, но настроение Мэтью все же не поднялось.
Ему было стыдно своей подавленности, потому что он потерял только жилье, а чета Стокли – плоды трудов всей жизни. Ходить по этим развалинам, когда Пейшиенс тихо плакала на плече у Хирама, было просто мукой. Почти все разбилось вдребезги, кроме отдельных чашек и тарелок, и вся мебель Мэтью была разломана в щепки. Он сумел собрать кое‑что из одежды, нашел кожаный кошелек со своими сбережениями на сумму фунт и три шиллинга, и все это сейчас стояло рядом с ним на полу в холщовом мешке, которые принесла ему из дома Пейшиенс. Уцелели и некоторые из его драгоценных книг, но их он соберет потом. Его воодушевил обет Хирама – взять собственные отложенные деньги и как можно скорее отстроить гончарную. Не было сомнений, что не пройдет и месяца, как дом начнет восставать из руин.
Но все равно это была жуть. Сиг не укладывался в животе, а вино было недостаточно крепким, чтобы уложить Мэтью спать. Кстати, основной вопрос: где  спать?
– А знаете, это я виновата.
Мэтью посмотрел через стол в лицо Берри. Пыль она смыла ведром воды, и при свете настольной лампы стали видны веснушки на загорелой коже щек и переносицы. Рыжие волосы светились на медном свету, локон свисал на невыщипанную бровь. У девушки были ясные выразительные глаза того же оттенка синевы, что у ее деда, и она не отворачивались от взгляда Мэтью. Он уже решил, что она скорее вполне земная молочница, нежели возвышенная учительница. Запросто можно было себе представить, как она кидает вилами сено в сарае или обдирает початки со стеблей кукурузы. Хорошенькая девушка, если кому нравится такой сметанно‑творожный тип. Вышла в мир, чтобы найти в нем свой путь, немножко авантюристка, немножко дикарка и наверняка глуповата. И вот эти расставленные со щелью передние зубы, которые она не показывает после той первой улыбки под шляпой, но он уже их видел и все ждал, что они вылезут снова. Что же еще в ней напоминает ее деда? Мэтью не хотелось об этом думать.
– Вы виноваты? – спросил он и отпил еще вина. – Это как?
– Моя невезуха. Он вам не говорил? – Она кивком указала на Мармадьюка.
– Да чушь, – поморщился Григсби. – Со всяким иногда случается.
– Со всяким – иногда, а вот со мной – всегда. И с другими тоже, когда я рядом. – Она взяла бокал и сделала такой глоток, что и Грейтхаузу не стыдно было бы. – Вот как с тем проповедником на «Саре Эмбри».
– Не начинай снова, – сказал… нет, взмолился Григсби. – Я тебе говорил, что другие пассажиры подтвердили. Это был несчастный случай, и если уж кого тут винить, так самого капитана.
– Не так. Мыло уронила я. А если бы я не уронила, проповедник бы не свалился за борт.
– Хорошо. – Пусть Мэтью устал и был подавлен горем, но никто никогда не скажет, что хороший спор не оживил его дух. – Допустим, вы действительно обладательница невезения. Допустим, вы носите его с собой и рассыпаете, как фея – волшебную пыльцу с крылышек. Допустим, одно ваше присутствие на месте заставило быка взбеситься, но тогда придется забыть про кошку и двух собак. И о том, что бык увидел в стекле свое отражение. Не знаю подробностей других случаев, но мне кажется, что вы склонны принимать стечение обстоятельств за дурной глаз, поскольку… – Он пожал плечами.
– Поскольку что? – спросила она с вызовом, и Мэтью подумал, не слишком ли он эту рыжеволосую разозлил.
– Поскольку, – сказал он, намеренно идя в ловушку, – стечение обстоятельств – вещь скучная. Это ежедневная рутина, которая вдруг разражается несчастьем. А вот если сказать, что у тебя глаз дурной – это тебя сразу ставит над толпой, выносит в царство…
Он снова ощутил, что где‑то рядом – зыбучий песок, под которым происходит какая‑то вулканическая деятельность, и потому заткнулся.
– Давайте лучше еще выпьем! – торопливо предложил Григсби.
– В царство чего? – прозвучал резкий вопрос.
Мэтью посмотрел на нее в упор, демонстративно.
– В царство разреженного воздуха, мисс, где обитают обладатели особой смеси жалости к себе и магических сил. И то, и другое привлекает людей как магнит.
Берри не ответила. У нее разгорелись щеки или это загар? Мэтью показалось, что глаза ее блеснули – как блик на рапире Грейтхауза, когда тот наносил удар. Он понял, что напротив него сидит девушка, понимающая толк в хорошей перебранке.
– Спокойнее, спокойнее, – вполголоса сказал Григсби прямо в стакан.
– Могу вас заверить, сэр, – начала Берри, и в мимолетной улыбке мелькнула щель между зубами, – что у меня нет ни жалости к себе, ни магических сил. Я просто вам рассказываю известную мне правду. Всю жизнь за мной – или за окружающими меня? – тянется это проклятие: несчастные случаи. Сколько их было – десять, двадцать, тридцать? Одного хватило бы, можете мне поверить. Пожары, опрокинутые кареты, кто‑то ломает ногу, кто‑то чуть не тонет, а проповедник – без всякого «чуть не»… все это и еще больше. Сегодняшний случай – это опять я рассыпаю «пыльцу фей», как вы столь красноречиво выразились. Кстати, этой пыльцы у вас до сих пор в волосах полно.
– К сожалению, у меня не было сегодня возможности помыться. Извините, что оскорбляю вашу чувствительность.
– Деточки, – вмешался Григсби, – я очень рад, что мы тут так хорошо во всем друг с другом согласны, но нам надо хотя бы на секунду вернуться на грешную землю. Мэтью, где ты сегодня будешь ночевать?
Хороший вопрос, но Мэтью пожал плечами, чтобы скрыть, насколько он сам этого не знает.
– Найду что‑нибудь. В каком‑нибудь пансионе, или мистер Садбери мне разрешит одну ночь провести здесь в чулане.
– Скоро уже время очищать улицы. И нехорошо будет после восьми тридцати ходить из дома в дом. Если, конечно, не хочешь ночевать в кутузке. – Григсби допил вино, отставил бокал. – Послушай, Мэтью, у меня есть идея.
Мэтью стал слушать, хотя к идеям Григсби относился настороженно. Берри тоже все свое внимание перенесла на деда, который подыскивал слова.
– Я бы предложил свой дом, но там теперь Берил… то есть Берри, и это было бы несколько неудобно. Но я могу предложить иной вариант. Голландская молочная рядом с моим домом.
Кирпичное строение, где Григсби держал типографскую краску, детали пресса и прочее. Мэтью знал, что раньше это был «холодный дом», где хранилось молоко и другие скоропортящиеся продукты. Может, и приятно было бы сменить температуру после жары мансарды, но оставалась еще по крайней мере одна проблема.
– Разве там не земляной пол?
– На него достаточно будет бросить дорожку, – ответил Григсби.
– Последний заказ, джентльмены! Последний заказ! – провозгласил мистер Садбери, звеня в колокольчик над стойкой. – Через десять минут закрываем!
– Не знаю, – сказал Мэтью, избегая взгляда Берри, хотя чувствовал, как она смотрит на него. – Это ж чертовски тесно получается?
– А сколько тебе места надо? Мы с Берри тебе сколько‑то освободим, и у меня есть топчан с оленьей шкурой. Как ты сам сказал, всего только на одну ночь. Или на сколько захочешь, как мой гость.
Ага, подумал Мэтью. Вот тут и подвох. Поселить его поближе к Берри, чтобы он так или иначе стал ее опекуном.
– Там окон нет, – сказал он. – А я привык к виду.
– И на что ты собираешься смотреть в темноте? Брось, Мэтью! Сейчас она служит у нас кладовой, места для топчана хватит, а я тебе еще и письменный стол найду, если он тебе нужен. Плюс фонарь для освещения – и вполне дом на одну ночь.
Мэтью отпил еще вина и подумал. Он же действительно чертовски устал, и какая разница, где спать, лишь бы место чистое.
– А мышей там нет?
– Ни одной. И место надежное, как форт. Замок на двери, ключ у меня в столе.
Мэтью кивнул и глянул теперь на Берри:
– А вы что скажете?
– Я скажу – поступайте как знаете. Если не боитесь еще одного удара от моего дурного глаза.
– А что, запасы бед у вас не кончаются никогда?
– Я не замечала.
– Я не верю в дурной глаз.
– Но в удачу вы верите? – спросила она с деланной приятностью в голосе. – Тогда почему не верить, что человек может быть рожден под темной тучей?
– Я думаю, что свою темную тучу вы создали себе сами, – ответил Мэтью и снова заметил остерегающий блеск в ее глазах, однако не остановился. – Но, наверное, вы все‑таки ищете не внимания. Может быть, вы ищете темную тучу, чтобы спрятаться под ней.
– Спрятаться? – Она едва заметно скривила губы. – И от чего бы мне прятаться?
– В настоящий момент,  – перебил ее Григсби, чем Мэтью был вполне доволен: пикироваться с девицей и дальше ему не хотелось, – вопрос не о темной туче, а о том, где провести темную ночь. Так что ты говоришь, Мэтью?
– Я ничего не говорю.
Если Берри действительно родилась под темной тучей, то у нее отлично получалось поливать людей дождем. Он вспомнил, что выпил три бокала вина, и все‑таки ему хотелось добавить, чтобы голова еще чуть отупела.
– Ну ладно, а нам с Берри пора идти. Пойдем, внученька. – Григсби и девушка встали, и она вышла из таверны, даже не оглянувшись. – Мэтью, извини ее. Она сильно нервничает, ты понимаешь. После долгого плавания со всем, что было… ведь нельзя же ей поставить это в вину?
– Относительно дурного глаза еще могут быть какие‑то сомнения, но относительно дурных манер, к сожалению, нет.
– Понимаешь, она очень переживает – искренне думает, что это несчастье из‑за нее. Но ты не огорчайся, она скоро к тебе потеплеет.
Мэтью нахмурился:
– А мне что за дело, потеплеет она ко мне или нет?
– Ну, я просто так сказал, как друг. Да, так я серьезно насчет у меня поселиться. Подойдет это тебе?
– Я еще не решил, но в любом случае – спасибо.
– Если решишь положительно, я тебе оставлю рядом с дверью фонарь и ключ на двери на шнурке. Годится?
Мэтью хотел в ответ пожать плечами, потому что невежливость Берри была заразной, но вместо этого вздохнул:
– Годится. Только сначала я еще выпью.
– Указ не забудь, – предостерег его Григсби и тоже вышел из «Рыси».
Мэтью попросил у Садбери еще полбокала вина и выпил, расставив на ближайшей доске шахматную задачу и разыгрывая ее. Садбери объявил о закрытии, поскольку уже было восемь. Мэтью подхватил узел со своими пыльными пожитками, поблагодарил Садбери за гостеприимство и оставил ему шиллинг из своей чаши с пожертвованиями. Он ушел последним и услышал, как за ним задвинули засов.
Вечер выдался приятный и теплый. Мэтью свернул направо на Краун‑стрит и на углу вышел на Смит‑стрит. Он собирался обойти круг, свернуть на Уолл‑стрит налево и по Квин‑стрит вдоль набережной выйти к дому Григсби. Алкоголь слегка затуманивал ему зрение, но в общем и целом он был в норме. Горели уличные фонари на углах, мерцали в небе звезды, а на востоке над Атлантикой мигали зарницы далекой грозы. Попадались немногочисленные прохожие, спешащие оказаться в домах до восьми тридцати, когда начнет действовать указ, но Мэтью шел не спеша по Уолл‑стрит. И думал он не о быке Бруте, не о крушении гончарной, а о таинственной даме из сумасшедшего дома.
Да, ему предстоит поездка в Филадельфию, но если Примм откажется давать информацию, как тогда опознавать Королеву Бедлама? Бегать по улицам, останавливать всех горожан и описывать им эту женщину? Грейтхауз прав, это невозможно. Но тогда – как?
И девушка эта может кого угодно взбесить. Дурной глаз, темная туча. Смешно.
Теперь снова к задаче опознания Мадам. У него было такое чувство, будто в разговоре с Грейтхаузом он поднял ставку не по картам. «Ты здесь главный следователь», – сказал тогда Грейтхауз. Он имел в виду, что Мэтью поедет в Филадельфию один, и это будет первое его дело для агентства? Ничего себе обряд инициации.
И девчонку эту еще надо поучить себя вести… но что‑то еще было в ее глазах, помимо той вспышки гнева. «Может быть, темная туча, чтобы под ней спрятаться». Получается, что правды здесь было больше, чем он сам думал?.
Дойдя до угла Уолл‑стрит, Мэтью остановился посмотреть на часы. Почти четверть девятого. Время еще есть – дом Григсби всего на два квартала выше портовой улицы. Мэтью задержался еще немного, чтобы завести часы, потом двинулся дальше, мотаясь мыслями между безумной дамой и глупой девушкой.
Вспыхнула очередная зарница далеко над морем. Справа виднелись темные силуэты кораблей, громоздя вверх мачты и реи. Ветер доносил запахи дегтя, сосны и затхлой воды доков. Мэтью был примерно на полпути между Уолл‑стрит и Кинг‑стрит, и мысли его были сосредоточены на том, что ему понадобится для шестидневного пути в Филадельфию – три дня туда, три дня обратно, как вдруг услышал за собой хруст.
До него дошло, что это хруст обуви на гравии или на ракушках, и он сейчас…
Не успели у него волосы встать дыбом, не успел он рывком обернуться, как ему сгибом локтя прижали горло, приподняли от земли и грубо прижали к кирпичной стене какой‑то лавки слева. Он уронил узел, пытаясь крикнуть или вдохнуть – но ни то ни другое не получалось. Он сучил ногами, дергался всем телом, но без толку, и тут приглушенный тканью голос сказал ему почти прямо в ухо:
– Тихо. Не дрыгайся. Молчи и слушай.
Однако Мэтью был не в настроении слушать. Он пытался вдохнуть в легкие воздух и позвать на помощь, но обхватившая горло рука сжалась – и кровь застучала в висках. Перед глазами поплыло.
– У меня для тебя кое‑что есть, – сказал тот же голос, и в правую руку Мэтью вложили какой‑то предмет – он конвульсивно его сжал, тут же раскрыл ладонь, и предмет выпал. – Я отметил страницу. Обрати внимание.
Мэтью уже почти терял сознание, голова готова была взорваться. Заглушенный тканью голос прошептал:
– Эбен Осли про…
Из‑за угла Кинг‑стрит появился фонарь, и вдруг горло стало свободно. Мэтью рухнул наземь, перед глазами трещали красные искры и вертелись синие колеса. Слышен был звук убегающих к югу шагов. Потом он резко прервался, и сквозь окутавший мысли туман Мэтью сообразил, что неизвестный скрылся в проулок между домами.
Совсем как Маскер.
Наверное, Мэтью издал какой‑то звук, животное мычание или же хриплый свист, втягивая воздух в легкие, потому что вдруг свет фонаря направился вниз. Мэтью сидел, тупо хлопая глазами на свет и растирая горло.
– У‑тю‑тю! – произнес человек с фонарем. Мерзкий хищный голос мелкого хулигана. – А кто это у нас тут такой? Да уж не тот ли клерк?
Черная дубинка легла Мэтью на левое плечо. Он судорожно втянул в себя воздух, но говорить еще не мог.
Диппен Нэк нагнулся, понюхал воздух.
– Да мы же пьяные? И уже совсем перед самой очисткой улиц, ай‑ай‑ай… Что делать будем, а?
– Помоги, – сумел выдавить из себя Мэтью. Глаза у него слезились. Он пытался подняться на ноги, но пока безуспешно. – Помоги встать.
– Помогу, а как же. Помогу тебе прямо до тюрьмы добраться. А ты же был такой законопослушный,  Корбетт. И что скажет старый Пауэрс?
Дубинка стукнула Мэтью по плечу, и он твердо решил со следующей попытки встать. Упершись для этой цели ладонью в землю, он ощутил тот предмет, который был сунут ему в ладонь. Подобрал, увидел что‑то прямоугольное, завернутое в коричневую бумагу. Запечатанное простым белым воском. Поднеся под фонарь Нэка, Мэтью прочел надпись печатными буквами: «Корбетт».
– Давай‑давай. Не только ужрался в хлам, так еще и указ лорда этого нарушаешь. – Дубинка снова стукнула Мэтью по плечу, на сей раз сильнее – рука заболела как ужаленная. – Пять секунд, потом за волосы потащу.
Мэтью встал. Мир сделал несколько оборотов, но Мэтью опустил голову, глотнул воздух, и тошнота прошла. Держа предмет в правой руке, Мэтью вытащил левой часы.
– Ты арестован – на случай, если еще сам не понял. Шагай давай! – скомандовал Нэк.
Мэтью открыл часы и поднес к свету:
– Сейчас восемь двадцать.
– Ну, мне, может, этакие выпендрежные часики не по карману – и одному богу известно, как ты их раздобыл, – но мне для выполнения моего долга они и не нужны. Ты пьян, а до тюрьмы как раз минут десять‑двенадцать ходу, если я свои улицы знаю.
– Я не пьян, на меня напал бандит.
– Во как? И кто это был? – фыркнул Нэк. – Сам Маскер, да?
– Мог быть и он, не знаю.
Нэк ткнул фонарем в сторону Мэтью:
– Так чего же ты жив?
На это у Мэтью ответа не нашлось.
– Пошли, – велел Нэк и надавил концом дубинки на горло Мэтью. Тот напрягся, чтобы не сдвинуться под давлением.
– Я в тюрьму не пойду, – ответил он. – Я пойду домой, потому что я не нарушал указа.
Пусть даже дом – это голландский молочный сарай без окон, но утром он проснется свободным человеком.
– Значит, сопротивляемся аресту, да?
– Значит, сообщаю вам, что иду домой и советую заниматься своим делом.
– Вот как?
– Забудем лучше это происшествие. И спасибо за помощь.
Нэк криво усмехнулся:
– А я вот думаю, что тебе нужно втемяшить кое‑что.
Он замахнулся дубинкой, и Мэтью понял, что констебль собирается размозжить ему голову.
Но если Нэк думал, что Мэтью пьян и не способен защититься, то его ждал немедленный и неприятный сюрприз, потому что Мэтью переложил завернутый в бумагу предмет в левую руку, а правой выразил энергичный протест прямо в зубы Нэку. Звук был такой, будто веслом ударили жирную треску. Нэк пошатнулся, глаза у него полезли на лоб, дубинка рассекла воздух там, где только что стоял Мэтью.
Секунды три ошеломленный Нэк стоял неподвижно. Потом оскалился, как разъяренный зверь – скорее всего взбесившаяся водяная крыса – и бросился снова, занося дубинку. Мэтью стоял твердо. Ему очень хорошо вспомнилось, что говорил Хадсон Грейтхауз на первом уроке фехтования: «Ты должен перехватить инициативу у своего противника». Мэтью решил, что к кулачной драке это тоже применимо, как и к бою на рапирах. Шагнув назад, он блокировал удар левым предплечьем, а правый кулак направил прямо в нос Нэка. Что‑то влажно хлюпнуло, констебль отлетел назад, чуть ли не скользя на каблуках. Он кашлял, фыркал, капли крови летели из обеих ноздрей. Потом прикрыл разбитую морду ладонью, и из глаз у него показались слезы.
Мэтью занес кулак для очередного приветствия и спросил:
– Хотите еще, сэр?
Нэк что‑то жалобно промямлил. Мэтью ждал следующего нападения – это уже было бы третье за один вечер. Но Нэк опустил голову, повернулся, быстро зашагал туда, откуда пришел, и свернул влево на Кинг‑стрит, унося с собой свет фонаря.
Скатертью дорога!
Мэтью чуть не выкрикнул это ему вслед, но без света у него храбрости поубавилось. Он не знал, не побежит ли Нэк звать еще какого‑нибудь констебля на помощь, да и не очень этим интересовался. Подобрав свой узел, он оглянулся, проверяя, что больше никто не будет хватать его за горло сгибом железной руки, и пошел быстрым шагом в сторону дома Григсби.
Никогда раньше Мэтью так не был рад свету – пусть даже из пробитых гвоздями дыр в жестяном фонаре, поставленном возле двери сарая. Шнур с ключом болтался на дверной ручке, как и было обещано. Мэтью отпер дверь, спустился на три ступеньки, светя себе фонарем, и оказался в помещении примерно вдвое меньшем его мансарды. Утоптанный земляной пол был цвета корицы. Стены оштукатурены и выкрашены соответственно в кремовый цвет. Неуютного вида оленья шкура на топчане у стены ожидала своего постояльца. Ну, все лучше, чем земляной пол… хотя как сказать? Впрочем, надо отдать должное гостеприимству Григсби: в каморке стоял круглый столик, а на нем – миска с водой, несколько спичек и огниво. На полу рядом с топчаном – ночной горшок.
Мэтью предстояло делить это помещение со штабелем деревянных ящиков, несколькими ведрами, различными деталями пресса, лопатой, топором и прочими инструментами, а также с какими‑то неизвестными предметами, обернутыми парусиной. Поскольку здесь пол был низко, а под самой крышей находились отдушины для вентиляции, в помещении стояла приятная прохлада. В общем, переночевать можно. Единственная проблема, как вскоре сообразил Мэтью, что с внутренней стороны двери нет засова. Сама она не откроется, но и запереть ее нечем. Значит, надо будет придумать, чем ее зажать.
Мэтью занялся предметом, который столь грубо был ему вручен. Сняв восковую печать и развернув обертку, он увидел черный блокнотик с орнаментом золотых листьев на обложке, и сердце взбрыкнуло так, что позавидовал бы и Брут. Никогда раньше он не видел этот узор так близко – квадрат из завитков, слишком элегантный для своего владельца.
Пропавший блокнот Эбена Осли. У него в руках. Полученный от… от кого?
От Маскера?!
Мэтью сел на топчан, подвинул стол поближе и поставил на него фонарь, открыв крышку, чтобы было больше света.
«У меня для тебя кое‑что есть», – шепнул тогда заглушённый тканью голос.
Этого не может быть, подумал Мэтью. Но это так. Непонятно по какой причине Маскер взял блокнот с тела Осли и по причине не более понятной вернул его – схватив Мэтью за горло. Но не перерезав горло – почему?
«Я отметил страницу. Обрати внимание».
Мэтью увидел загнутую страницу в последней трети блокнота. Открыл на этом месте, заметил коричневое пятно наверху, склеившее несколько страниц, потому что остались следы лезвия, которым их разделили. Поднес загнутую страницу к свету и увидел странный список, начерченный кудрявым почерком Осли свинцовым карандашом.

После этой страницы шло несколько пустых. Мэтью вернулся к первой странице, прочел то, что явно указывало на расстройство ума Осли. Он не ошибся, предположив, что директор школы пристрастился к писанию в блокноте, как к игре, потому что записывал суммы, уплаченные за еду и питье для своих питомцев, суммы пожертвований от благотворителей и церквей, заметки о погоде, списки – естественно – выигрышей и проигрышей в тавернах, замечания о стиле игры своих партнеров, и даже что ел на завтрак и на ужин и насколько легко облегчал свой кишечник. Сочетание бухгалтерской книги и личного дневника. Несколько раз Мэтью находил на страницах свое имя: «Сволочь Корбетт снова за мной следит, лопни его глаза» и «Опять Корбетт. Надо что‑то делать». Темные пятна на страницах – это могла быть и кровь Осли, и разлитое вино в бурные ночи за игорными столами.
Мэтью вернулся к загнутой странице и еще раз прочел список имен и цифр.
«Эбен Осли про…» – сказал Маскер.
– Про «что» Эбен Осли? – спросил Мэтью у стоящего на столе фонаря.
Хотя ему хотелось тщательно изучить блокнот от начала и до конца, усталость одолевала. И он совершенно не понимал, зачем Маскер отдал ему блокнот. Да еще и страницу отметил. И не перерезал ему горло. Разве Маскер занимался не убийствами?
«Да, убийствами, – подумал он. – Но ради какой‑то цели. И для его целей не нужно меня убивать. А нужно для его целей, чтобы я понял ту загнутую страницу. Бог ты мой, – вдруг понял Мэтью, – Маскер хочет, чтобы я ему помог?
Помог – что сделать?»
Но больше сегодня он не мог об этом думать, закрыл блокнот и положил его на стол. Потом встал, поставил фонарь на первую ступеньку, где открывшаяся дверь его бы сбила, предупредив Мэтью звоном. Свечку он решил не гасить – пусть догорит сама.
Он разулся, растянулся на оленьей шкуре и быстро погрузился в сон. Но последним образом в мозгу был не подкрадывающийся Маскер, не безмолвная Королева Бедлама, не преподобный Уэйд, рыдающий на кафедре, ничего из того, что могло было бы быть. Он увидел лицо Берри Григсби напротив себя за столом в «Рыси», золотистое и веснушчатое в свете фонаря, глаза ее смотрели прямо на него, и голос вызывающе спрашивал: «Отчего бы это мне прятаться?»

Глава двадцать девятая

Утро было жуткое, потому что Мэтью, проснувшись, в первый момент не мог вспомнить, то ли события вчерашнего дня действительно случились, то ли это был мерзкий сон. Проснулся он на полу, на оленьей шкуре, в тусклом сумраке, освещенном отдушинами под потолком, с блокнотом Эбена Осли на столе. Все тело ныло после грубой хватки Маскера, воспоминания о разрушении гончарной все еще плясали в мозгу. Мэтью снова крепко зажмурился ненадолго и замер лежа, будто отключаясь от жизни, пока не наберет сил снова ее воспринимать.
Ох, как же спина затекла! Он встал, недоумевая, как индейцы могут так спать.
Первым делом надо было зажечь спичку и засветить фонарь. Свеча догорела почти дотла, но огарочек остался, и огрызок фитиля все‑таки зажегся. Мэтью сейчас чувствовал себя именно таким огрызком фитиля. Потом в этом жалком освещении он взялся за блокнот – удостовериться, что ему не померещилось. Снова перелистнул к загнутой странице, поднес ее ближе к свету и стал рассматривать нацарапанные карандашом имена и цифры.
Он предположил, что это имена воспитанников. «Ту» рядом с именем «Джейкоб» означало, что это второй Джейкоб в группе, но фамилия его неизвестна – как у Джона Файва. Строки цифр представляли собой загадку. И еще были обозначения «Отсев» и «Чепел», а рядом с ними что‑то вроде дат. Пятое мая, двадцатое и двадцать девятое июня. В последней строке не было ни обозначений, ни даты. Мэтью посмотрел на слово «Отсев».
«Отсев»? Интересно.
Потом его внимание привлекло слово «Чепел». Да, часовня в приюте есть – тесная комнатка, где стоят несколько скамеек. Во времена Мэтью иногда заходил пастор удостовериться, что воспитанники следуют праведному пути. А без этого часовня была бы просто обычной холодной спальней.
От последнего слова что‑то тревожно шевельнулось в нем. Список недавних «наказаний» Осли? И этот негодяй должен был свои мерзости творить именно в часовне, будто не было других мест?
Но в этот контекст не вписывалось обозначение «отсев». Если это действительно так, то отсеян при отборе для какой цели? И кем? И почему при последней фамилии никаких обозначений?
Он подумал, что надо определить время ведения блокнота. Вероятно, заполнив один блокнот. Осли тут же переходил к следующему. И этот может быть и пятым, и пятнадцатым. Если исходить из дат в списке, этот конкретный том деяний и подвигов Осли был начат где‑то на второй неделе мая.
Снова затрещал фитиль, и Мэтью подумал, что пора вернуться в мир. Желудок также решил подать голос и напомнить, что неплохо бы и позавтракать. Посмотрев на часы, Мэтью был потрясен, увидев, что уже почти восемь. Наверное, он устал куда сильнее, чем сам думал, потому что обычно просыпался в шесть. Мэтью плеснул себе в лицо воды из миски – ни мыла, ни полотенца не было. После завтрака он решил зайти в парикмахерскую побриться и вымыться, потому что поры у него были забиты и песком дороги, и прахом разрушения.
Потом он взял чистую – относительно – голубую рубашку из сумки, надел ее вместе с парой чистых чулок. Две пары панталон в сумке были не чище тех, в которых он сегодня спал, так что менять не имело смысла. Мэтью положил блокнот Осли в сумку под панталоны, а сумку задвинул под топчан. Вышел на утреннее солнце, которое его ослепило: в голландской молочной было темнее, чем ему казалось. Наверное, так оно и задумано. Мэтью запер дверь и пошел.
Мармадьюк Григсби открыл ему дверь, пригласил войти, и вскоре Мэтью сидел за столом на кухне у Григсби, а печатник резал солонину и разбивал два яйца в сковородку на очаге. Чашка крепкого черного чая стерла с мозгов Мэтью остатки паутины.
Он приступил к завтраку – восхитительному, – выпил кружку яблочного сидра и только потом спросил:
– Я так понимаю, Берри еще не проснулась?
– Не проснулась? Да она вообще, кажется, не спит. Чуть ли не до восхода встала и унеслась.
– Правда? И куда так рано?
– На Квин‑стрит. Как она сама сказала, искать утренний свет.
Мэтью застыл с полупрожеванным куском солонины во рту:
– Искать утренний свет? С какой целью?
– Увлечение у нее такое, – ответил Григсби, наливая чаю и себе. – Я тебе не рассказывал? Что она хочет стать художницей? То есть она и так художница, но она надеется на этом денег заработать. – Григсби сел за стол напротив. – Как тебе завтрак?
– Спасибо, и за приют тебе спасибо. – Мэтью доел мясо и спросил: – Художницей? Я думал, она собирается быть учительницей.
– Собирается. Директор школы Браун будет с ней беседовать на следующей неделе насчет работы. Но Берри с самого детства интересуется мелками, красками и прочим рисованием. Однажды, помню, ее здорово отшлепали за то, что пальцами раскрасила комнатную собачку.
– Почему‑то меня это не удивляет.
Григсби улыбнулся в ответ на его тон, потом посерьезнел и спросил:
– А тебе на работу разве не надо? Я понимаю, что сегодня это может быть трудно, но хотя бы магистрату Пауэрсу ты должен об этом сказать.
– Я уволен, – ответил Мэтью и тут же пожалел, потому что глаза у печатника стали острыми, и он подался вперед:
– Что случилось? Пауэрса сняли с должности?
– Нет. Я мог бы еще сказать тебе, что магистрат уезжает из Нью‑Йорка. Он получил предложение лучшей работы в колонии Каролина. У своего брата, на табачной плантации лорда Кента. – У Григсби за стеклами очков заискрились глаза – материальчик для следующего выпуска «Уховертки». – А теперь послушай, Марми. Эта информация не для печати – серьезно говорю. – Если экземпляр «Уховертки» проник в Уэстервикскую больницу, точно так же он может попасть к профессору Феллу. – Если я говорю, что информация конфиденциальна, значит, она конфиденциальна.
– А почему тогда она конфиденциальна? – Григсби не сводил с Мэтью внимательных глаз. Рассеянным движением печатник потянулся к тарелке с грецкими орехами, взял один. – Это же просто переезд и смена работы? Или что‑то другое?
– Конфиденциальна – и все. Надеюсь, что ты воздержишься от ее публикации.
– «Воздержишься», – скривился Григсби. – Неприятное слово, знаешь ли. Особенно для человека моей профессии. – Рука с орехом взлетела ко лбу, раздался звук, похожий на выстрел, и абсолютно невредимый Григсби извлек ядро из разбитой скорлупы. – Ты знаешь, Маскер ни одного убийства не совершил после выхода указа, и мне приходится доставать новости где придется. Сообщать о фактах – мой долг, и обязанность «воздерживаться» бывает затруднительной. – Он перестал жевать орех, шумно запил его чаем и поглядел на Мэтью поверх чашки. – Честно, что ты думаешь о Берри?
– Ничего не думаю.
– Наверняка что‑то думаешь. – Он выбрал еще один орех. – Она ведь тебя вчера вечером разозлила малость?
Мэтью пожал плечами.
– Разозлила, – кивнул Григсби. – Это она умеет – выкладывает сразу, что у нее на уме. И этот бред насчет дурного глаза – даже не знаю, сама она себе верит или нет.
Хррясь! – лопнула скорлупа ореха.
– Насчет чего? – Мэтью принялся доедать яичницу. Как старик это делает? И даже следа на лбу не остается. Будто череп чугунный, а кожа дубленая.
– Насчет создания темной тучи, чтобы под ней спрятаться. Я думаю, дело в том, что ей нравится быть свободной, и свободу эту она не хочет отдавать никому. В частности, мужу, хотя она уже была близко к алтарю с тем молодым человеком, который покрылся нарывами. И я думаю, она не хочет страдать. Ведь это же может послужить причиной создания черной тучи?
– Может, – согласился Мэтью.
– Ты знаешь, – сказал Григсби, не переставая жевать, – у тебя очень противная манера притворяться, что ты не слушаешь, а на самом деле ни единого слова не пропускать. Это просто бесит.
– Правда? Извини, если так.
– Так вот, я не хочу, чтобы она страдала, – продолжал Григсби. – Ты понимаешь, о чем я. Берри не очень интересуется одеждой и тем, что модно и что нет, ей плевать на последние выдумки французских куаферов и новые танцы, которые полностью занимают ум почти всех девчонок ее возраста в этом городе.
– По крайней мере незамужних, – согласился Мэтью.
– Да, и это поднимает еще один вопрос. – Третий орех был взят из тарелки, расколот об лоб и съеден. – Здешним молодым людям нельзя верить. У тебя бы волосы на голове встали дыбом, расскажи я тебе кое‑что из того, что устраивают субботними вечерами молодые джентльмены с девчонками!
– А слышал ты это от вдовы Шервин, я полагаю?
– От нее и от других тоже. Эти молодые люди – как голодные волки, готовые разорвать и сожрать любой кусок невинности, что попадется им на глаза. Что‑то такое тут, наверное, в местной воде.
– Слова заботливого деда. – Мэтью отсалютовал ему чашкой.
Григсби оперся спиной на спинку стула, сдвинул очки на лоб и потер переносицу.
– Я‑то… Знаешь, когда я снова увидел Берри… я просто вернулся назад. Она так напоминает мне Дебору: эти рыжие волосы, свежее лицо, эта цветущая молодость. Да и я в молодости не был такой смешной и уродливый, даже хорошенькие девушки на меня внимания обращали. Ну, и печатня моего отца отлично процветала и мы жили в хорошем доме – это тоже во вред не было. Но я тогда не был таким вот сухопутным крабом, как ты видишь, Мэтью, далеко нет. Знаешь, говорят, что у человека уши, нос и ноги растут всю жизнь. В моем случае очень даже верно. К сожалению только, другие части тела становятся меньше. Да не смотри ты на меня так!
– Я не смотрю, – сказал Мэтью.
– Штука вот в чем. – Григсби надел очки на нос, на секунду зажмурился и посмотрел на гостя прямо. – Я бы хотел, чтобы ты в эту молочную на время переехал и мог присматривать за Берри. Держать ее подальше от греха и тех молодых гадов, что я говорил. Ты же знаешь этих юнцов с Голден‑хилл, что шляются по тавернам и заканчивают вечер на подушках у Полли Блоссом.
– Знаю, – сказал Мэтью, хотя для него это было новостью.
– Мне за ней не угнаться. И она не захочет, чтобы я таскался за ней. Так что я подумал, что ты мог бы ее познакомить с кем‑нибудь из ее сверстников. Вымостить, так сказать, ей путь.
Мэтью ответил не сразу, потому что постигал эту фразу – «Я бы хотел, чтобы ты в эту молочную на время переехал».
– Если ты еще не заметил, – сказал он наконец, – я не в самом центре общественной жизни. И пока еще я не слышал, чтобы клерков приглашали вступать в «Молодые нью‑йоркцы», в «Светский лоск» или «Кавалеры». – Он назвал три общественных клуба, где круглый год устраивались танцы и вечеринки. – Я не любитель шумных сборищ и так называемого веселья.
– Я знаю. Ты человек серьезный и ответственный, и вот почему я тебя прошу быть для Берри примером.
– Ты хотел сказать «сторожем».
– Вы могли бы кое‑чему другу у друга научиться, – предложил Григсби, шевельнув бровью. – Она – быть более ответственной, а ты более… оживленным.
– Переехать в молочную? – Мэтью решил выгрести к берегу потверже. – Это же каземат!
– Прохладный и уютный летний дом – лучше так сказать.
– Обычно в летних домах есть полы и хотя бы одно окно. А тут даже задвижки на двери нет с внутренней стороны. Меня могут во сне зарезать.
– Задвижка не проблема. Я в момент ее поставлю. – Мэтью молчал, и Григсби продолжил уговоры: – Ты можешь там жить бесплатно сколько захочешь. Есть можешь здесь, если тебя устраивает. И иногда будешь мне помогать печатать, шиллинг‑другой заработаешь.
– Работа у меня и так есть. Надеюсь, она станет моей профессией. – Григсби навострил уши. – Ты же видел объявление, что я тебе приносил? Агентство «Герральд»? Меня туда приняли.
– Радостная новость, но чем они занимаются?
Несколько минут подряд Мэтью описывал печатнику свою встречу с Кэтрин Герральд и назначение агентства.
– Она считает, что я могу быть полезен, и я жду с нетерпением начала работы. Я так понимаю, что она и ее помощник, мистер Грейтхауз, вот‑вот снимут помещение под контору.
– Решение проблем? – Григсби пожал плечами. – Думаю, это пойдет. Особенно если агентство будет нанято Сити‑холлом для раскрытия уголовных преступлений. Не знаю, правда, что скажут на это Байнс или Лиллехорн, но это открывало бы возможности. – Он метнул проницательный взгляд на Мэтью: – Ага! Ты работаешь над поисками Маскера, да? Город уже передал эту задачу?
– Нет. Я работаю над поисками Маскера для миссис Деверик. На основе частной договоренности. В данный момент я жду ее ответа на несколько вопросов, которые послал ей в письме. А в агентстве сейчас другие дела. – Он не решился упомянуть Королеву Бедлама, потому что решил оставить это дело исключительно для себя. Имя профессора Фелла он также не стал называть. – Так что, как видишь, у меня есть будущее. То есть работа, – быстро поправился он.
– Никогда в этом не сомневался. – Григсби допил чай и только тогда заговорил снова: – Я все равно хотел бы, чтобы ты переехал в молочную и присмотрел за… то есть составил бы компанию Берри. Если захочешь как‑то переоборудовать этот сарай поудобнее – я к твоим услугам. У меня есть кое‑какие деньги, их можно на это пустить.
– Я ценю твою щедрость, но надеюсь снять себе где‑нибудь комнату. Хотя не против буду помочь тебе печатать, когда время позволит.
– Очень с твой стороны великодушно, очень. – Григсби уставился на сучок в столешнице. – Но знаешь, Мэтью, очень мне трудно будет воздержаться  от обнародования некоторых сведений о магистрате Пауэрсе, если ты… ну, скажем… не будешь жить в моем доме.
У Мэтью отвисла челюсть.
– Скажи мне, – попросил он. – Скажи, что мне почудилось, будто ты до этого опустился.
– До чего?
– Сам знаешь! Марми, я не могу  ходить нянькой за твоей внучкой! И спорить могу, она тебе вышибет мозги сковородкой, если только узнает, что ты такое предлагал!
«Толку‑то от той сковородки», – подумал он.
– Значит, она не должна знать ради моих мозгов.
– Ей нужно найти свой путь! И моя помощь ей не нужна! Как по‑моему, она отлично может о себе позаботиться, есть там дурной глаз или нет.
– Возможно. Но я не прошу тебя быть при ней нянькой или следить за каждым ее шагом. Я просто прошу тебя немножко ее вывести. Познакомить с людьми. Сводить пару раз поужинать. Послушай, прежде чем что‑либо решать, ты можешь просто с ней поговорить? Попытаться узнать ее чуть лучше? Мне не хочется думать, что вы оба встали сразу не в ту позицию. – Он глянул в нахмуренное лицо Мэтью. – Ты очень близкий мне человек, а второй такой – она. Пойди просто поговори с ней. Можешь ты это сделать для старого сумасшедшего деда?
– Сумасшедшего – это точно. – Мэтью глубоко вздохнул, шумно и долго выдохнул. В конце концов, поговорить  с этой девицей он вполне может. Ничего Григсби про магистрата Пауэрса не напечатает, это он блефует. Или нет? Он встал и отодвинул стул. – Куда она пошла, ты сказал?
– По Квин‑стрит вверх. Ищет…
– Помню, место, где поймать солнечный свет. – Он направился к двери и обернулся: – Марми, если она мне откусит голову, я не буду с ней больше иметь дела. Договорились?
Печатник посмотрел на него поверх очков:
– Я прямо сейчас иду к слесарю заказать задвижку. Договорились?
Мэтью вышел из дома, чтобы не говорить слов, которые джентльмену произносить не полагается. Поскольку ему предстояло идти, он решил занести грязные вещи вдове Шервин, а потому заглянул в молочную – тут на самом деле теснее, чем показалось ему ночью? – и вытащил сумку из‑под топчана. Вот с блокнотом непонятно, что делать. Оставлять его валяться на столе не хотелось, раз сегодня придет слесарь, таскать по городу – тоже не слишком удачное решение. Приподняв край парусинового покрывала, Мэтью обнаружил под ним – откуда только она тут взялась? – мешковинную мишень для стрельбы из лука, довольно сильно издырявленную. Из прорех выпирала сенная набивка. Мэтью расширил одну пробоину побольше, просунул туда блокнот и опустил парусину на место. Тут он заметил в углу одну вещь, стоящую рядом с топором и лопатой: рапира с рукоятью вроде бы из слоновой кости. Без ножен, на лезвии пятна ржавчины. Мэтью стало интересно, как сюда попали клинок и мишень, но времени размышлять не было. Волоча сумку, он вышел из молочной и запер за собой дверь.
Лишь затратив двадцать минут и прошагав целую милю, он увидел Берри Григсби. Она шла на север по Квин‑стрит, миновав людную суету доков и причалов, пока не отыскала пирс по своему вкусу. Он был затенен нависшими кронами, река омывала валуны величиной с дом, помещенные здесь рукой Господа. Берри сидела футах в пятидесяти от берега у самого конца причала, в соломенной шляпке, и на коленях держала лист бумаги для рисунков. Одета она была в платье, сшитое будто из лоскутов кричащих – вырвиглаз – маскарадных костюмов, абрикосовых, ярко‑синих, голубых, лимонно‑желтых. То ли девушка, то ли тарелка с фруктами.
Прикусив губу, Мэтью окликнул ее:
– Доброе утро!
Берри оглянулась, помахала рукой и продолжила рисовать, не отвлекаясь от вида зеленых холмистых пастбищ Бруклина на том берегу. Чайки пикировали к воде и взмывали вверх, следуя за белым парусом уходящего на юг пакетбота.
– Можно подойти? – крикнул Мэтью.
– Если хотите, – ответила она, не отрываясь от своего творчества.
Мэтью подумал, что дело безнадежное, но все же пошел по пирсу. С первых же трех шагов он понял, что Берри выбрала тот причал, где еще первый охотник свежевал бобра в Новом Амстердаме. На пирсе оставили вмятины носы тех лодок, которых давно уже нет на свете, и щели зияли между обгрызенными временем досками настила. Мэтью остановился, понимая, что один неверный шаг по изъеденному древоточцами причалу – и он совместит ванну со стиркой одежды. Тут он почувствовал на себе взгляд Берри и понял, что должен пройти этот путь. Тем более она его прошла ведь? Но какого черта она из всех возможных мест выбрала этот развалившийся пирс?
Он продолжал идти. Каждый треск или скрип заставлял вздрагивать. В одном месте попалась дыра размером с наковальню. Увидев под собой темную воду, Мэтью чуть не повернул назад, но он уже прошел более полпути до сидящей по‑турецки девушки и чувствовал почему‑то, что пройти этот путь – дело чести. Или смелости. Как бы там ни было, он осторожно обошел дыру по рассыпающимся доскам и двинулся вперед – осторожными, рассчитанными шагами.
Когда он дошел до Берри, то, наверное, не сдержал вздоха облегчения, потому что она изогнула шею, глядя на него из‑под соломенной шляпки. Мелькнула проказливая улыбка.
– Правда чудесная погода для прогулок, мистер Корбетт?
– Просто воодушевляющая.
Мэтью чувствовал некоторую сырость под мышками. Девушка снова стала рисовать, и Мэтью увидел, что на бумаге получается очень приятный холмистый пейзаж пастбища. Рядом с Берри стояла коробочка, где лежали мелки разных оттенков.
– Кажется, я его все‑таки еще не поймала, – сказала Берри.
– Кого не поймали?
– Дух этого места, – ответила она. – Всю эту энергию.
– Энергию?
– Силу природы. Вот, посмотрите на законченный.
Она подняла рисунок, показывая тот, что лежал под ним, и Мэтью показалось, что у него сейчас глаза заболят. На этот рисунок, в тот же пейзаж, что рисовала она сейчас, вторглись ярко‑изумрудная зелень, светлая травяная зелень, полосы желтого и пятна оранжевого и красного огня. Это больше походило не на пасторальный пейзаж, а на изображение кузнечного горна изнутри. Это акт войны против Матери‑Природы, подумал Мэтью и посмотрел на ту сторону реки – проверяя, что ничего там такого нету. И конечно же, не было. Мэтью не удержался от мысли: что бы добрый богобоязненный и ведьмобоязненный народ Фаунт‑Ройяла подумал о такой картине и художнице, которая ее создала? Слава Богу, дурной художественный вкус не является признаком одержимости демоном, или Берри тут же повесили бы за ее синие чулки. «Я бы никому не стал это показывать», – чуть было не сказал он, но успел так прикусить язык, что чуть кровь не выступила.
– Это только набросок, конечно, – сказала она. – Когда получится правильно, перенесу на холст.
Но совсем промолчать он не мог.
– Вы знаете, я не вижу на том берегу ничего красного или оранжевого. Только зеленое… а, это было на восходе солнца?
Она опустила неоконченный рисунок, закрыв предыдущий, будто давая понять, что у Мэтью ума недостаточно, чтобы на него смотреть, и продолжала рисовать.
– Я не пытаюсь изобразить то, что есть, мистер Корбетт, – сказала девушка. – Я пытаюсь передать суть этого места. Вы не видите ни красного, ни оранжевого – то есть моей интерпретации творящего огня земли, – потому что смотрите только на пастбище.
– Ну да, – согласился он. – Это я и вижу перед собой – пастбище. Я что‑то упускаю?
– Только ту стихию, которая работает в глубине под ним. Выплеск жизни и огня из сердца земли. Ну, почти как… скажем, огонь в кухонной плите. Или же…
– Кузнечный горн?
– О! – улыбнулась ему Берри. – Вот теперь до вас дошло.
Мэтью подумал, что не следовало бы ей говорить такие слова, как «сердце земли», если она не хочет уехать из города прямо в Бедлам, причем в смоле и в перьях. Но высказать эту мысль вслух помешали приличия.
– Я так понимаю, это современный стиль в живописи? Прямо из Лондона? – спросил он.
– О Боже, нет! Там на холстах сейчас сплошная серость и мрачность. Можно подумать, художники промывают кисти слезами. А портреты? Ну почему все хотят на портретах выглядеть тугожопыми кретинами?
Мэтью надо было собраться с мыслями после этой вспышки.
– Ну, – предположил он, – быть может, потому что они и есть тугожопые кретины?
Берри глянула на него, и на этот раз позволила солнцу коснуться собственного лица. Синие глаза, ясные как алмазы и – возможно – столь же режущие, несколько секунд с неподдельным интересом оценивали собеседника. Потом она опустила голову, и снова заработал карандаш.
Мэтью прокашлялся перед тем, как спросить:
– А могу я узнать, почему вы выбрали именно этот пирс? Мне показалось, что может в любой момент рухнуть.
– Может, – согласилась она. – И потому я не думала, что у кого‑нибудь хватит дури прийти сюда и мне помешать.
– Извините, что помешал, – слегка поклонился Мэтью. – Оставляю вас вашей печи.
Он повернулся и собрался повторить свой опасный путь по шатким доскам в обратную сторону, и тут Берри сказала очень спокойно и обыденно:
– Я знаю, о чем вас просил мой дедушка. Да‑да, он знает, что я знаю, но не прислушивается к моей… скажем, интуиции. Он хочет, чтобы вы за мной надзирали, да? Охраняли меня от бед?
– Не совсем так.
– А как совсем?
Берри отложила карандаш и полностью переключила внимание на Мэтью.
– Он попросил немного вас поопекать. Помочь вписаться в местное общество. – Ее хитрая улыбка начинала его раздражать. – Пусть Нью‑Йорк не Лондон, но свои под водные камни есть и здесь. Ваш дед просто хочет, чтобы вы на них не наткнулись.
– Понимаю. – Она кивнула и наклонила голову в сторону, солнце блеснуло на рыжих локонах, упавших на плечо. – Вам следует знать, мистер Корбетт, что вас подставляют. Еще до моего отъезда из Англии отцу пришло письмо от деда, чтобы он не беспокоился, потому что дед дал клятву найти мне мужа. Вот вы, сэр, очень похоже, и есть кандидат в женихи.
Мэтью широко улыбнулся в ответ на эту чушь, но лицо Берри осталось абсолютно серьезно, Мэтью тоже перестал улыбаться.
– Но это же смешно!
– Рада, что мы придерживаемся по этому поводу единого мнения.
– Я вообще не собираюсь жениться на ком бы то ни было в ближайшее время!
– А я до того, как выйти замуж, хочу зарабатывать себе на жизнь искусством.
«Нищая старая дева до конца жизни», – подумал Мэтью.
– Но ведь ваша профессия учительницы для вас тоже важна?
– Разумеется. Я считаю себя хорошей учительницей, и я люблю детей. Но меня призывает искусство.
«Полуночным воплем голодного кота», – сказал про себя Мэтью, но внешне даже не изменился в лице.
– Обещаю вам, что сегодня же поговорю с вашим дедом начистоту. Он меня все обхаживал, чтобы я поселился в молочной, и теперь понятно зачем.
Берри встала – при ее росте ее глаза оказались почти вровень с его.
– Не надо так спешить, мистер Корбетт, – сказала она шелковым голосом. – Если дедушка поставит только на вас, он не будет подсовывать мне целую череду надоедливых дебилов, у которых представление о счастливом будущем – мягкое кресло да услужливая горничная. Так что если вы ему подыграете, то сделаете мне одолжение.
– Правда? И что я от этого получу? Темницу с земляным полом?
– Я же не говорю, что вам придется меня – как это вы сказали, опекать, – какое‑то долгое время. Где‑нибудь с месяц, этого должно хватить, чтобы я сумела втемяшить… – Она осеклась и нашла более точное выражение: – Внушить дедушке, насколько важна для меня свобода. И тот факт, что я сама себе найду молодого человека, когда сочту нужным.
– Месяц? – От одного этого слова у Мэтью стало противно во рту. – С тем же успехом я бы его провел в тюрьме. Там хотя бы окна есть в камерах.
– Ну хотя бы подумайте над моей просьбой. Подумаете? Я буду у вас в долгу.
Мэтью даже секунды не желал бы об этом думать, но тут был некоторый интересный момент: если он согласится остаться в молочной и хотя бы притвориться опекуном или сторожем – или кем там еще Григсби придумал – для Берри, то сведения о магистрате Пауэрсе в ближайшей «Уховертке» не появятся. Месяц? Месяц он выдержит.
Наверное.
– Подумаю, – согласился он.
– Вот и спасибо. А я, кажется, на сегодняшнее утро уже закончила. – Берри присела и стала складывать мелки. – Можно мне вернуться с вами?
Она явно стала теплее к нему относиться теперь, когда вопрос о нью‑йоркском женихе был урегулирован.
– Я до самого дома Григсби сейчас не иду, но пойдемте, пока по дороге.
Он метнул опасливый взгляд на пятьдесят футов сгнившего настила и понадеялся, что дурной глаз Берри не утопит их обоих.
Они прошли опасный участок, хотя Мэтью пару раз не сомневался, что следующий шаг увлечет его в реку. Когда они ступили на твердую землю, Берри засмеялась, будто то, что для Мэтью было испытанием, для нее оказалось приключением. У него возникало впечатление, что беда ее – не дурной глаз, не невезение, а неудачный выбор. Но смех у нее был приятный.
Шагая с ним по Квин‑стрит, Берри спросила, был ли он в Лондоне, он ответил, что нет, к сожалению, но надеется как‑нибудь побывать. Какое‑то время она занимала его описанием различных видов и улиц Лондона, которые глаза художницы хорошо запомнили, настолько они были богато убраны. Ему показалось интересным, что Берри описала несколько книжных лавок, где ей пришлось побывать, и одного книгопродавца, который подавал прямо у себя в магазине кофе и шоколад. Она рассказывала так, что Мэтью буквально сам почувствовал запах книжных страниц и аромат черного кофе, плывущий дождливым лондонским днем.
Уже недалеко от дома Григсби, когда Берри говорила о великом городе, а Мэтью слушал и будто шел рядом с ней по лондонским мостовым, сзади послышался топот лошадиных копыт и позвякивание бляшек на вожжах. Заливался высокий колокольчик, и Мэтью с Берри отступили в сторону, пропуская пароконный экипаж. Он замедлил ход, и Мэтью увидел за спиной кучера Джоплина Полларда и миссис Деверик. Поллард был оживлен, одет в бежевый сюртук, жилет и треуголку. Вдова сидела в черном платье и черной шляпе, с бледным лицом под белой пудрой. Кожаный верх кареты прикрывал пассажиров от солнца.
– А, Корбетт! – приветствовал его адвокат. – Мы с миссис Деверик как раз ехали к печатнику, хотели найти вас.
– Да?
– Заезжали к дому Стокли. Он нам сказал, что вы ушли вместе с Григсби после этого страшного несчастья. Да, мало что осталось от гончарной. А с вами это кто?
– Это мисс Берил… Берри Григсби. Внучка Мармадьюка. Берри, это мистер Джоплин Поллард и… вдова Деверик.
– Очень, очень приятно. – Поллард поднес палец к полям треуголки, Берри в ответ наклонила голову. Дама в черном оглядела ее одежду и прищурилась, разглядывая девушку, как разглядывал бы человек ящерицу странной расцветки. – Могли бы мы похитить у вас мистера Корбетта для небольшого разговора? – Не ожидая ответа Берри, Поллард отщелкнул дверцу кареты. – Залезайте, Корбетт.
– Если вы едете в ту сторону, – начал Мэтью, – может быть, вы могли бы подвезти мисс Григсби до дома? Это же…
– Разговор будет личный, – перебила его миссис Деверик, глядя прямо перед собой.
Мэтью почувствовал, как у него загорелись щеки, но когда он глянул на Берри, та просто пожала плечами и, улыбнувшись, чуть показала щель в передних зубах.
– Нормально, Мэтью. Я бы предпочла пройтись. Ты к ленчу придешь?
– У меня кое‑какие дела, но я появлюсь позже.
– Отлично, я уверена, дедушка не будет возражать. Всего доброго, сэр, – сказал она Полларду и обернулась к миссис Деверик: – Всего доброго, вдова.
И Берри пошла по портовой улице, неся саквояж и альбом для рисования.
– Давайте побыстрее! – поторопил Мэтью Поллард. – У нас еще дела есть.

Глава тридцатая

Когда Мэтью сел напротив своих спутников, поставив у ног сумку с вещами, а лошади зацокали копытами на юг вдоль гавани, миссис Деверик посмотрела на него пристально и спросила:
– Вы дали обет не бриться, молодой человек?
– Простите мне эту щетину. Одно из моих сегодняшних дел – зайти к мистеру Рейноду.
– Я слышал, он свое дело знает, – сказал Поллард. – Хотя я бы не подпустил раба с бритвой даже близко к себе.
– Мистер Рейнод – свободный человек, – напомнил ему Мэтью. – Уже пять лет свободный, насколько я понимаю.
– Значит, вы смелее меня. Я бы боялся, что где‑то посреди бритья он забудет, что живет в цивилизации, и снова станет дикарем. Я выражаю вам свое – и миссис Деверик – сочувствие по поводу постигшей вас неприятности. Где вы сейчас живете?
– В молочной у Григсби. – Краем глаза он заметил, как миссис Деверик приложила ко рту руку в черной перчатке. – Временно. Где‑нибудь на месяц.
– В молочной. – В углах губ Полларда мелькнула улыбочка и тут же исчезла. – Я так понимаю, что все молоко в вашем распоряжении?
– Это была молочная. Сейчас там… – Но тут он решил бросить расшаркиваться: – Так какое дело вы хотели обсудить? – Он обернулся к миссис Деверик: – В личном разговоре?
– А, да. – Поллард полез в карман сюртука и вытащил конверт. – Ваши вопросы к миссис Деверик. Она желает ответить на них в моем присутствии.
Мэтью не сводил глаз с вдовы:
– Мадам, вам необходим адвокат, чтобы ответить на несколько простых вопросов?
– Я думаю, так будет лучше, – ответил за нее Поллард. – В конце концов, именно за защиту моих клиентов мне и платят.
– В данном случае от кого защита? От меня?
– Мистер Корбетт, давайте проясним ситуацию, что будет нам всем на благо. Так вот, я бы обязательно присутствовал, если бы миссис Деверик должна была отвечать на подобные вопросы перед главным констеблем Лиллехорном или любым магистратом. Тем более я должен присутствовать, если их задает клерк  – каким бы разумным и многообещающим ни казался он моей клиентке. И еще раз прошу простить меня, миссис Деверик, но я должен повторить свое возражение: все это соглашение – фарс. Что может этот юноша выяснить такого, что опытные профессионалы…
– Возражение выслушано, – перебила миссис Деверик. – Теперь закройте свою винную бочку и сидите тихо. Молчанием вы свой гонорар отработаете не хуже, чем трескотней. – Она взяла у него из руки конверт, а Поллард испустил тихий шипящий звук сквозь зубы. В карих глазах блеснуло и понимание поражения, и презрение. – Я решила ничего не сообщать письменно, – обратилась она к Мэтью, вынимая письмо из конверта. – По совету моего адвоката. Особенно о том, что касается моих мыслей по поводу… – Она запнулась, будто заставляя себя произнести эти имена: – Доктора Джулиуса Годвина и мистера Эбена Осли.
– Хорошо, – согласился Мэтью. – Ничего письменного.
– Я отвечу на ваши вопросы в том порядке, в котором они были заданы. Первый – относительно каких‑либо обсуждений деловых вопросов между мной и мистером Девериком: никаких. Как я уже вам говорила, о делах Пеннфорд не говорил со мной никогда. От меня требовалось вести дом, воспитывать сыновей и вести себя так, как положено жене. Я его о делах никогда не спрашивала: это не моя забота. Вопрос второй: о каких‑либо недавних поездках Пеннфорда, деловых или же развлекательных.
Мэтью слушал, хотя у него было подозрение, что все это ему ничего не даст. Стучали внизу лошадиные копыта, и Мэтью начал думать, как приятно будет сесть в горячую ванну.
– Недавно – я полагаю, вы имели в виду за последние полгода, – продолжала миссис Деверик. – На это тоже будет ответ: никаких. Пеннфорд старался избегать поездок, поскольку имел трудности с пищеварением.
– Нет нужды сообщать подробности, мадам, – подал голос Поллард.
Она бросила на него уничтожающий взгляд:
– Будете выставлять счет за количество слов?
– А в менее недавнее время? Например, в пределах года? – спросил Мэтью.
– Расширяете вопросы? – упрекнул его Поллард.
– В пределах года или около того ответ будет тот же, – сказала вдова. – Никаких.
Мэтью кивнул и почесал зудящий подбородок.
Миссис Деверик положила письмо на колени и разгладила его.
– Третий вопрос, наиболее омерзительный, касается моего отвращения к вашему упоминанию этих двоих людей в связи с моим покойным мужем. Я заявляю категорически и перед лицом Бога Всемогущего, что Пеннфорд не имел никаких дел ни с доктором Годвином, ни с Эбеном Осли. Они недостойны были бы Пеннфорду сапоги чистить. – Она повернулась к Полларду, который собрался было возразить против последней ненужной детали, и ткнула пальцем почти ему в лицо: – Молчите!
Мэтью подождал, пока Поллард снова сел, как обмякшее соломенное чучело, и только потом продолжил разговор:
– Насколько я понимаю, мадам, доктор Годвин пользовался безукоризненной репутацией. Пусть даже он был врачом для дам из заведения Полли Блоссом. В конце концов, какой‑то врач должен был эту работу делать?
– Да, но Джулиус Годвин слишком эту работу любил. Он практически жил там последние годы. Стал жалким пьяницей и почти сумасшедшим, все время проводил с теми, кого вы так великодушно и глупо назвали «дамами». Они демоны в облике женщин, и я молю Бога, чтобы дал мне увидеть до моего последнего вздоха, как Полли Блоссом бросят на судно, словно груду тряпья, и вышлют из этих колоний.
– Держим свои эмоции при себе, – посоветовал Поллард. Она его игнорировала.
– Терпеть не могу слабых мужчин, сэр, – сказала она Мэтью, и лицо ее чуть не перекосилось отвращением. – В те двери слабые мужчины и входят. Вы меня спрашиваете, почему я презираю Джулиуса Годвина – я вам отвечаю. К его услугам были многие достойные – и вполне красивые – вдовы, но он предпочел уйти к этим шлюхам. Пеннфорд мне говорил, что Годвин болен, и вот почему он пьет и тратит свои… свои силы на этих грязных созданий.
– Болен? – Мэтью уже не думал о ванне, мозг его лихорадочно работал, искал. – Вы хотите сказать, душевно?
– Я хочу сказать, что он давным‑давно мог бы жениться, но он сам себя выбросил на помойку. Я вспоминаю, что, когда доктор Годвин сюда приехал, это был отличный уважающий себя врач. Порядочный человек. Приехал из Лондона, чтобы начать все сначала. И все у него было в порядке, пока не убила его собственная слабость.
– Мне казалось, что его убил Маскер, – вставил Мэтью.
– Маскер закончил работу, которую начала слабость Годвина, – был ответ. – Не знаю, может быть, Маскер – маньяк, возмущенный тем, где  доктор Годвин раскладывал свои грязные инструменты.
Мэтью не стал уточнять. Поллард глядел с безразличным видом на корабли, карета приближалась к Большим Докам. Мэтью подумал, что Поллард, быть может, гадает сейчас: известно ли миссис Деверик, что один из ее адвокатов – такой же обожатель шлюх, как покойный Годвин? Похоже, что высший класс собрал у себя все деньги, а низший класс – вроде вдовы Шервин – все знания. Но конечно, если верить Григсби, многие клиенты Полли Блоссом проживают на Голден‑хилл.
Мэтью подался вперед:
– Вы говорили, что доктор Годвин приехал из Лондона начать все сначала. Когда это было?
– Я полагаю, это было… не меньше пятнадцати лет назад. Скорее даже около двадцати.
– А начать сначала – после чего?
– Я точно не знаю. Это фраза, которую сказал Пеннфорд. Но все знали, что жена Годвина умерла от лихорадки, когда они оба были очень молоды. Он об этом рассказывал всему городу. Может быть, отчасти поэтому он превратился в пьяную развалину, но сочувствия у меня к нему нет.
В наступившем молчании Мэтью обдумывал ее последние слова. Поллард вышел из транса:
– Где вас высадить, Корбетт?
– Эбен Осли, – сказал Мэтью. – Что вы о нем можете сказать?
Миссис Деверик презрительно фыркнула – и близко не как леди.
– Вы были воспитанником в этом приюте, как сообщил мне мистер Поллард, и я удивлена, что вы не знаете, какие о нем ходили слухи. Что он был… я вряд ли могу произнести это слово. Он позволял себе вольности  со своими воспитанниками. Разве вы об этом не слышали? Пеннфорд его презирал и говорил, что если бы хоть один из воспитанников вышел против него свидетельствовать о таких мерзостях, он бы сам повесил этого гнусного язычника прямо перед Сити‑холлом.
– Правда? – спросил Мэтью, и это слово будто вертелось у него в голове болезненной юлой.
– Абсолютная. Но это никогда нельзя было доказать. Ходил слух, что Осли напился как свинья в какой‑то таверне и что‑то рассказал об этой… об этой практике кому‑то из своих шлюх. Она передала дальше, и… но я уже сказала, доказано это не было никогда. Но все равно от этого человека меня передергивает. Просто я его не любила, вот и все.
– Но разве можно верить шлюхе? – спросил Поллард, пожав плечами.
– Вы были адвокатом Осли. Как же вы могли представлять одновременно и Пеннфорда Деверика, и Осли?
– А в чем проблема? Обоих клиентов моя фирма унаследовала от Чарльза Лэнда. Я вел юридические и финансовые дела Осли, его нравственность меня не касалась. А если вы хотите посеять раздор между миссис Деверик и мною, вас удивит, насколько она хорошо понимает – как понимал и ее муж, – что юрист – это инструмент для определенных целей. Выносить суждения о ком бы то ни было мне не пристало.
– Хотя теперь, когда Пеннфорда нет, могла бы произойти перемена юридической фирмы, если бы Осли остался в живых, – сказала миссис Деверик. – Инструмент вы или не инструмент.
– Еще один вопрос к вам. – Мэтью продолжал смотреть на Полларда. – Поскольку вы вели финансовые дела Осли. Как это он мог себе позволить столько просаживать за игорными столами?
Рыжевато‑каштановые брови Полларда взметнулись вверх:
– А откуда вы знаете, сколько он проигрывал? Если проигрывал вообще?
– Я много раз видел, как он проигрывает.
– Вот как? И как это получалось? Вы за ним следили? 
– Я… я его просто видел, вот и все. В тавернах.
– Я полагаю, – ответил Поллард, – что иногда он проигрывал, иногда выигрывал. Если подсуммируете, может быть, даже окажется, что он был слегка в плюсе.
– Он был омерзителен.  – Миссис Деверик вложила письмо в конверт. – А Годвин – отвратителен. Это и есть ваши ответы, мистер Корбетт. – Она отдала конверт. – Надеюсь, они окажутся вам полезны.
«Вряд ли», – хотел он сказать, но надо было заняться полученной информацией и просеять ее, как тонкий песок. Мэтью взял конверт и оперся на спинку своего сиденья. Карета покачивалась в ритмичном беге лошадей.
– Мое мнение, если мне позволено будет его высказать, – начал Поллард и остановился, проверяя, что сейчас его не щелкнут по носу, – таково, что этот самый Маскер покинул город. Я думаю, что указ оказал свое действие, как бы ни жаль нам было терять доход от таверн из‑за гнева лорда Корнбери. Я хочу сказать: если бы Маскером был я, зачем бы я стал болтаться на месте преступления?
– Может быть, потому что ваша работа была бы еще не окончена? – спросил Мэтью, бросив на него острый взгляд.
– Моя работа?  И в чем же эта работа могла бы состоять, сэр?
– Не знаю.
– Слышали, мадам? – Голос Полларда звучал почти ликующе. – Ваш сыщик не знает.  Корбетт, я вам дам один бесплатный совет, и отнеситесь к нему внимательно. Вернитесь к вашей роли клерка и бросьте эти смехотворные попытки строить из себя главного констебля. Вам куда лучше подходит…
– Минутку, – перебил Мэтью. – Повторите, пожалуйста?
– Что повторить?
– Вы сказали: «Я вам дам один бесплатный совет, и…»
– Не могу понять, о чем вы сейчас толкуете.
– «Отнеситесь к нему внимательно», – вот что высказали, – произнесла миссис Деверик, с любопытством глядя на Мэтью.
– Да. Вы не могли бы повторить эту фразу, мистер Поллард?
Поллард улыбнулся, нахмурился. Улыбнулся снова:
– Вам голову напекло, Корбетт?
Мэтью пристально смотрел на него. «Я пометил страницу, – сказал вчера голос Маскера, заглушенный тканью. – Отнесись к ней внимательно».
– Просто повторите. Вам не трудно?
– Я уже это сказал, почему я должен повторять? По вашему требованию?
– По моей просьбе.
– Да господи боже мой! – скривилась вдова. – Поллард, повторите!
– Ладно. В конце концов, что такого, если какой‑то псих просит повторить фразу, которую я уже и не помню, чтобы сказал? Отнеситесь к нему внимательно, отнеситесь к нему внимательно, отнеситесь к нему внимательно! Ну как, припадок у вас не случился?
Мэтью прислушивался к чему‑то – к чему‑нибудь, что напомнило бы ему вчерашний ночной голос, но ничего знакомого не поймал ни в тембре, ни в интонации. Все же голос был такой заглушенный – быть может, человек говорил сквозь зажатый во рту галстук… и трудно было сказать, симулирует Поллард или нет. Невозможно решить, подумал Мэтью, но все же продолжал пристально смотреть на Полларда.
– Наверное, я здесь выйду, – сказал Мэтью, когда карета доехала до Хановер‑стрит.
Парикмахерская Мики Рейнода была за пару кварталов отсюда, напротив синагоги на Милл‑стрит. По команде миссис Деверик кучер остановил карету у тротуара. Мэтью взял сумку, открыл дверцу и шагнул наружу.
– И вправду побрейтесь, Корбетт, – посоветовал Поллард. – И ванна вам тоже не помешает.
– Спасибо, сэр. – Мэтью остановился на последней ступеньке кареты, еще не сойдя на мостовую, и решил еще раз попытаться добиться ответа от вдовы.
– Миссис Деверик, можете ли вспомнить любую  поездку вашего покойного мужа? Не недавнюю, но за несколько последних лет?
– Беседа окончена, – отрезал железным голосом Поллард. – Поездки мистера Деверика не имеют никакого отношения…
– Я пытаюсь найти мотив, – настаивал Мэтью. – Ниточку. Что угодно. Прошу вас, миссис Деверик. Любая информация может оказаться полезной.
– Не выпрашивайте,  мистер Корбетт, – одарила она его недобрым взглядом. – Это признак слабости.
Мэтью почувствовал, как у него сжимаются губы в ниточку. «А, черт с ним со всем, – подумал он. – Сделал все, что мог, но вроде уперся в глухую стену».
– Спасибо за потраченное время, мадам, – произнес он довольно мрачно и сошел на тротуар.
Напудренное лицо вдовы с тонкими выгнутыми бровями подалось к нему:
– Если это будет полезно,  – сказала она, – то у него бывали поездки в Филадельфию.
Мэтью застыл на месте.
– Мадам? – Высадив наконец Мэтью из кареты, Поллард пытался восстановить авторитетный тон. – Я не считаю, что вы обязаны…
– Молчите! – отрезала она, и Поллард замолчал. Она обратилась к Мэтью: – Пеннфорд несколько раз ездил в Филадельфию. Но было это несколько лет назад. Мне известно, что наша фирма занимается снабжением и тамошних таверн.
– Да, понимаю. И как это возникло?
Поллард высунулся вставить свои два пенса.
– Мистер Деверик купил оптовую фирму в Филадельфии. Это было в девяносто восьмом. Для деловых людей – просто древняя история.
– Документы оформляли вы?
– Нет, это было за несколько месяцев до моего приезда. Сделкой занимался Чарльз Лэнд. Разрешите нам ехать?
– Да, – сказала миссис Деверик. – Пеннфорд один раз ездил еще и в Лондон. Кажется, это было… да, в начале осени девяносто пятого года.
– В Лондон? – Мэтью был заинтригован. – Вы сопровождали его?
– Нет.
– Вы не знаете, кого он там посещал?
– Уверена, что ездил он по делу.  Ни одна другая причина не подвигла бы его на такое путешествие. Когда он вернулся, желудок у него так разболелся, что доктор Эдмондс уложил его на неделю в постель.
– Эта филадельфийская оптовая фирма, – обратился Мэтью к Полларду. – Как она называлась?
– Она носит имя мистера Деверика.
– Да, я понимаю, что сейчас  она носит его имя, но кто ею владел до того, как мистер Деверик ее купил?
Поллард хрипло рассмеялся:
– Слушайте, вы, клерк, к чему вы клоните? Что есть какая‑то связь между убийством мистера Деверика и оптовой фирмой в Филадельфии? С тем же успехом можете обвинять лунного человечка!
– Я не обвиняю, я спрашиваю. Кто владел фирмой до того, как ее купил мистер Деверик?
– Боже мой, ну и геморрой же вы! Простите за грубость, мадам.
– Мистер Поллард! – Мэтью хотелось стереть этого типа в порошок. – Что мешает вам ответить на мой вопрос? Вы знаете или не знаете?
– Это был человек по фамилии Айвз, который теперь работает на фирму Деверика в качестве управляющего в Филадельфии. И что это вам говорит?
– То, что я не хотел бы быть вашим хирургом‑дантистом, сэр, поскольку удалять у вас зубы возможно только взрывчаткой.
Лицо Полларда побагровело, и мысли у него, как понял Мэтью, стали такими же багровыми. Он выпрямился на сиденье, и Мэтью увидел, что миссис Деверик эта небольшая стычка доставила удовольствие, потому что она злорадно улыбалась.
– Должна сказать, – заметила она, – что вы забавный молодой человек, мистер Корбетт.
– Благодарю вас, мадам.
– Что‑нибудь еще?
– Нет, мадам, но спасибо за терпение и откровенность.
– Наше соглашение остается в силе, – сказала она. – Мне хотелось бы уплатить вам эти десять шиллингов, хотя бы чтобы увидеть, как вы переезжаете из молочной в какое‑нибудь более подходящее помещение.
– Я намерен получить эти деньги, – ответил Мэтью, – но пока что молочная меня устраивает.
– Как хотите. Тогда всего вам доброго. – И резко, кучеру: – Поехали!
Карета резво рванула с места и укатила, оставив Мэтью посреди бурлящей Хановер‑сквер. Его мысли снова занимала Королева Бедлама.
Интересно, думал он. Королева была помещена в больницу адвокатом из Филадельфии, а теперь выясняется, что у Деверика есть оптовая фирма как раз в Роднике Братской Любви. Мэтью сомневался, что в Городе Квакеров можно зарабатывать такие же деньги, как в Нью‑Йорке. Зачем тогда Деверик купил эту фирму? Просто из страсти к приобретательству? Он вспомнил слова Роберта в холодной комнате Мак‑Кеггерса, в ответ на вопрос Мэтью: «Здесь у него не было конкурентов».
Безусловно, в Нью‑Йорке Деверик скопил весьма приличное состояние. И этого ему было мало? Рвался к преодолению трудностей, начиная все снова в Филадельфии?
Поездка в Лондон. Пеннфорд старался избегать поездок, поскольку имел трудности с пищеварением.
Так зачем человек с больным желудком пускается в многонедельное морское путешествие в Лондон? По делу? Какое дело могло заставить Деверика принести в жертву столько времени и здоровья?
Интересно.
Теперь Мэтью пуще прежнего был убежден, что все дороги ведут к Королеве Бедлама. Она там сидит в возвышенном молчании в средоточии всех тайн. И его задача – как‑то заставить ее открыть все ответы.
Подхватив сумку, Мэтью направился к парикмахерской Мики Рейнода, предвкушая прикосновение острой бритвы и пену сандалового мыла.

Глава тридцать первая

Черный вольноотпущенник Мика Рейнод, с грудной клеткой как пивная бочка и волосами цвета дыма, орудовал бритвой быстро, но тщательно. Кроме того, Мэтью находил в нем идеального собеседника, поскольку Рейнод владел бронзовым телескопом и изучал звездное небо, а также был знаменитым изобретателем. В углу парикмахерской стояла клетка, там в колесе вертелась белка, от колеса с помощью системы ремней и шестеренок вращался деревянный вал, от него другой системой шестерен и ремней вращение передавалось на ось, закрепленную в жестяном рукаве под потолком. Эта ось, вращаясь, крутила пергаментные лопасти закрепленного на ней веера, пускавшего вниз ветерок, отчего клиент мог бы и пожелать, чтобы эбеновый брадобрей работал не так быстро. Белку звали Сассафрас, ее кормили вареным арахисом.
После стрижки волос Мэтью пошел в ванную, где Лариса, жена Рейнода, наполнила горячей водой одну из трех деревянных ванн, после чего оставила джентльмена отмокать и размякать. Мэтью сидел в ванне, пока кожа не сморщилась. Уходя от Рейнода, он был побрит, пострижен, чист и сиял как новенький дуит. Но оставался нерешенным вопрос с грязной одеждой.
Визит к вдове Шервин избавил его от этой проблемы, и Мэтью собрался было уходить, когда вдова спросила:
– Я правильно понимаю, что из‑за катастрофы остальные твои вещи превратились в лохмотья попрошайки?
– Да, мадам. Может быть, мне удастся что‑нибудь найти в обломках, но прямо сейчас я почти гол.
Она кивнула:
– Может, я тебе помогу малость. Ты не будешь особо стесняться носить костюм с покойника?
– Пардон?
– Джулиус Годвин был моим клиентом, – объяснила она. – Оставил тут шесть рубашек, четыре пары панталон и два сюртука за несколько дней до своего убийства. Они чистые и готовы к выдаче. Я хотела их подарить приюту, а тут Осли возьми да и перекинься. – Она смерила Мэтью взглядом с головы до пят. – Годвин был не так высок, как ты, но худощав. Хочешь примерить? Сюртуки очень даже приличные.
Вот так Мэтью и оказался в задней комнате жилища вдовы и оценивал вкус покойника в одежде. Один сюртук был темно‑синим, при нем жилет, тоже темно‑синий, с серебряными пуговицами, второй – светло‑серый, в черную полоску и с черным жилетом. Мэтью отметил потрепанные манжеты на рубашках – это могло свидетельствовать о состоянии ума, о котором говорила миссис Деверик. Рубашки и сюртуки оказались Мэтью несколько тесны в плечах, но терпимо. Панталоны тоже сидели не идеально, но не так, чтобы нельзя было их носить. Как раз тут, решил Мэтью, более чем применима поговорка о том, что нищие не выбирают. Сказав прачке «спасибо», он спросил, может ли оставить у нее свой до после обеда.
– Места не пролежит, – сказала она, идя навстречу новому клиенту. – И кланяйся от меня Дьюку, ладно?
В двенадцать тридцать Мэтью сидел за столом в «Рыси», держа в руке кружку сидра, а перед ним стояла тарелка ячменного супа. Несколько постоянных посетителей подошли выразить ему свое сочувствие по поводу его печальных обстоятельств, но он уже эту трагедию пережил, а потому в ответ на соболезнования улыбался и кивал. Сейчас он был сосредоточен на непосредственной проблеме: как установить личность Королевы и как узнать о ней что‑нибудь в Филадельфии. Первая задача – добраться  до Филадельфии и посетить Икабода Примма. Он понимал, что адвокат может войти в раж, встать в позу и кричать, что заберет эту леди из Уэстервикской лечебницы, но Мэтью не думал, что какие‑либо действия в этом направлении будут предприняты. Потому что вряд ли можно найти место лучше или более гуманное. Конечно, это риск, и это противоречит ожиданию клиентов, но если будет результат, которого они – и он вместе с ними – хотят, то контора Примма будет для него первой остановкой.
– Мэтью?
Но что будет, если Икабод Примм вообще скажет, что никогда эту леди не видел и о ней не слышал? А это весьма вероятно. Филадельфия – город большой. Как можно установить одну‑единственную личность среди такого населения? Нужно что‑то еще, кроме словесного описания Королевы, или, как сказал Грейтхауз, он будет бегать по улицам Братской Любви, пока борода не отрастет до…
– Мэтью!
Он заморгал, очнулся от мыслей и поднял взгляд.
– Я надеялся тебя тут найти, – сказал Джон Файв. – Позволишь сесть?
– А, да. Садись, конечно.
Джон сел напротив. Лицо у него раскраснелось, трудовой пот еще поблескивал под волосами на лбу.
– У меня только несколько минут, надо опять на работу.
– Как сам? Хочешь чего‑нибудь? – Мэтью поднял руку, давая знак Садбери. – Бокал вина?
– Нет, спасибо. – Джон глянул на владельца таверны и мотнул головой, потом посмотрел на Мэтью взглядом, который иначе как мрачным не назовешь.
– Что случилось? – спросил Мэтью, чуя беду.
– Констанс, – ответил Джон. – Она следила этой ночью за преподобным.
– Она… она за ним следила? – Мэтью не стал спрашивать, куда она проследила его путь. – Расскажи.
– Это было намного позже очистки улиц. В десять вечера где‑то, как она говорит. Он вышел из дому, стараясь не шуметь. Констанс говорит, что услышала скрип половицы у дверей и догадалась. После того, что было… ну, в церкви, она просто с ума сходила от тревоги за него. Мэтью, она тоже разваливается на куски – как и он.
– Хорошо, только успокойся. Итак, Констанс за ним пошла?
– Да. Дважды она видела, как отец прячется от констебля, и раз чуть сама не налетела на фонарь. Но она шла за ним, благослови Господь ее сердце, и… Я просто хотел спросить, Мэтью: докуда ты проследил его в ту ночь?
Мэтью неловко поерзал на стуле. Поднял кружку, снова поставил ее на стол.
Джон Файв наклонился поближе и зашептал:
– Констанс говорит, что ее отец пошел на Петтикоут‑лейн. Я едва мог поверить, но я знал, что она говорит правду. И она сказала, что он остановился на улице напротив дома Полли Блоссом. Не вошел, слава Богу, но стоял там. Потом, минут через пять или шесть, оттуда вышел человек и заговорил с ним.
– Вышел человек? Кто?
– Она не знает. Он поговорил с преподобным Уэйдом минуту или две, тронул его за плечо и вернулся в дом. Она сказала, что внутри был свет, и она видела, как вышли двое других джентльменов и преподобный спрятался в тени. То есть этот дом занимается своим делом даже после указа.
– Уверен, что взятки слепят глаза констеблям, – сказал Мэтью. Он не сомневался, что Полли Блоссом платит даже Байнсу и Лиллехорну. Кроме того, Маскер не делает новых кровопусканий, и сила указа слабеет, чего бы там ни желал Корнбери. – Ладно. А больше никуда преподобный не ходил?
– Нет. Констанс говорит, что проследила, как он идет домой, а сама побежала другой дорогой, чтобы его опередить. Едва успела, он вошел почти за ней по пятам.
– И что было потом?
– Она легла в постель. Он приоткрыл дверь, посмотрел на нее, она притворилась спящей, но могу тебе сказать, что больше она в ту ночь не спала. Когда я пришел на рассвете в кузницу, она уже была там.
– Она что‑нибудь из этого говорила преподобному?
– Говорит, что чуть не выложила ему все, но у него такой был измученный вид за завтраком, что она просто не смогла. Я ей сказал, чтобы хранила молчание, пока я не поговорю с тобой.
Мэтью взялся за кружку и сделал долгий глоток.
– И что все это значит, Мэтью? – Джон чуть не плакал. – Я тебе говорю, Констанс просто убивается, а я думаю, что преподобный Уэйд влез в какое‑то темное дело, которое выйдет на свет рано или поздно. И что тогда с ним станется? – Джон закрыл глаза, приложил руку ко лбу. – И что будет с Констанс?
Мэтью вернулся к оставленному супу, стал его доедать. Что нужно сделать, он решил сразу же, как только Джон упомянул второго человека.
– Я смотрю, ты воспринимаешь спокойно. Рад за тебя, но для Констанс это трагедия. И для преподобного. Во что он влез?
Мэтью положил ложку.
– С этого момента я буду держать ситуацию под контролем.
– Это как?
– Вернись сейчас на работу. Когда увидишь Констанс, скажи ей, чтобы ни слова отцу не говорила. Пока. Ты меня понял?
– Нет.
– Послушай, – сказал Мэтью, вкладывая в свой голос силу, которая должна была сокрушить любое сопротивление. – Нельзя, чтобы преподобный Уэйд знал, что Констанс за ним следила. Обещай мне сейчас же, что он ни одного слова не услышит. Это невероятно важно.
Джон колебался. Лицо его выражало страдание, но потом он опустил глаза и схватился за край стола так, будто боялся выпасть из мира.
– Я тебе верю, – сказал он тихо. – Хотя не раз у тебя в голове бывали сумасшедшие заскоки, я тебе верю. Ладно. Преподобному никто ни слова не скажет.
– Иди на работу. Да, еще одно: скажи Констанс, чтобы сегодня оставалась дома, будет он уходить или нет.
Джон Файв кивнул. Он встал, и Мэтью по его страдающим глазам, по ссутуленным плечам понял, как сильно его друг любит Констанс Уэйд. Джон хотел сделать хоть что‑нибудь, чтобы помочь своей любимой, но здесь та сила, что взметает молот, была бесполезна.
– Спасибо тебе, – сказал он и вышел из таверны, на пороге запнувшись.
Мэтью проводил его взглядом, потом доел суп, попросил еще кружку сидра и осушил ее. Двое постоянных посетителей играли в дальнем углу в шахматы, и Мэтью решил последить за игрой, как если бы кому‑нибудь надо было подсказывать.
Пришло время, подумал он, познакомиться с таинственной Грейс Хестер.
Вернувшись в дом Григсби с узлом одежды покойника, он узнал от Мармадьюка, что слесарь сможет поставить замок только наутро, но еще день он готов был подождать. Григсби отметил, как Мэтью хорошо выглядит после бритья и стрижки, что явно было приглашением зайти и поговорить с Берри, но Мэтью только сообщил старому лису, что условия, которые они обсуждали, ему после серьезного обдумывания подошли.
– Вот и хорошо, мой мальчик! – сказал Григсби, улыбаясь до ушей. – Ты не пожалеешь!
– Я не намерен жалеть. Теперь скажите, как бы мне туда настоящую кровать поставить? Пусть маленькую, но все же не оленью шкуру. Еще нужно зеркало и стул. Пюпитр для письма, если на нормальный стол места нет. Столик для бритья. И неплохо бы дорожку на пол, хотя бы чтобы грязь не месить.
– Все будет сделано. Я тебе там дворец устрою.
– И еще у меня тут несколько гм… новых вещей, из одежды. Любое приспособление, чтобы их как‑то разместить, будет принято с благодарностью.
– Вобьем несколько колышков. Еще что‑нибудь?
– Хорошо бы мусор убрать, – попросил Мэтью. – Откуда там среди прочего барахла мишень и рапира?
– Ах, это. Ты будешь смеяться, узнав, чем только люди долги не платят. Рапира эта принадлежала офицеру ополчения, который хотел напечатать для своей дамы сборник стихов. Потом он на ней женился и переехал в Хантингтон, насколько я помню. А мишень – это сравнительно недавно. Расплатился клуб лучников «Зеленые стрелы» за объявление в первой «Уховертке». Когда она еще «Кусакой» была.
– Тебе надо бы за работу требовать деньги той страны, где живешь, – посоветовал Мэтью. – Как бы там ни было, а если все эти ведра да ящики оттуда вынести, в моем дворце прибавится места.
Высказав таким образом список своих требований, Мэтью вернулся в молочную, зажег фонарь и достал блокнот Осли из соломенной набивки мишени. Сев на кровать, он стал при ровном желтом свете рассматривать записи на страницах.
Нетрудно было установить, что этот блокнот был начат где‑то около первого мая, согласно записям о погоде и особо отмеченном крупном проигрыше двух крон и четырех шиллингов в «Старом адмирале» мая пятого числа. Седьмого мая Осли выиграл три шиллинга, восьмого проиграл еще крону. Фактически, если судить по сердитым каракулям и винным пятнам на этой части блокнота, свидетельствующим о привычном поведении Осли за игрой, этот человек постоянно находился в отчаянном положении. Но тогда откуда он брал деньги? Город наверняка ему столько не платил, чтобы покрыть такие проигрыши.
Мэтью отметил, что темы в блокноте отделены одна от другой. То есть записи игровых горестей в одном разделе, жалоб на здоровье – в другом, еда и извержения – в третьем, и так далее. И остался еще загадочный список имен и цифр – на странице, следующей за суммами, полученными от филантропических организаций и церквей. Некоторые светские клубы, вроде «Нью‑йоркцев» и «Кавалеров», тоже были указаны как благотворители.
«Осли часть этих денег прикарманивал? – подумал Мэтью. – И так платил долги?» Потому что раздел с игровыми долгами ясно указывал выплаты некоторым собратьям по зеленому сукну в суммах, которые резко уменьшали благотворительность. Во всяком случае, из блокнота было ясно, что Осли платил свои проигрыши быстро, иначе бы его больше не пустили к столам.
Но этот список имен и цифр – с ним‑то что делать?
Имена воспитанников, это понятно. Это Мэтью уже принял. А что значат даты? И обозначение «Отсев» и слово «Чепел»? Он внимательно прочел имена, пытаясь найти в них какую‑то систему или смысл. Код? Или своя стенография? Что бы они ни означали, это умерло вместе с Осли.
Мэтью вернул блокнот в тайник внутри мишени, покрыл мишень парусиной и в шесть вечера явился на ужин в дом Григсби – есть курицу с рисом в обществе печатника и его внучки. Потом они с Григсби сыграли несколько партий в шашки, пока Берри была занята нанесением неземного цвета на один из своих пейзажей. Несколько позже Мэтью извинился и ушел в свое скромное обиталище.
Там стал следить за временем и раздумывать, как должен одеться джентльмен, идя в бордель – потому что самому ему ни разу не приходилось переступать порог подобного заведения. В девять вечера он надел белую рубашку и галстук, темно‑синий сюртук и жилет с серебряными пуговицами, положил в карман несколько шиллингов, хотя опять же понятия не имел о действующих тарифах. Подумал, брать ли с собой фонарь, и решил не брать. Подготовившись таким образом насколько возможно, он вышел из молочной, запер за собой дверь и двинулся в сторону Петтикоут‑лейн, оглядываясь, не блеснет ли где фонарь констебля.
Сегодня он был тем, кто крадется по ночным улицам, осторожно перебегая из тени в тень. Он не перестал думать, что Маскер может в любой момент неслышно оказаться сзади, но сомневался, что Маскер захочет причинить ему зло. Блокнот ему вручили, чтобы он сделал выводы. Маскер хотел, чтобы Мэтью увидел эту загадочную страницу и понял, что она значит. Следовательно, убивать его нецелесообразно. Получалось, что он каким‑то странным образом сейчас выполняет поручение Маскера.
Услышав громкое пение пьяных голосов, Мэтью опустил голову, прижался к стенке и пропустил трех набравшихся гуляк. Они его не заметили. Увидев в конце квартала мелькание фонаря, он свернул налево на Смит‑стрит, чтобы не столкнуться с констеблем. Мэтью был начеку и потому застыл в проеме какой‑то двери, пока другой констебль – у этого, кроме фонаря, был еще и тесак – решительно прошагал мимо него наперехват распевшемуся трио. Мэтью пошел дальше, свернул направо на Принцесс‑стрит и перешел Бродвей. На углу Петтикоут‑лейн он чуть не столкнулся с каким‑то человеком, который быстро шагал на север, но инцидент тут же разрешился, и его товарищ по нарушению указа удалился так стремительно, что у Мэтью даже сердце не успело подпрыгнуть.
Еще несколько шагов – и Мэтью остановился перед двухэтажным розовым кирпичным домом. Сквозь тюлевые занавески сияли свечи. Видно было, как мелькают в окнах силуэты. Выкрашенные розовым ворота в изгороди преграждали путь, но их достаточно было толкнуть, чтобы они отворились. Мэтью осторожно закрыл ворота у себя за спиной, сделал глубокий вдох, поправил галстук и решительно зашагал к лестнице. На секунду его смутил вопрос, стучать ли в дверь или же можно войти без приглашения. Он выбрал второй вариант, вошел и стал ждать, пока кто‑нибудь к нему подойдет.
Открылась дверь, пахнуло ароматами вавилонских садов, и перед Мэтью предстала крупная черная женщина в розовом платье с узором в виде клубничных ягод. Тесный лиф украшали розовые и лиловые ленты. На голове у нее был взбитый розовый парик, а левый глаз прикрывала розовая повязка. На этой повязке вышито было красное сердце, пронзенное стрелой амура.
Пылающий правый глаз смерил Мэтью с головы до пят. С сильным вест‑индским акцентом и голосом, гремящим как гроза над Карибами, она произнесла:
– Свежая кровь!
– Простите?
– Не видала тебя здесь.
– Я тут впервые.
– Наличными или в кредит?
Мэтью позвенел монетами в кармане.
– Милости просим, хозяин, – сказала женщина, улыбаясь порочной улыбкой, и отступила в сторону, открывая Мэтью проход в новый мир.

Глава тридцать вторая

Он закрыл за собой дверь и оказался в вестибюле с голубыми стенами и овальным зеркалом – чтобы можно было проверить свой внешний вид перед встречей с проститутками. Перед ним, прямо за черной клубникой, висела расписная красная портьера. Оттуда слышался женский смех, и не слишком сдержанный. Потом рассмеялся и фыркнул мужчина. Мэтью стал сомневаться, что поступил мудро, когда сюда пришел, но ответы здесь – значит, деваться некуда.
Вдруг эбеново‑черная дама, стоявшая к нему так близко, что Мэтью чувствовал жар через ее платье, достала откуда‑то кинжал и стала чистить ногти острием. Был спрятан где‑то в ее уборе, подумал Мэтью. Готовый выйти наружу и ударить в сердце в случае разногласий.
– Первый раз, – сказала она, продолжая туалет ногтей. – Надо сказать правила. Ага?
– Да, – осторожно ответил Мэтью.
– Без грубостей. Не уважаешь ты – и тебя уважать не будут. Сильно. Оружия нельзя. Есть?
Мэтью покачал головой.
– С виду верить можно, – решила женщина. – Первый раз чего – предупреждение. Второй раз – вылетишь. По частям. Будешь дело иметь со мной. Дошло?
– Дошло, – ответил Мэтью совершенно искренне.
– И ладно. – Кинжал перевернулся в жирных, но ловких пальцах и исчез в бездне. – Полшиллинга за комнату в полчаса. Меньше полчаса – те же полшиллинга. Принято даме оставлять гроат перед уходом. Все деньги платятся мне. Первый бокал вина – за счет заведения. Надувает твои паруса?
– Да, мадам, – ответил Мэтью, думая, что отвечает правильно.
– Я не мадам,  – фыркнула она. – Меня Черной Бекки зовут. – Она опять широко осклабилась. – Будем отличными друзьями, – сказала она, здоровенной ручищей отводя занавес в сторону.
Перед Мэтью открылась довольно шикарная гостиная с темно‑красными обоями, озаренная множеством свечей. Стояли диваны, кушетки и кресла, все мягкое и оббитое лоснящейся материей красных, розовых и лиловых тонов. Мэтью подумал, что эта обстановка должна дразнить и манить, но испугался за свое зрение. В гостиной, где клубились дымы резких благовоний из курильницы, сидели в вольных позах двое мужчин и три женщины. Мужчины были не вместе и не замечали ни друг друга, ни Мэтью, поскольку все их внимание было занято женщинами, вызывающе одетыми в наряды, более напоминающие панталоны, чем платья. Грудь проститутки прикрывали яркими шарфами с лентами вокруг горла. Совершенно неприлично была у них открыта середина тела, у одной в пупке торчал зеленый камешек. Красавицей никого из них назвать было нельзя, но такое количество обнаженного женского тела вызвало у Мэтью слабость в коленях. Он предположил, что это обычная спецодежда проституток Полли Блоссом, рассчитанная на быстрое снимание и надевание.
Одна из проституток, полная девка в белом парике, которая могла бы быка Брута сбить с ног, встала с софы и улыбнулась Мэтью кривыми зубами, раскрывая ему объятия рук, способных размолоть кости в порошок.
– Давай заходи! – сказала Черная Бекки, хватая Мэтью за плечо и почти вбрасывая в комнату.
Здоровенная шлюха двинулась к нему. Мэтью подумал было, что сейчас его просто проглотят, как пирожок с мясом, но тут между ним и женщиной появился ангел‑спаситель, войдя в расположенную слева дверь.
– Мастер Корбетт, если не ошибаюсь? – спросила Полли Блоссом, оказавшись с ним лицом к лицу. Он не успел ответить, как она спокойно проговорила, не отводя глаз от Мэтью: – Вирсавия, сядь.
Боковым зрением он увидел, как женщина отступает к своей софе и сворачивается там, тяжело вздохнув по утраченной любви – или хотя бы упущенному гроату. Полли подалась еще ближе, и ее глаза, на удивление ясные и синие, заполнили целый мир.
– Мы ни за что не хотели бы отпугнуть вас при самом первом вашем посещении, – чуть ли не шепнула она ему в ухо.
Несмотря на жесткие рамки своей миссии, Мэтью начал потеть. В животе заныло. Полли Блоссом, без сомнения, была красивой женщиной. Густым светлым локонам совершенно не нужен был парик проститутки, и лишь едва заметное количество синих теней было у нее над глазами. Полные пухлые губы – так близко от губ Мэтью! – намазаны розовой помадой. Цвет этой женщины говорил о здоровье, тело с полными выпуклостями грудей и бедер заключено было в густо‑индиговое платье, вышитое шелковыми цветами посветлее. Он не мог не глянуть вниз – нет ли на ней туфель со стальными оковками, и да – при всей этой аристократической утонченности, аромате духов, похожих на персик, эти жуткие вышибальные черные башмаки на ней были.
Тут донесся новый звук – кто‑то тронул струны лиры. Мэтью глянул в сторону и увидел, что Черная Бекки расположилась в кресле и играет на этом инструменте, склонив голову, а ее единственный глаз полузакрылся, будто в грезе. Женщина запела какую‑то вест‑индскую песню, тихий и певучий мотив сопровождался словами наполовину английскими, наполовину из ее островного наследия. Мэтью почти ничего не понял из‑за сильного акцента певицы, но в этой прекрасной и грустной песне он уловил звук общей для всей вселенной тоски.
Чья‑то рука скользнула в руку Мэтью.
– Идите сюда, – сказала Полли все еще приглушенным голосом. – Сядьте со мной.
Она отвела его к дивану. Неожиданно для себя Мэтью оказался на диване рядом с известной всему Нью‑Йорку содержательницей борделя. Она прислонялась к его плечу и предлагала ему засахаренный миндаль на серебряном блюде. Он попытался взять у нее миндаль – она засмеялась и вложила орех ему в рот.
– Расскажите мне о себе, – попросила она, кладя ему руку на бедро.
Как‑то он забрел на глубокую воду. Сюда он пришел не для распутства, а ради информации. Ради встречи с Грейс Хестер, если получится. И надо держать себя в руках. Интересно, что сказала бы Полли Блоссом, узнай она, что он не уверен, девственник он или нет, потому что воспоминания о жаркой встрече с Рейчел Ховарт могли быть как истинными, так и порожденными горячечным бредом и странным эликсиром, которым отпаивал его индейский лекарь три года назад после поединка с медведем по прозвищу Одноглазый. Он просто слышал, что ответила бы на это мадам Блоссом: «После вашего ухода отсюда память будет отлично вам служить». Но он сюда пришел по делу, по профессиональному долгу, а не по вожделению плоти. Он должен как можно быстрее и точнее все выяснить – прояснить суть вещей. Должен… черт, как же близко эта женщина села!
Шаги – кто‑то спускался по лестнице. Мэтью увидел узкие ступеньки в дальнем конце гостиной. И по ним, несколько расплываясь, то ли от выпитого, то ли от любовной усталости, спускался Сэмюэл Бейтер, все еще с синяками на лице после игры в кости у него дома в субботу вечером. В одной руке он держал треуголку, другой подтягивал панталоны.
– Доброй ночи, мадам Блоссом, – сказал он хрипло, проходя мимо, и эта леди ответила ему:
– Доброй ночи, мастер Бейтер.
И снова обратила внимание на того, кого кормила засахаренным миндалем.
– Да, вы очень красивый молодой человек. Но наверняка вам уже это говорили многие дамы куда моложе и куда красивее меня, правда ведь?
Вопрос этот был заряжен смыслами и подтекстами туже, чем многоствольные пистолеты, о которых упоминал недавно Эштон Мак‑Кеггерс.
– Нет, не говорили, – ответил Мэтью.
– Тогда вкус нью‑йоркских дам внушает мне ужас, сэр, и я опасаюсь за их здравый рассудок – как можно выпустить вас на улицы этого города без сопровождения прекрасного пола? Красив, хорошо воспитан, хорошо одет – и еще умен! О, как стучит мое бедное сердце!
Она потянула его за руку, чтобы он в полной мере ощутил если не как бьется ее сердце, то как мягка ее грудь.
Флаг на флагштоке Мэтью развернулся и взмыл вверх. Если так пойдет дальше, он потеряет всякое профессиональное достоинство.
Кто‑то из гостей кончил рассказывать анекдот, и обе женщины захохотали так, будто впервые услышали историю о фермерской дочке и бродячем продавце щеток. Черная Бекки играла и пела, Полли Блоссом смотрела на Мэтью, будто он был инкарнацией Эроса, и он понимал, что это у нее профессиональное, потому что Эросом он не был и знал это твердо.
Мадам Блоссом резко прервала свое воркование и ястребиным взглядом проследила, как двое гостей выбрали себе получасовых подруг и положили монеты в белую фарфоровую тарелку возле Черной Бекки, которая не перестала играть ни на секунду. Один из этих мужчин был то ли сумасшедший, то ли невозможно близорукий, потому что выбрал великаншу в белом парике. Может, его манило то, что почти вываливалось из ее панталон. Они поднялись по лестнице, болтая и смеясь, оставив забракованную девушку – тощую шатенку с острым личиком, покрытым коркой румян и белил, – сидеть в кресле со смертельно скучающим видом. Она энергично махала черным веером, разгоняя запахи мужского мускуса и нечистого дыхания.
– Мастер Корбетт, – вернулась Полли к тому же флирту, – я сожалею, что не могу сегодня предложить вам себя, как мне хотелось бы, из‑за проклятия Евы. Могу ли я предложить вам Николь, которая будет чудесной компанией? Николь! Сядьте прямо и покажите ваши хорошие манеры, дорогая моя. – Николь послушалась с застывшей улыбкой. – Еще у меня тут есть весьма приятная и очень разумная юная блондинка, приехавшая из Лондона только на прошлой неделе, почти девственница – настолько она свежа, такая сочная и молодая. Но если вас влечет опытность, определенный шарм экзотики, то есть у нас и смуглая цыганка, доставляющая невероятное наслаждение. Что вы предпочтете, сэр?
– Я… – Нервы подвели Мэтью, голос его сел. Он прокашлялся и начал снова: – У меня есть одна просьба. – Она внимательно слушала, с каким‑то твердым кремневым блеском в ясных глазах. – Я хотел бы быть представленным…
– Черт, ну и ночка! – прозвучал пронзительный женский голос. Его обладательница спускалась по лестнице. – У этого паразита Бейтера хрен такой, что на трех мужиков хватило бы!
– Придержите язык, Мисси! – Мадам Блоссом вскочила, кипя негодованием. – У нас джентльмен в гостях!
Мэтью тоже вскочил, потому что на лестнице была та самая молодая проститутка, которая висла на Эндрю Кипперинге в «Терновом кусте». Темно‑каштановые волосы – настолько темные, что почти черные, – зачесанные назад, оставляли лоб открытым и сходились сзади в хвост, перехваченный красной лентой. По обычаю дам из верхов и самых низов общества она была густо напудрена, брови вырисованы тонкими черными дугами. Как Мэтью заметил еще в «Терновом кусте», было ей около двадцати лет, не так чтобы непривлекательная, потому что черты лица хорошо вылеплены, выражение сексуально‑хитрое, как у кошечки. Одета она была в панталоны, но на плечи наброшен тонкий шелковый халат, спадающий на грудь. Черные глаза остановились на Мэтью, но остались пустыми. Она подчеркнуто произнесла:
– Примите мои сожаления, сэр. Я просто заметила, что получается, если запихивать огромную колбасу в шелковый кошелек.
– В извинениях нет необходимости, – ответил Мэтью Грейс Хестер прежде, чем хозяйка заведения успела вмешаться. – Я понимаю, что не все колбасы созданы равными, но все шелковые кошельки имеют дно. Я выразил сожаление, что у так называемого джентльмена нет понятия о соотнесении физических объемов.
Наступило молчание. Черная Бекки прервала музыку на фальшивой ноте.
Грейс Хестер нахмурилась:
– Вы еще кто такой? – спросила она. – Псих бормочущий?
– Тихо! – одернула ее Полли и тут же смягчила тон, хотя глаза ее остались твердыми, как ее репутация: – Это мастер Мэтью Корбетт, милочка. Клерк магистрата и хорошо известный в городе молодой человек. Его хвалебно описали в последнем выпуске «Уховертки», так что можно считать его знаменитостью. И нам оказана честь…
Грейс зевнула, поерзала, почесала себе пах.
– …его посещением, – закончила Полли. – Ох эти молодые дамы! – обратилась она к Мэтью, покачивая головой. – Совершенно не умеют себя вести.
– Я на эту ночь работу закончила. – Грейс пошла вниз по лестнице, заметно покачивая бедрами. Она не прикидывалась леди и не давала себе труда скрывать ни дурного характера, ни грубости. – Налейте мне, мать вашу, выпить, к черту.
– Сама себе, мать твою, наливай выпить, к черту, – ответила хозяйка, сбрасывая маску цивилизованности. – Ты мне уже два шиллинга должна за выпивку. Когда заплатишь?
Девица пожала плечами, прошла мимо Мэтью и Полли к буфету, где стояли три открытые бутылки вина и несколько бокалов. Вдруг сверху донесся взрыв женского смеха и неразборчивый мужской вопль. Черная Бекки вернулась к лире, на этот раз играя более ровную и замысловатую мелодию, уже без слов. На Мэтью ее музыкальные таланты произвели впечатление, и стало интересно, какова может быть история ее жизни. Но сюда он пришел за историей Грейс Хестер, и настало время приступить к ее изучению.
– Это вино для клиентов. – Полли оказалась рядом с девицей прежде, чем та успела наклонить бутылку. – Ты мне сперва заплатишь, что должна, иначе ни хрена не получишь.
– Прошу прощения, – вступил в разговор Мэтью раньше, чем эти кошки сцепились когтями. – Эта леди может получить мой бокал. – Женщины обе посмотрели на него так, будто никогда еще не рождалась на свет тварь более мерзкая. – Мне ведь полагается бокал за счет заведения? Если да, то эта леди может его получить.
Надо отдать должное Полли Блоссом: она мгновенно умела переключаться с роли начальницы шлюх на роль флиртующей деловой женщины. Очевидно, подумал Мэтью, это ключ к ее успеху. Полли скромно потупила взор:
– Как это благородно с вашей стороны, сэр. И как тактично. Мы благодарны вам.
Грейс никого благодарить не стала: налила себе бокал и выпила прежде, чем Мэтью успел шиллинг из кармана вытащить.
– Я беру эту девушку, – сказал он, протягивая монету. – Чтобы облегчить ее дискомфорт, плачу еще полшиллинга.
– Я сегодня отработала, я сказала, – ответила Грейс, даже не глядя.
– У нас есть более подходящие дамы, мастер Корбетт. – Полли не сводила глаз с монеты. – Есть очень красивая девушка семнадцати лет, недавно из Амстердама.
– Этой уродине семнадцать было десять лет назад. – Грейс невероятно длинным языком вылизала свой бокал.
– Нет, вот эта  девушка, – повторил Мэтью. – Шиллинг за тридцать минут. И два гроата за беспокойство.
Глаза Полли сощурились: что‑то она учуяла.
– Весьма расточительно, вам не кажется, сэр? И почему, позволю себе спросить, именно эта спутница, когда я предлагаю такой большой выбор?
– К ней меня тянет. – Мэтью сделал вид, что не услышал неприязненного фырканья девушки. А следующие его слова и его самого удивили: – Люблю с перчинкой.
– Что ж, перчинок здесь хватает, сэр, – ответила Полли и одним плавным движением шагнула вперед и твердо взялась за пах Мэтью. Он не успел отдернуться, как она уже оценила весь пакет. – Он нормальный,  – сказала она Грейс. – А шиллинг и два гроата будут очень неплохим завершением рабочего дня.
– Да черт побери! – бухнула Черная Бекки. – Дайте эти деньги мне, и столько перчинок ты никогда в жизни не увидишь!
Мэтью подумал, что столько перца мог бы и не пережить. Он держал протянутую вперед руку с шиллингом. Грейс наливала себе второй бокал.
Огонь скупости запылал в очах Полли, но она проявила заботу о своих подопечных.
– Иди и сделай его, да так, будто это твой последний раз в жизни. Утром я тебе немножко еще мази дам.
Грейс осушила второй стакан и так вбила его в стол, что Мэтью побоялся, как бы сосуд не разлетелся вдребезги. Потом девушка обернулась со своей кошачьей улыбкой к нему.
– Как пожелаете, сэр, – сказала она, пародируя воспитанность. – Я все равно вас там и не почувствую.
Полли пальчиком показала Мэтью на тарелку с деньгами, и он добавил к ним свои монеты. Когда Мэтью вслед за Грейс поднимался по лестнице, Полли сказала им вслед:
– Смотри, чтобы мистер Корбетт получил за свои деньги достойную услугу! В нашем заведении – все для клиента!
Мрачная шлюха не отреагировала никак. Она поднялась по лестнице, провела Мэтью по освещенному коридору с четырьмя дверьми по обе стороны и одной в дальнем конце. В позолоченных рамах на стене висели рисунки настолько скандальные, что Мэтью краска бросилась в лицо при виде сплетений тел. Еще одна курильница дымилась на столике, распуская синие струйки благовоний – наверное, чтобы заглушить более резкие запахи пота и секса. Женщина открыла вторую дверь справа и вошла, ни слова не говоря клиенту, у которого сердце заколотилось, хотя намерения были самые честные. Внизу снова запела Черная Бекки, и взрыв женского хохота успел донестись из вестибюля прежде, чем Грейс закрыла дверь за спиной Мэтью.
Это была простая спальня со светло‑желтыми стенами и единственным закрытым ставнями окном. Смятой постели, несомненно, пришлось сегодня выдержать серьезные испытания. На круглом столике стоял подсвечник на три свечи, и пламя их придавало комнате более романтический вид, чем она заслуживала, потому что уродливые трещины в штукатурке оставались вполне заметны. Мышиного цвета стул, комод с умывальным тазом, рядом с тазом – песочные часы. На стене – небольшое прямоугольное зеркало, на крючках на стене – разные предметы женской одежды. Здесь не было того беспорядка, что Мэтью ожидал увидеть, дощатый пол чисто выметен и все прибрано, кроме кровати. Он решил не разглядывать простыни слишком пристально.
Грейс смотрела на него с бесстрастным лицом. А Мэтью понятия не имел, что говорить. Начал было с фразы: «Насколько я понимаю, вы последнее время были сильно заняты…» – и сам вздрогнул от того, как она прозвучала.
– Твоя фамилия Корбетт? – спросила она и слегка нахмурилась. – Я тебя раньше нигде не видела?
– Могли видеть. Однажды вечером в «Терновом кусте».
Она будто попыталась вспомнить, но не особенно стараясь. Пройдя мимо Мэтью к комоду, она выдвинула ящик, оставляя за собой едва слышный запах мяты. Хотя бы зубы в чистоте содержит, подумал Мэтью.
– Меня можно называть Мэтью, – сказал он.
Она обернулась. В руке у нее болтался какой‑то предмет длиной дюймов семь, с маслянистым блеском. Она сказала:
– Вот этот чехол себе натяни, и когда будешь готов, я переверну часы. Если хочешь, я тебе его натяну, и тогда часы переворачиваю сейчас. Как будем?
Мэтью слыхал о таких чехлах для пениса, но никогда раньше не видел. Из овечьей слепой кишки, как было понятно. Он уставился на предмет в руке у Грейс и, несмотря на возбуждение и интерес от нахождения в этом логове удовольствий, ощутил сосущее чувство под ложечкой.
– Мне это не нужно, – сказал он.
– Не натянешь – не засунешь, и плевать мне, сколько ты денег платишь. Не надо мне валяться кверху брюхом, чтоб этот чертов доктор из меня детеныша выковыривал. – Она твердой рукой протянула чехол Мэтью: – Давай‑давай, его все джентльмены натягивают.
– Надеюсь, не именно этот?
– Ты дурак? Используешь – и выбрасываешь. – Она кивнула в сторону ведра на полу. – Слава Богу, я не из тех, кому приходится их отмывать.
– Мне он не нужен, – спокойно повторил Мэтью, – потому что я хочу только разговора. 
Грейс замолкла, заморгала, будто от пощечины. В тишине слышно было, как играет лира и поет в гостиной Черная Бекки. Потом воздух нашел себе дорогу в легкие Грейс.
– Разговора? Что за херня такая?
– Хочу задать вам несколько вопросов.
Она увидела, что он говорит серьезно. Попятилась, как пятится человек от собаки, у которой изо рта пена.
– Слушай, ты, – проговорила она сдавленным голосом. – Сейчас крикну – и Бекки тебе сердце вырежет.
От такой угрозы у Мэтью холодок пробежал по спине, но он сохранил самообладание.
– Я надеюсь, вы не будете кричать, и мне хотелось бы уйти отсюда со всеми частями тела, с которыми я пришел.
– Ты псих. – Грейс почти вжалась в угол. – Кто, к черту, тратит время на разговоры, когда можно засадить?
– Я пришел сюда к вам с определенной целью, и это не… гм… не это.  Я вам обещаю, что вас не трону. Хорошо?
– Ты кретин, ты же заплатил,  чтобы меня трогать.
– Это не так. Я заплатил за полчаса вашего времени. Я задам вам несколько вопросов, потом уйду. А мадам Блоссом скажу, что вы были великолепной… – он поискал слова, достойного джентльмена, – …хозяйкой. Я вас не трону, и уж точно не причиню вреда.  Пожалуйста, – он понизил голос, заговорил убедительно, – поверьте мне.
Грейс желчно засмеялась. Глаза ее уже не были пустыми, в них заблестело подозрение, и она как сплюнула на пол словами:
– Я никому  не верю.
Мэтью решил поместить себя туда, где он будет казаться ей наиболее слабым, и сел на кровать. Она скривила губы:
– Что, передумал?
– Нет. Я просто хотел вам показать, что вы можете выйти из комнаты в любой момент, и я не стану вам мешать.
– Ты и не смог бы.
– Это верно, – согласился он. Наверняка у нее припрятан кинжал или два для самозащиты, если Бекки задержится на лестнице. – Мне только нужно вам задать несколько вопросов. Очень важных.
Грейс смотрела на него молча, зажав в кулаке чехол для пениса.
– Если вы ответите на них как можно более правдиво, – продолжал он, – я уйду, и вы сможете лечь. В смысле, лечь спать.
Она не ответила, но Мэтью видел, что орать она сейчас не будет. По крайней мере сердцу его пока ничего не грозит.
Она шагнула вперед, миновала Мэтью, подобравшись, чтобы не зацепить его коленей. Положила чехол в ящик, ящик задвинула, подняла правую руку и перевернула песочные часы – потекла струйка. Еще не повернувшись к нему, она открыла верхний ящик комода, вытащила предмет, который Мэтью сперва не был виден. Когда она вернулась в угол, где ей было всего уютнее, и повернулась лицом к Мэтью, стало видно, что она прижимает к себе потрепанную тряпичную куклу с красным швом рта и черными пуговицами глаз.
– Что ты хочешь знать? – спросила она настороженно.
– Прежде всего какие у вас отношения с преподобным Уэйдом.
– С кем?
– С Уильямом Уэйдом. Проповедником из церкви Троицы.
Грейс смотрела пустыми глазами, держа куклу на сгибе руки.
– Не знаете преподобного Уэйда? – спросил Мэтью.
– Кажется, я слышала это имя. Я много имен слышу. Но откуда бы мне его знать? – На лице мелькнула злобная улыбочка и тут же исчезла. – Он сюда ходит инкогнито?
– Нет. – Мэтью заметил у нее некоторое разочарование, что преподобный не ходит по огненному краю ада. Самого его этот ответ привел в отчаяние, потому что он счел его правдивым – судя по ее тону и отсутствию реакции на имя. – А Эндрю Кипперинг вам знаком? Я полагаю, что вы…
Она уже энергично кивала, даже договаривать не пришлось.
– Вы про Энди? О да, настоящий джентльмен. Большой, красивый, и деньги у него текут, как вода под Лондонским мостом. Он сюда приходит два или три раза в неделю. Иногда остается на всю ночь. У него договоренность со старой драконихой. Он же адвокат.
– Да, я знаю.
– Постойте‑ка! – Разогревшаяся было Грейс снова стала ледяной. – Энди во что‑то вляпался, да? – Она шагнула к двери, и Мэтью чуть не вскочил, ожидая, что сейчас она крикнет Черную Бекки. – А вы кто такой, что пришли про Энди выпытывать? Я не буду помогать его ловить, что бы он там ни натворил.
– Я не сказал, будто он что‑то натворил.
– Можете всех девочек поспрашивать… всех дам,  я хотела сказать. – Грейс выставила в его сторону острый подбородок, прижимая к груди куклу. – Энди – само благородство. А вы, черт побери, кто такой?
– Я ничего плохого не желаю для мистера Кипперинга, – сказал Мэтью очень спокойно. – Я просто хотел установить факт, что вы его знаете. Я вас с ним видел в «Терновом кусте», но хотел от вас услышать.
– Ладно, я его знаю. Как и все здешние дамы. И даже дракониха его иногда берет к себе в постель, и я даже слыхала, что бесплатно. 
Последнее слово Грейс произнесла с отвращением.
Мэтью не мог понять, куда отсюда двигаться. Если Грейс Хестер не знает преподобного Уэйда, то о чем распространялся тогда возле доков Эндрю Кипперинг? «Что именно вы знаете о Грейс Хестер? – спрашивал тогда Кипперинг в тени корабельных мачт. – Это не должно выйти наружу, вы ведь понимаете?» – говорил он.
Мэтью решил сменить курс. С тихим шипением росла кучка в песочных часах.
– Давно ли вы здесь?
– С конца апреля, кажется. А что?
– Доктор Годвин, – сказал Мэтью. – Вы его знали?
– Этого старого пердуна? Убили которого, да? И здорово убили, говорят. – Оставив тему безупречного Энди, Грейс снова потеплела. – Будто ему голову чуть не начисто отрезали.
Ликование ее было почти непристойным.
– Он вас наблюдал, да? До того, как этим занялся доктор Вандерброкен?
– Ага, и засаживал, пока этим занимался. У этой старой сволочи тоже хрен был ого‑го – в его‑то возрасте, да? Видели там внизу Николь? Тощую эту? Так Годвин на нее залезал каждый раз, как она оказывалась поблизости. Он ей какие‑то сраные тарелки подарил на день рождения – в ту самую ночь, как ему горло перерезали. Говорил, что ее любит.  Можете себе представить? Любовь  – вот в таком месте!
– Действительно забавно, – согласился Мэтью, хотя на самом деле думал, что это очень печально. А тарелки наверняка работы Хирама Стокли.
– Не спускай Николь все в бутылку, она бы разбогатела от всего того серебра, что платил ей Годвин. И еще она говорила, что он ночью как отстреляется и заснет, иногда ее называет чужим именем. И когда он начинал рыдать у нее на плече, она его выставляла. Серебро серебром, а гордость у каждой шлюхи есть.
– Другим именем? – спросил заинтригованный Мэтью. – А каким?
– Николь говорила, что‑то вроде… Сьюзен, кажется. Сами у нее спросите. В общем, странный был он старик, этот Годвин. Почти всегда пьяный, и руки у него были холодные.
– Может быть, придется спросить у Николь, – сказал Мэтью, размышляя вслух. – Интересно узнать о докторе Годвине побольше.
– А теперь вы заговорили, как он, – хмыкнула Грейс.
Мэтью снова вернулся к разговору.
– Как кто?
– Как Энди. Хотел знать, когда Годвин был здесь, когда ушел и так далее. Говорил про этого типа с Николь. Николь рассказывала, он ей засунул, слил в чехол, а потом только и делал, что расспрашивал про Годвина, будто на самом деле для того и заходил… В смысле, для того пришел сюда.
– А это так? – спросил Мэтью, глядя, как она гладит куклу в бессознательной потребности утешения от этого куска грязной тряпки, набитого соломой. Реликт из прошлого, подумал он. Как Сьюзен может быть реликтом из прошлого доктора Годвина. А может ли это иметь какое‑то отношение к его убийству? – Мисс Хестер! – начал он. – Еще один вопрос. Не называл ли когда‑нибудь при вас Эндрю Кипперинг имени Уильяма…
– Стоп, – прервала она его. – Как ты меня назвал?
– Мисс Хестер, – повторил Мэтью. – Вашим именем.
– Моим именем? 
Тут у Мэтью кинжальным ударом вступило в мозг прояснение.
– Вы не Грейс Хестер!
– Да нет, черт побери. Я – Мисси Джонс. А Грейс Хестер – в комнате в конце коридора. Это та больная.
– Больная?
– Чахотка. В последние дни ей все хуже и хуже, Бекки говорит, что скоро она кончится. Почему ей дали самую большую комнату во всем доме, я не знаю.
– Ох… какой же я дурак! – почти застонал Мэтью. Он встал, и Мисси Джонс, надо отдать ей должное, не попятилась. – Боже мой, какой же я был дурак!
– Насчет чего?
– Насчет понимания, что чего значит. – Он обратил на нее взгляд: – Мисс Джонс, я мог бы взглянуть на Грейс Хестер?
– Дверь все время заперта. Грейс – гуляка. Даже больная, она рвется в «Терновый куст» и что‑нибудь там выкинуть. В прошлый раз, когда она сбежала, Энди пришлось приводить ее обратно.
Теперь Мэтью знал. Он знал, и это случилось прямо у него на глазах в ту самую ночь, когда громилы Эбена Осли познакомили его лицо с кучей конских яблок.
– Есть ли способ хотя бы взглянуть на нее? Просто на минутку.
– Я ж говорю, дверь заперта. – Она снова начала нервничать. – А зачем на нее смотреть? Или ты… тебе… больные нравятся?
– Нет‑нет, ничего даже похожего. Клянусь вам, никаких дурных намерений.
– Не понимаю я этого, – сказала Мисси, но потом прикусила губу, погладила куклу и сказала: – Я… похоже… тебе можно доверять?
– Можно.
Она кивнула.
– Драконихе это не понравится… и Бекки тоже. Придется быстро. – Она прижала к себе куклу и сказала, опустив глаза: – Ключ наверху, на притолоке. Если тебя кто‑нибудь застукает, тебе здорово достанется. И мне тоже.
– Меня никто не застукает, – заверил он ее. – А если даже и так, я вам могу обещать, что никому из нас от этого не будет ничего плохого ни в каком смысле. Вы мне верите?
– Нет. – Потом она нахмурилась, сведя брови вместе. – Может быть. Не знаю.
Мэтью пошел к двери, и женщина быстро подвинулась в сторону.
– Спасибо за потраченное время, мисс Джонс. И за вашу помощь.
– Не за что, – ответила она. Он уже взялся за ручку двери, когда она сказала: – Можешь называть меня Мисси, если хочешь.
– Спасибо, – сказал он еще раз и улыбнулся. Может, он и ждал ответной улыбки, но она уже шла к миске с водой смывать косметику, прижимая к щеке куклу. Он подумал, как она выглядит без пудры и какие воспоминания хранит ее душа. Но времени здесь околачиваться не было, и он вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Ключ он нашел довольно быстро. Вставляя его в замок, он подумал, что вопль настоящей Грейс Хестер привлечет всех обитателей дома, но если говорить в терминах шахмат, у него сейчас был слон против пешки. Внизу все так же пела Бекки, на этот раз какой‑то более веселый вест‑индский мотивчик. Вложив ключ, Мэтью повернул его и открыл дверь.
Спальня была такая же, как у Мисси, только пошире на несколько футов. На полу – дорожка винного цвета. Горели две свечи, одна на прикроватном столике, другая на комоде.
Шевельнулись простыни. Лежащая на них девушка, с бледным лицом и темными слипшимися от пота волосами, с усилием села. У нее были широкие скулы, узкий подбородок и когда‑то давным‑давно ее можно было бы назвать красивой. Сейчас она была как обломки крушения на пустынном берегу.
Болезнь скрывал густой грим, крепкие напитки придавали ей ложную силу. Это была та девушка, что выходила из «Тернового куста» в обществе Эндрю Кипперинга в ту ночь, когда громилы испортили Мэтью цвет лица.
Грейс Хестер смотрела на него, открыв рот. Внизу в гостиной пела Бекки, играла веселый солнечный мотив ее лира.
– Отец? – спросила девушка сонным голосом, слабым… но с какой‑то надеждой.
– Нет, – тихо ответил Мэтью и вышел из комнаты, не дожидаясь, пока сердце разорвется от жалости.

Глава тридцать третья

Он рыбачил на любимом месте, в конце Винд‑Милл‑лейн на западном краю города, где Джон Файв и сказал его искать.
Вдоль улицы стояло несколько домов, столярная мастерская, кукурузное поле и новая пивоварня, которую только начали строить. Утром четверга солнце блестело на реке, ветер шевелил зеленые леса Нью‑Джерси на дальнем берегу. Рыбак сидел среди серых валунов, леска уходила от ясеневого удилища в воду. Сразу за ним громоздился корпус старого торгового судна, выброшенного на скалы бурей. Обшивка была пробита во многих местах, доски переломаны, корпус медленно разрушался напором времени и текучей воды. На холме, достаточно близко, чтобы бросать на рыбака тень, стояла высокая ветряная мельница, давшая улице название. Вращающийся верх на башне развернут был так, чтобы ловить утренний бриз, и холщовые паруса надувались на медленно двигающихся крыльях.
Хотя Мэтью старался идти тихо, он знал, что его присутствие замечено. Преподобный глянул в его сторону и быстро отвернулся, не сказав ни слова. Уэйд сегодня утром совсем не был похож на недоступного священника церкви Троицы. Он был одет в серые панталоны с заплатами на коленях и вылинявшую коричневую рубашку с закатанными рукавами. На голове у него была бесформенная тряпка из некрашеной шерсти, повидавшая множество летних дождей и солнца. Одежда для рыбалки, подумал Мэтью. Рядом с Уэйдом стояла плетеная корзина для улова и подсачок.
Мэтью остановился, не доходя десяти ярдов. Уэйд сидел совершенно неподвижно, ожидая поклевки.
– Доброе утро, сэр, – сказал Мэтью.
– Доброе утро, Мэтью, – ответил преподобный голосом, в котором не было и намека на эмоцию. И даже не глянул в строну пришедшего.
Молчание затянулось. Дыхание ветерка шевелило речную гладь, изламывая отражение крыльев мельницы.
– Кажется, не везет мне сегодня, – сказал наконец Уэйд. – Две мелкие рыбешки, даже на сковородку не наберется. И так они сильно отбивались, что как‑то неправильно показалось их вытаскивать на берег. Я хочу карпа поймать, которого тут видел, но он хитрый. Ты рыбу ловишь?
– Давно не ловил.
Когда‑то Мэтью ловил рыбу, чтобы не сдохнуть с голоду – в трудные дни на улицах, до приюта.
– Но ты все же ловец?
Мэтью понял намек:
– Да, сэр, ловец.
– Ты очень умный человек, Мэтью. Эндрю мне говорил, что ты хотел быть юристом?
– Да, в какой‑то момент больше всего на свете. Сейчас это вряд ли важно.
Уэйд кивнул, глядя на красный поплавок там, где леска уходила в воду.
– Он говорил, что у тебя очень сильное понятие справедливости. И это похвально. Ты мне казался юношей высоких душевных качеств, Мэтью, и потому мне непонятно, отчего ты решил опуститься до мерзкого дела шантажа. – Он обернулся – иссушенные глаза с красными веками, сон был явно далек от него в эту ночь. – Я ждал тебя, Мэтью, с тех самых пор, как Эндрю сказал мне. И подумать только, что в этом участвует Джон, который говорил, что любит Констанс и которого я уже считал своим сыном. Каково моему сердцу это вынести, Мэтью?
– А что, у вас и правда есть сердце?
Преподобный Уэйд не ответил, но снова отвернулся к реке.
– Я сказал Кипперингу неправду. Джон Файв ничего о девушке не знает. Он пришел ко мне за помощью, потому что Констанс решила, будто вы сходите с ума. Нельзя же каждую ночь уходить из дому и думать, что она не заинтересуется в конце концов, куда  вы ходите? Я за вами проследил сам – до заведения Полли Блоссом. То, что я видел, можно было бы назвать жалостным зрелищем. А в последний раз, когда вы выходили – во вторник, – за вами проследила Констанс.
Лицо преподобного под бесформенной шапкой побледнело.
– Она видела, куда вы ходили. Она видела, как вышел Эндрю Кипперинг и с вами говорил. Нет, лица его она не видела, но я уверен, что это был он. Он и есть ваш посредник?
Ответа не было.
– Конечно, он. – Порыв ветерка прошумел мимо, Мэтью заговорил дальше: – Я полагаю, что деньги за содержание Грейс в этой комнате поступают от вас и идут через Кипперинга? И это только благодаря его хорошим отношениям с Полли Блоссом девушке позволили умереть у нее в доме? Да? Кроме того, я полагаю, мадам Блоссом первой сообразила, что одна из ее голубок – дочь проповедника из церкви Троицы? Это Грейс ей сама сказала, когда поняла, что умирает? – Он сделал паузу, давая Уэйду возможность ответить, но ответа не последовало. – Я думаю, вы смотрите на мадам Блоссом как на святую, потому что если уж кто кого и шантажировал бы, началось бы с нее. Какова же здесь ее награда? Место на небесах для женщины, которая боится ада?
Уэйд наклонил голову, будто в молитве, и сказал измученным заботой голосом:
– Мадам Блоссом – женщина деловая. Наше соглашение Эндрю составил как деловое. Это ей понятно.
– Ну, и мадам Блоссом считает отнюдь не вредным иметь на своей стороне священника. Если, например, какие‑нибудь влиятельные члены церковного совета пожелают закрыть ее заведение.
– Наверняка. – Уэйд не поднимал головы. – Но у меня не было выбора, Мэтью. Горний путь – прямой путь – оказался слишком опасен. То, что я всегда проповедовал… то я не смог сделать, когда был призван. Мне придется с этим жить до конца дней моих, и не думай, что это будет просто.
– Но вы останетесь проповедником, – ответил Мэтью. – Ваша дочь умрет, не услышав прощения от своего отца.
– Прощения? – Уэйд глянул на него со смесью изумления и гнева, пронесшегося по лицу как грозовая туча. Отбросив прочь удилище, он встал, выпятив грудь в готовности бороться с миром. – Ты думаешь, это ей надо? Отнюдь, сэр! У нее нет ни стыда, ни сожаления за прожитую ею жизнь!
– Так чего же она хочет?
Уэйд провел рукой по лицу. Казалось, он сейчас снова опустится на камни и ляжет на них тряпьем. Но он вздохнул глубоко, медленно выдохнул.
– Она всегда была порывистым ребенком. Все внимание – только этой девочке. Украшения и драгоценности, каким бы грехом ни добывались они. Ты знаешь, почему она желает умереть в этом доме? Она сказала Эндрю, что хочет умереть там, где музыка и смех.  Как будто веселье этого дома не вымучено сквозь зубы! И она лежит там, на смертном одре, а я стою на улице… – Он затряс головой.
– Рыдая? – подсказал Мэтью.
– Да, рыдая! – резко и зло ответил он. – О, видел бы ты меня, когда Эндрю впервые сказал мне, что узнал от мадам Блоссом! Я тогда не рыдал, я чуть не проклял Бога и не обрек себя на ад! То, что творилось у меня в голове, могло повергнуть меня в вечный огонь, но я должен был что‑то делать. И я думал прежде всего о Констанс, только о ней!
– Она не знает?
– Что ее старшая сестра – шлюха? Нет, конечно. Что мне было сказать Констанс? Что мне было делать? – Он смотрел в никуда невидящими глазами. – Что мне делать сейчас?
– Я думаю, ситуация вскоре разрешится сама собой. Разве не это вы говорили Констанс?
– Доктор Вандерброкен мне говорит… что ничего не может для нее сделать, только облегчить ее страдания. У нее есть, быть может, неделя или две, говорит он, и чем она держится, он не знает.
– Быть может, она держится надеждой, что придет ее отец?
– Чтобы я пришел туда? Служитель Божий – в дом разврата? Тогда мне в этом городе конец. – На лице Уэйда отразилось страдание, и он все же опустился на камень. Секунду он смотрел, как играет ветер зеленью на холмах, потом тихо проговорил: – Я хотел войти. Я хотел ее увидеть. Говорить с ней. Сказать… не знаю что. Что‑нибудь, что ее утешит, или хотя бы принесет ей мир, если это возможно. Очевидно… когда она в мае сюда приехала, она уже была больна, но очень хорошо скрыла свое состояние и от мадам Блоссом, и от доктора Годвина. У нее всегда были золотые уста, даже в детстве, наверняка она как‑то отговорилась от этого ужасного осмотра. Потом, как говорит Эндрю, излишества ее… ее профессии ее подкосили. Она упала в обморок, пригласили доктора Годвина… и чтобы ее не выбросили на улицу, она сказала мадам Блоссом, кто она. Я полагаю, Эндрю был выбрал доверенным из‑за своей репутации… в смысле, репутации адвоката, а не потаскуна.
«Весьма квалифицированного в обоих смыслах», – подумал Мэтью, но промолчал.
– Мы подписали соглашение, – продолжал преподобный. – Эндрю меня информирует о состоянии Грейс, и насколько я понимаю, он возвращал ее несколько раз, когда ей удавалось кого‑нибудь уговорить ее выпустить. Особенно она любит «Терновый куст», как он мне говорил.
Мэтью теперь понял: Кипперинг считал, что Мэтью видел его вместе с Грейс внутри  «Тернового куста», а не тогда, когда они вывалились из дверей; и как‑то у него сложилась мысль, будто Мэтью, горластый петух, догадался, кто она такая.
– В ту ночь, когда убили мистера Деверика, – напомнил Мэтью. – Вас тогда позвал доктор Вандерброкен, потому что Грейс стало хуже? И он решил, что она может умереть в ту ночь?
– Да.
Тогда неудивительно, что Уэйд сказал, а доктор подтвердил, будто они идут в разные места. Трудно было бы объяснить главному констеблю Лиллехорну, куда они идут вдвоем по столь срочному делу.
– И одна из дам мадам Блоссом ходила домой к Вандерброкену, чтобы ему рассказать?
– Да. Она вместе с ним пришла за мной и ждала на углу у моего дома.
Это объясняло женщину, которую видела Констанс, но вызывало новый вопрос.
– Вы сказали, что посредником служил Эндрю Кипперинг. Где был он в эту ночь?
– Понятия не имею. Я знаю, что он любит выпить куда больше, чем позволяется доброму христианину. – Уэйд снял свою шляпу и вытер лоб тыльной стороной ладони. Темные волосы редели на макушке и седели на висках. – Да, – сказал он, будто вспомнив то, на что он должен был отреагировать, но пропустил мимо ушей. – Я говорил Констанс, что проблема вскоре разрешится. И она разрешится мощной дланью Господней.
Но Мэтью решил, что так легко он преподобного не отпустит, и да простит ему Господь подобную дерзость.
– И вы так и думали все те вечера, когда стояли у дома мадам Блоссом? Вы знали, что там ваша дочь лежит на смертном одре и может скончаться в любой момент? Я видел ваши слезы, преподобный. Я знаю, что вы пытались собраться с духом и войти внутрь. Вы не думали, что хотя бы один раз можете освободить себя от узды общественного мнения? От мысли, что скажут церковные старейшины, если узнают, что отец все еще любит свою дочь, ставшую проституткой? – Он подождал, чтобы эти удары жала дошли до собеседника. – Так что я думаю, пусть даже мощная длань Господа и решит этот вопрос скоро, после него останется сломленный человек – если вы не увидитесь с нею.
– Я буду сломлен, если ее увижу, – прозвучал твердый ответ. – Шагнув в этот дом, я рискну всем, чему посвятил свою жизнь. Можете себе представить, как будут смотреть на меня семейства с Голден‑хилл, если они узнают.
– Вы не можете сделать этого тайно?
– Я и так держу это в тайне от моей паствы. Ты же был в церкви, когда у меня случилась минута слабости? Еще одной тайны я не выдержу. И ни на что больше годиться не буду.
Мэтью сел на камень неподалеку от преподобного, но не лишком близко.
– Могу я спросить, как ваша дочь выбрала эту профессию?
– Она родилась непокорной. – Уэйд теперь глядел в глаза Мэтью, щеки его разрумянились, и Мэтью подумал, не наследственная ли это непокорность. – С ранних лет она наслаждалась непослушанием, бегала с мальчишками день и ночь. Что еще я могу сказать? Я не знаю – и никогда не знал – ее сердца полностью. – Он сидел, зажав свою бесформенную шляпу между колен, на виске у него билась жилка. – Грейс была у нас первой, на восемь лет старше Констанс. Между ними у нас родился мальчик, он умер. Хестер – да, так звали мою жену, – скончалась через несколько дней после рождения Констанс. Осложнение, сказал доктор, непредвиденное. И вот я остался с двумя дочерьми и без моей Хестер. Я старался. Честно старался. Мне помогала сестра, насколько могла, но после смерти Хестер… Грейс все больше и больше отбивалась от рук. В десять лет она бегала по улицам, разбивая камнями витрины. В двенадцать ее поймали на сеновале с мальчиком старше ее. А я старался нести слово Божие. Планы на успех, которые были у нас с Хестер, рассыпались в прах из‑за Грейс. Я счет потерял, сколько раз приходили ко мне жаловаться на ее проказы или требовать денег, когда она хватала что‑нибудь с прилавка и бежала со всех ног.
Уэйд замолчал, погрузившись в воспоминания, и Мэтью вдруг показалось, что выглядит он лет на восемьдесят.
– Когда ей исполнилось четырнадцать, – заговорил снова Уэйд, – стало необходимо что‑то решать. Я потерял должность в церкви, потому что Грейс набросилась на другую девушку с ножом в руке. Во времена попроще ее бы сочли одержимой демоном. Сладить с ней было невозможно, и она уже начинала подавать дурной пример Констанс. Благослови ее Господь, малышка не понимала происходящего, и я старался защитить ее как мог. Шестилетнего ребенка надо ведь защитить от порока? – Уэйд глянул на Мэтью – тот ничего не сказал. – Я… я устроил Грейс в школу с пансионом за несколько миль от Эксетера – ничего лучшего я себе позволить не мог. Не прошло и года, как я получил от директрисы письмо с уведомлением, что Грейс собрала свои вещи и сбежала среди ночи… к сожалению, как сообщила другая девушка, с неким молодым человеком весьма сомнительной репутации. Еще примерно через полгода пришло письмо от Грейс с двумя словами: «Я жива». Ни адреса, ни попыток искать примирения или намерения вернуться в школу или же домой. Только эти слова, и потом – ничего.
Преподобный продолжал мять шляпу. Мэтью подумал, не была ли она когда‑нибудь достойной уважения треуголкой перед тем, как стать нашлепкой на голове рыбака.
– Когда я отослал Грейс в пансион, моя звезда стала восходить, – говорил Уэйд. – Еще немного – и я достиг бы того успеха, о котором мечтали мы с Хестер. Появилась возможность занять должность пастора в церкви Троицы, причем подразумевалось, что лет через пять я вернусь в Англию, когда откроется вакансия, предпочтительно в Лондоне. Очевидно, Грейс издали следила за моим ростом. Прочла, наверное, в «Газетт» о моем назначении, взяла пригоршню своих грязных денег, села на корабль и приплыла в Нью‑Йорк. Чтобы последние дни своей жизни делать то, что делала столько раз за свои двадцать пять лет… чтобы заставлять меня страдать.
Преподобный обернулся к Мэтью с горькой усмешкой:
– Да, я плакал. И много раз, и много лет. Кем бы ни стала Грейс, она осталась моей дочерью, и я полностью осознаю, спасибо за подсказку, свою ответственность. Но столько мне нужно сейчас обдумать… так много поставлено на карту. Мы с Хестер… наши мечты о том, чтобы своей жизнью дать блестящий пример служения Богу и церкви… всему этому конец, если я войду в тот дом. И я должен думать о Констанс. Она знает только, что ее сестра сбежала из пансиона и скрылась. И если узнает Джон Файв, что скажет он?
Мэтью вспомнил, как Джон Файв не хотел давать показания против Эбена Осли из страха, что скажет преподобный Уэйд.
– Я думаю, – возразил Мэтью, – Джон скажет, что любит Констанс, кем бы ни была ее сестра и как бы ни мучился своим решением ее отец, если он не сделает того, что сам считает правильным.
– Правильным, – повторил Уэйд, опустив голову. – Что в этой ситуации будет правильным?
– Мое мнение?
– Давай его услышим.
– Прежде всего нужно сказать Констанс. – Мэтью увидел, как вздрогнул преподобный при этих словах, но знал, что Уэйд уже сам до этого додумался, поскольку Констанс проследила за ним до заведения Блоссом. – Если она сообщит Джону, значит, так тому и быть. Как она отреагирует? Я думаю, это будет смесь горя и облегчения, причем облегчение будет преобладать. Теперь о самой Грейс: мне кажется, что у нее не было других причин для приезда сюда, кроме желания попрощаться. А может быть – испытать вас.
– Испытать меня? В чем?
– Узнать, осталась ли у вас еще любовь к ней. Осталось ли ее столько, чтобы заставить вас – служителя Божьего! – войти в дом разврата ради блудной дочери. Не уверен, что она собиралась здесь умереть, но вряд ли морское плавание пошло ей на пользу. Какие бы другие качества у нее ни были, но сила воли у нее потрясающая.
– Своеволия, – согласился преподобный.
– Я думаю – раз вы спрашиваете моего мнения, – что вашей старшей дочери не нужен ни священник, ни пастор, ни проповедник, а нужен ей просто ее отец. – Уэйд ничего не ответил. – Или хотя бы внимание ее отца на… скажем, десять‑пятнадцать минут?
– И ты предлагаешь мне войти туда и растоптать наши с Хестер мечты? Ради пятнадцати минут с дочерью, которой я не видел одиннадцать лет?
– Я бы только отметил, сэр, что ваша жена давно пребывает в садах небесных и наверняка желает только всего лучшего и своему мужу, и обеим  своим дочерям, которые вынуждены остаться на весьма несовершенной земле. И я предлагаю вам сделать то, что вы ощущаете как правильное.
Уэйд молчал, но хотя бы надел на себя смятую шляпу.
– Да. – Голос проповедника прозвучал как будто издали. – Я думал, что предложение будет именно таково.
Они посидели еще, ничего не говоря, потому что все уже было сказано. Потом Мэтью встал, Уэйд подобрал удилище, смотал леску, глядя, как течет река в сторону моря.
– Карпа этого, – сказал он, – карпа этого я добуду когда‑нибудь.
– Удачи, – пожелал Мэтью и зашагал по камням, направляясь к дому.
– Мэтью! – окликнул его проповедник, и Мэтью обернулся. – Спасибо за твое мнение.
– Не за что, сэр.
Мэтью зашагал по Винд‑Милл‑лейн, перешел ее и направился на восток к тесному молочному сараю с земляным полом, который уже начинал воспринимать как свой дом.
Из трубы обиталища Григсби поднимался синий дымок. Мэтью зашел в молочную, намылил лицо и стал бриться при фонаре – утром не успел, торопясь на встречу с Джоном Файвом. Что будет делать преподобный Уэйд – он понятия не имел. Поступит правильно? А как же это на самом деле – правильно? Войти в дом разврата ради нескольких минут с умирающей девушкой, которую он может даже и не узнать, или держаться – как сказал сам Уэйд – своей мечты и планов Господа? А какой же у Господа план? Кто может знать его по сю сторону завесы? Мэтью казалось, что лишь донельзя самоуверенный человек может сказать, что этот план ему известен. Но Мэтью знал, что у преподобного Уэйда есть не только сердце, но и совесть, и если он войдет повидаться с Грейс, то не сможет скрыть этого от своей паствы, пусть даже никто не увидит его в доме с розовыми стенками. Рано или поздно он признается церковным старейшинам или же произнесет правду с кафедры, и что будет тогда? Выгонят шлюхиного папашу с позором или же восхвалят за христианскую заботу? Мэтью размышлял, заканчивая бритье, что эта ситуация может стать испытанием церкви Троицы на стойкость, как и преподобного Уэйда – на силу характера. Поступить правильно? Как правильно – знает только Бог, но выбирать придется проповеднику.
Мэтью умылся и вытерся рубашкой, заметив себе, что не худо было бы купить небольшое полотенце. Он решил сегодня навестить чету Стокли, посмотреть, как они. Мучительно было думать, что уничтожено дело всей их жизни, но Стокли – человек предприимчивый и трудолюбивый, бесполезной тоске предаваться не будет, а начнет отстраивать свой дом. Даст Бог, на сей раз достаточно крепкий, чтобы выдержать атаку бешеного быка – что для гончарной лавки, кажется, просто необходимо.
Он начал стаскивать парусину с мишени, собираясь вытащить блокнот Осли, но рука его отвлеклась почему‑то. Взяв рапиру за рукоять, он поднял клинок. Та же длина и тот же вес, что у рапиры, с которой он тренировался у Хадсона Грейтхауза. Он хотел иметь собственное оружие для упражнений? Вот оно, к его услугам. Мэтью шагнул назад, встал так, как учил Грейтхауз: «Сделайся тонким. Показывай только правый бок. Ноги не слишком близко. Опускайся, будто садишься. Левую руку держишь сзади, как руль. Правой ногой вперед, левая рука, тело и клинок на одной линии. Выпадай!»
Нет, чего‑то не хватает… а, вот оно: «Большой палец в замок!»
Он сделал выпад, вернулся в первую позицию, стал повторять это движение снова и снова, отрабатывая быстроту и экономию сил. Время от времени он варьировал движение, выпадая влево или вправо и тут же возвращаясь в центр, все под контролем, ровно и размеренно. И продолжая это упражнение, он размышлял над вопросом, возникшим из беседы с преподобным Уэйдом. «Где был Эндрю Кипперинг в ту ночь, когда Уэйд и Вандерброкен шли в дом Блоссом?» Мог, конечно, быть где угодно. У себя в пансионе, например, или в любой таверне. Даже мог работать у себя в конторе. Но Мэтью не мог избавиться от мысли: что, если Кипперинг не смог лично позвать преподобного Уэйда или доктора Вандерброкена при своей роли посредника, потому что был занят другим срочным делом. А именно убийством Пеннфорда Деверика.
Выпад влево, снова в середину. Выпад вправо, в середину. Чуть быстрее теперь, и не опускать острие.
«Он напивается до бесчувствия, бросает деньги на ветер в игре и чуть ли не выжег свое имя на двери у Полли Блоссом. Разве не похоже на человека, который притворяется, что веселится, а на самом деле очень торопится умереть?»
Следи за работой ног. Не слишком близко, иначе потеряешь равновесие. Выпад в середину, возврат в первую позицию. Еще раз, более плавно.
«Хотел знать, когда пришел Годвин, когда ушел и так далее».
Это Мисси Джонс.
А сам Кипперинг в ту ночь, когда убили Осли и на двери погреба нашли кровавое пятно: «По‑моему, Маскер еще и игрок. А по‑вашему?»
Выпад вправо, возврат в середину. Ровно держи оружие, не ослабляй! Выпад влево, возврат в середину. Корпус держи тонко, бледная немочь. И большой палец в замке!
Мэтью остановился. Плечо и предплечье гудели. Как вообще можно привыкнуть к тяжести этой штуки? Родиться надо фехтовальщиком, наверное. Это умение должно быть в костях.
Он ткнул острие рапиры в землю и оперся на клинок. Хотя в молочной было прохладно, на лице у Мэтью выступил пот.
Он думал, что Эндрю Кипперинг проявил к доктору Годвину большой интерес, может быть, ради выяснения расписания его визитов к Николь. Зачем? Выбрать удачное время, чтобы его зарезать?
«Как вы думаете, кого должен искать главный констебль?» – спросила Кэтрин Герральд.
И Мэтью ответил: палача‑джентльмена.
Кого‑то, кто подошел к Пеннфорду Деверику на улице, и Деверик протянул ему руку. Кого‑то, кого Деверик знал. И кого‑то, кто хотел, чтобы приговоренный видел его лицо.
А что же тогда Эбен Осли? Почему именно этим троим перерезано горло и нарисованы маски вокруг глаз?
«Я бы искал, – сказал Эштон Мак‑Кеггерс, – человека с опытом работы на бойне».
И не Эндрю ли Кипперинг – этот человек? Палач‑джентльмен? С опытом работы на бойне? И человек, который притворяется, будто наслаждается жизнью, а на самом деле изо всех сил торопится к смерти, этот человек – еще и игрок на чужие жизни? Маскер?
Но в чем причина? Если приговор – смертная казнь, то в чем было преступление? Что связывало Годвина, Деверика и Осли таким образом, что за это их следовало предать смерти?
Мэтью потер слоновую кость рукояти и снова подумал, что все дороги ведут к Королеве Бедлама, заточенной в самой середине тайны. Маски на стене. Картины с видами Италии. Мебель со срезанными клеймами, чтобы не узнали изготовителя. Деверик. Многие признаки богатой женщины. Загадочный клиент, прячущийся в тени за Икабодом Приммом. «Прибыл ли уже ответ короля?»
– Мэтью?
Он очнулся от задумчивости – кто‑то стучал в дверь.
– Да?
– Это я, Берри. К тебе гости.
– Минутку. – Он поставил рапиру туда, где она была. Потом открыл дверь – и перед ним оказалась не только хорошенькая девушка, а хорошенькая девушка и очень красивая дама.
Берри надела наверх платья передник, волосы убрала с лица назад под красный шарф. Она раскраснелась, разрумянилась, и Мэтью подумал, что она помогала отцу на кухне готовить ленч. А леди у нее за спиной и чуть сбоку одета была как картинка из парижского модного журнала. Она была высокой и гибкой, с густыми светлыми локонами и глазами цвета горького шоколада с витрины булочной мадам Кеннеди. На ней было светло‑голубое платье с мелкими белыми кружевами у рукавов и на горле, похожими на груду пены. На голове у дамы красовалась очень модная маленькая шляпка той же ткани и того же цвета, что и платье, украшенная белым пером. Мэтью не мог не заметить, что эта ошеломительная молодая дама примерно его ровесница, если он верно определил возраст. Светлая безупречная кожа, треугольное личико, идеальным луком амура сложенные губы и точеный нос с тонкой переносицей. Светлые брови приподнялись, когда она поймала его оценивающий взгляд. Мушка на левой щеке, зонтик в опущенной руке у бока.
– Здравствуйте, мастер Корбетт, – сказал она певучим голосом и шагнула вперед, протягивая руку в белой перчатке.
– Да. Здравствуйте. – Мэтью осторожно взял ее руку, но не знал, что с ней делать, и потому сразу же отпустил. Увидел, что Берри глядит на него искоса, а потом она старой тряпкой стерла со лба кухонный пот. – А… – гм… – Мэтью никак не мог собраться с мыслями. Глаза у молодой леди были прекрасны, но пронзительны, будто видели сквозь череп. – Чем могу быть вам полезен?
– Я мисс Чарити Ле‑Клер, – объявила она так, будто имя должно было быть ему знакомым. – Можем мы поговорить конфиденциально?
Настала секунда неловкости, никто не шевельнулся. Потом Берри резко кашлянула и сказала:
– Мэтью, у деда кое‑что для тебя есть. Он говорил, что вернется к одиннадцати. Ленч уже будет готов.
– Хорошо, спасибо.
Но Берри мешкала. Исподволь оглядывая Чарити Ле‑Клер, она пыталась спрятать за спиной кухонную тряпку.
– Конфиденциально, если можно, – повторила леди, и ее музыкальный голос прозвучал на тон выше.
– А, да. Конечно. Конфиденциальность – вещь очень важная.
– И полезная, – прохладным голосом отозвалась мисс Ле‑Клер.
– Если что‑нибудь будет нужно, дай мне знать, – обратилась Берри к Мэтью. – Ну там, воды или еще что‑нибудь.
– Спасибо, все есть.
– Ладно, пошла я тогда на кухню. Я говорила, что ленч будет…
– В одиннадцать, – перебила ее мисс Ле‑Клер с легкой улыбкой. – Мы слышали.
«Мы?» – подумал Мэтью. Интересно, что это значит?
– Тогда всего доброго, – сказала Берри, и Мэтью удивился, какие у нее стали холодные глаза. Явно мисс Ле‑Клер не стоит сегодня рассчитывать на приглашение к ленчу.
Берри повернулась, пошла в дом, и все это время спокойные глаза мисс Ле‑Клер глядели на Мэтью оценивающе.
– Так чем я могу быть вам полезен? – спросил Мэтью, вспомнив про вежливость хозяина, потому что солнце начинало уже припекать. Но к сожалению, в качестве тени он мог предложить лишь свое скромное обиталище. – Окажете мне честь зайти?
– Нет, спасибо. – Взлетел белый зонтик, раскрывшись с легким хлопком. – Меня к вам направил мистер Садбери из таверны, где вы часто бываете. У меня сложилась ситуация, в которой необходима ваша помощь.
– Да? И что же это за ситуация?
– Дело в том, что я посетила мистера Мак‑Кеггерса в его восхитительном царстве. И он мне сказал, что не я первая отметила пропажу одного предмета из имущества покойного Эбена Осли.
У Мэтью сердце дало перебой. Он ничего не сказал и постарался на лице тоже ничего не выразить.
– Мистер Осли, упокой Господь его душу, был моим дядей, – продолжала мисс Ле‑Клер. – Я ищу некоторый блокнот, который почти наверняка был при нем в ночь его прискорбной кончины. Полагаю, что вы этот блокнот видели, поскольку спрашивали о нем мистера Мак‑Кеггерса. – Она остановилась, и Мэтью понял, что она пытается прочесть его мысли по лицу. – Не знаете ли вы случайно, где этот блокнот может сейчас быть?
Но Мэтью еще не оправился от потрясения, что у такой мерзкой скотины, как Осли, в родне такая красавица. Он тяжело проглотил слюну, мозг его манипулировал вариантами, как шахматными фигурами. Если отдать блокнот, он никогда не узнает, что значила та непонятная шифрованная страница. А то, что эта леди вдруг появляется у него на пороге и спрашивает, нет ли у него… нет, странная получается картинка.
– Нет, к сожалению, – ответил он. – Я же как раз и заметил Мак‑Кеггерсу, что блокнота нет.
– Ах, конечно же. – Она улыбнулась и кивнула, прикрываясь от солнца зонтиком. – Но почему вы его искали, сэр?
– А могу я задать вам тот же вопрос?
– Причины чисто деловые – коммерция.
– Я не знал, что мистер Осли занимается коммерцией.
– Занимался.
Мэтью молчал, женщина тоже. Молчание затягивалось. Потом мисс Ле‑Клер приложила к нижней губе палец.
– У меня тут на улице карета. Я думаю, мой работодатель будет рад вас видеть, и я уполномочена предложить вам с ним встретиться. Ехать придется несколько часов, но я уверена, что вы не пожалеете.
– Ваш работодатель? А кто это, простите?
– Его зовут мистер Чепел, – ответила она.

Глава тридцать четвертая

– Мистер Чепел, – повторил Мэтью, с трудом ворочая языком. На лице его что‑нибудь отразилось? Он не знал. Но гостья смотрела на него внимательно.
– Вам знакомо это имя?
– Нет.
– Неудивительно. Мистер Чепел не любит публичности.
– Предпочитает конфиденциальность, которая бывает весьма полезной? – осведомился Мэтью.
– Да. – Она позволила себе едва заметно улыбнуться, но от этого взгляд ее сделался только холоднее. – Так я у вас спрашивала: почему вы заинтересовались блокнотом моего дяди?
– Я видел, что ваш дядя всегда с блокнотом. В тавернах иногда видел, я хочу сказать. Он явно любил все записывать.
– Похоже на то. – Глаза мисс Ле‑Клер ни на миг не упускали взгляда Мэтью. – «Всегда с блокнотом» – вы имеете в виду, что блокнот мог быть не один и тот же? Что их было больше одного?
Мэтью подумал, что она его ловит. Загоняет в угол. Хочет добиться признания, что он следил за этой сволочью два года подряд. Что она может знать про этот чертов блокнот и про все те, что были раньше? Кем бы она ни была, а ее умение вести допрос вполне могло бы пригодиться агентству «Герральд».
– Я видел не больше того, что видел, – ответил он.
– Да, разумеется. Но главный вопрос в другом: кто видел его последним? Это были не вы?
Пришла пора отбросить сомнения.
– Я думаю, вокруг тела была толпа. И кто‑то мог подобрать блокнот.
– А бумажник оставить?
Мэтью понял, что попал на сильного и хладнокровного противника в этой игре. Он сумел только натянуто улыбнуться и сказать:
– Быть может, убийца хотел прочитать записки вашего дяди.
– Быть может, – согласилась она неуверенно. Потом улыбнулась и чуть отвела зонтик – солнце осветило сочные розовые губы. – Вам бы стоило повидаться с мистером Чепелом, Мэтью… Можно вас так называть?
– Сделайте одолжение.
– Один вечер и обед в имении мистера Чепела, и утром вас привезут обратно. Могу засвидетельствовать, что обеды у мистера Чепела просто великолепны. Вы едете?
Мэтью заколебался. Заметил в доме Григсби движение – это Берри отпрянула от окна в кухне. Мисс Ле‑Клер проследила за его взглядом, но Берри больше не появилась. Мэтью надо было сосредоточиться на принимаемом решении. И у него не было сомнений, что встреча с мистером Чепелом может навести на мысль о том, в какую игру играл Осли.
– В имении, говорите?
– Да. Виноградник и небольшое винодельческое хозяйство. Где‑то миль пятнадцать на север по Гудзону.
– Вот как?
По спине пополз холодок страха. Это получается четыре‑пять миль от фермы Ормонда, где нашли безглазого мертвеца. Там, где Грейтхауз опасался найти царство профессора Фелла, если интуиция его не обманывает.
А дама ждала.
– У меня завтра важные дела с утра, – сказал Мэтью, стараясь завести якорь на берег. – Некоторые люди будут очень недовольны, если я опоздаю.
– Если вы любите рано вставать, то в пятницу в это время уже вернетесь. Это не будет проблемой?
Мэтью решил рискнуть. В конце концов, есть только один способ узнать.
– Нет, это не проблема, – сказал он, стараясь говорить спокойно. – Я только скажу моим друзьям, что к ленчу меня не будет. Прошу прощения.
Он закрыл за собой дверь и запер ее. Потом заметил, как внимательно смотрит гостья на его руку, кладущую ключ в карман, и вдруг ясно представил себе ручку двери и длинную отмычку, поблескивающую при луне в замке. Кем бы ни был этот мистер Чепел, но за Мэтью он послал мастера своего дела – может, она вовсе и не племянница Осли. Документы о родстве, предъявленные коронеру, могли быть поддельными. Однажды магистрат Пауэрс при Мэтью разбирал дело как раз о таком подлоге. И теперь, шагая вместе с мисс Ле‑Клер к дому Григсби, он понимал, что вполне может явиться ночью другой мастер своего дела, который обыщет его вещи. И эта вспоротая мишень для луков…
Он постучал в дверь. Когда Берри открыла, Чарити Ле‑Клер стояла в нескольких шагах за спиной Мэтью и сбоку.
– К сожалению, я не буду с вами за ленчем. Я уезжаю с мисс Ле‑Клер и вернусь утром.
– А! – Берри заморгала, перевела взгляд с Мэтью на леди и обратно. – Ладно. Я тогда дедушке скажу.
– Если не трудно. – Он добавил в голос чуть‑чуть раздражения: – И напомни ему, пожалуйста, чтобы убрал из моего дома мусор. Особенно эту вот мусорную мишень. Не забудешь?
– Я скажу.
– Спасибо заранее.
Хотел еще Мэтью их предупредить, чтобы не высовывались, если услышат какие‑то звуки ночью от молочной, но оставалось надеться, что взломщик окажется достаточно профессиональным и будет действовать без шума. Пожелав Берри всего хорошего, он пошел за мисс Ле‑Клер на улицу, где стояла красивая темно‑коричневая лаковая дорожная карета с бежевой каймой по краям. И запряжена она была четверкой подобранных друг к другу серых лошадей. Такой роскоши, подумал Мэтью, могли даже и на Голден‑хилл не видеть. Уже собирались зеваки пялиться на экипаж. Сделана английским мастером и привезена через океан? Если да, то цена должна быть баснословная. Молодой здоровый кучер в светло‑синем сюртуке и треуголке держал вожжи, высоко сидя, а форейтор спрыгнул с сиденья, чтобы распахнуть дверцу для мисс Ле‑Клер и гостя ее работодателя.
Секунду спустя они уже мчались, свернув на Кинг‑стрит направо. Стуча копытами, пролетели мимо приюта. Мэтью, сидевший напротив мисс Ле‑Клер, заметил, что эта леди даже не глянула в сторону последнего земного обиталища своего так называемого дяди. Карета свернула направо на Бродвей, на окраины города по Пост‑роуд. Лошади припустили вовсю, и Мэтью оперся спиной на кожаную обивку. Карета просто летела по дороге, и отлично уравновешенная конструкция лишь едва подрагивала на рытвинах и ухабах.
Подгоняемые неленивым кнутом, лошади неслись быстро. Мэтью подождал, пока Нью‑Йорк останется милях в двух позади, и спросил у дремлющей дамы:
– А Эбен Осли действительно ваш дядя?
Она не открыла глаз и ничего не ответила.
– Отчего так важен именно этот последний блокнот?
Опять молчание.
Мэтью попробовал в третий раз:
– Что делал ваш дядя для мистера Чепела?
– Оставьте, – сказала она спокойно. – Вы зря тратите на меня ваши вопросы, сэр.
Мэтью ни на миг не усомнился, что она права. В полумесяцах окон мелькали пролетающие назад деревья. У Мэтью было такое чувство, будто за ним наблюдают, хотя глаза дамы были закрыты. Чем дальше отъезжала карета от города, тем сильнее Мэтью сожалел о своем решении. Он по своей воле полез в опасное логово, и теперь при малейшей неосторожности чудовище из этого логова сожрет его заживо.
Ему удалось поспать в общей сложности час, по несколько минут за раз. Один раз, проснувшись, он увидел, что Чарити Ле‑Клер смотрит на него, и от этого взгляда холод пополз по спине. Жадным и голодным был этот взгляд. Потом она снова закрыла глаза, будто погрузилась в сон, хотя тряска экипажа по Пост‑роуд – не качание колыбели, и Мэтью снова ощутил, как собирается пот под воротником.
Про себя он отметил дорогу, отходящую к дому миссис Герральд. Они пронеслись мимо в облаке пыли, вскоре проскочили ответвление к ферме Ормонда, и тоже в спешке. Потом пошли сплошные леса, иногда ферма или ветряная мельница, и наконец кучер свернул влево, где дорога делилась на две, огибающие темное болотце. И без карты можно было сказать, что карета направляется к реке.
Прошел еще час, и Мэтью почувствовал, что карета замедляет ход. Мисс Ле‑Клер проснулась сразу же, будто и не спала ни секунды. Выглянув в окно, Мэтью увидел стену из нетесаного камня высотой футов восемь. Через нее перевешивались лианы и ползучие растения, над ней нависали ветки деревьев. Кучер поехал по дороге совсем рядом со стеной, потом крикнул: «Тпру!» и натянул вожжи – лошади пошли шагом. В стене Мэтью увидел массивные деревянные ворота, будто въезд был не в имение, а в крепость. Кучер остановил свою упряжку, форейтор зазвонил в колокольчик – наверное, держал его у себя под рукой. Через несколько секунд ворота открылись внутрь, и карета снова пришла в движение.
Мэтью успел заметить молодого человека, который вышел из небольшого беленого домика с окнами в переплетах. Привратник помахал рукой упряжке, потом экипаж выехал на дорожку, уходящую вправо, обсаженную массивными деревьями. Еще примерно сотня ярдов – и карета снова замедлила ход. Мэтью увидел широкое поле, где паслось стадо овец и ходили вокруг несколько ягнят. Впереди появился большой двухэтажный дом из рябого кирпича, красного с серым. Фасад его украшали множество окон, на бронзовой крыше высился выкрашенный серым купол. Дымовые трубы возносились к небу. Дорожка описала круг около заросшего лилиями пруда, несколько ярдов не доходящего до ступеней крыльца, и именно возле этих ступеней карета наконец остановилась.
Тут же отворилась дверца со стороны мисс Ле‑Клер – ближайшая к дому, и мужчина старше Мэтью разве что на несколько лет предложил даме руку.
– Добрый день, мисс, – сказал он и кивнул Мэтью. – Добрый день, сэр. Надеюсь, поездка была приятной.
– Очень приятной, Лоуренс. Быстро доехали, – ответила мисс Ле‑Клер, принимая предложенную помощь. Мэтью вышел вслед за ней. Как только он встал на землю, встречавший закрыл дверцу и жестом отпустил карету. Она покатилась прочь, завершила круг и поехала подругой дороге, уводившей влево в деревья.
– Я Лоуренс Эванс, мастер Корбетт. Помощник мистера Чепела. – Он крепко пожал Мэтью руку. Был он высок, худощав, одет в элегантный светло‑серый сюртук с блестящими серебряными пуговицами. Темно‑каштановые волосы завязаны сзади черной лентой, а благодаря очкам на носу вид у него был ну никак не более зловещий, чем у любого усердного клерка в Сити‑холле. Карие глаза смотрели дружелюбно и разумно, держался он изящно и отступил в сторону, пропуская в дом леди и Мэтью. – Милости просим к мистеру Чепелу.
Прихожая была обшита блестящим темным деревом. Справа открывалась арка дверей, ведущих в большую гостиную, слева находилась комната поменьше. С потолка свисала люстра на восемь свечей, а прямо впереди поднимались в верхнее царство ступени, покрытые красным ковром. Мимо лестницы в задние комнаты здания вел коридор, украшенный пасторальными гобеленами. Всюду чистота, порядок, свет золотого дня из окон играл на всех поверхностях.
– Мистер Чепел приносит свои извинения, что будет сегодня до ужина занят, – обратился Эванс к Мэтью. – Я вам покажу вашу комнату. Насколько я понимаю, вы утомились и проголодались и не против были бы подремать, но сперва с кухни подается легкая закуска – бекон, бисквиты и варенье. Если вы не против, могу принести вам бокал вина.
– Да, спасибо, – ответил Мэтью с искренней благодарностью, хотя был все так же насторожен.
Мисс Ле‑Клер стянула с себя перчатки.
– Мне нужна прохладная ванна. Сделаете?
– Разумеется, мисс. Прошу сюда, сэр.
Мэтью пошел за Эвансом по лестнице, а Чарити Ле‑Клер удалилась по коридору. Мэтью провели по другому коридору в шикарную комнату, никогда еще не видевшую столь бедного гостя. Стены обшиты золотистой сосной, пол украшен круглым красно‑золотым персидским ковром. Инкрустированный светло‑бежевый письменный стол, комод, умывальник и таз с водой, два кресла с красной обивкой и кровать под балдахином. Тяжелые портьеры отодвинуты по обе стороны от двери со стеклянными панелями, ведущей на террасу. Перед одним креслом – круглый столик с тарелкой яств, о которых говорил Эванс, и серебряный столовый прибор.
– Располагайтесь как дома, – предложил Эванс. – Я принесу вам вина и кувшин воды – у нас тут колодец, дающий превосходную питьевую воду, а не ту сернистую жидкость, что в городе. Подумайте, может быть, вы еще чего‑нибудь пожелаете?
Мэтью подошел к умывальнику, увидел белое полотенце возле таза с водой, кусок мыла, бритву, гребень, щетку для волос и блюдечко пищевой соды для зубов. Овальное зеркало на стене. Кем бы ни был мистер Чепел, но от своих гостей он требовал приличного внешнего вида.
– Мне кажется, здесь есть все, – ответил Мэтью.
– Очень хорошо, сэр.
Эванс уже шел к двери, когда Мэтью спросил его:
– Одно только еще: как имя моего хозяина?
– Саймон.
Мэтью кивнул. Когда Эванс вышел, Мэтью прислушался, ожидая щелчка ключа в замке снаружи, но его не последовало. Очевидно, он не был здесь пленником, если не судить слишком строго. Не заперта была и дверь на террасу, и Мэтью вышел наружу и посмотрел на большой сад с цветущими деревьями, изгородями и подстриженными кустами, от которого миссис Деверик зубы себе бы сгрызла от зависти. Сад рассекали дорожки, посыпанные белой галькой. За садом росли еще деревья, но сквозь листву их ветвей можно было разглядеть синеву – воды широкого Гудзона, переливающиеся на солнце. Одинокая баржа с расправленными парусами медленно шла на юг, мимо зеленых лесистых холмов. Отведя взгляд на несколько градусов к северо‑востоку, Мэтью увидел еще лес и упорядоченные ряды виноградника примерно в четверти мили от себя. Еще были видны в том направлении крыши других зданий, которые Мэтью определил как конюшню, каретный сарай и какие‑то службы винного завода.
Саймон Чепел. Имя это, конечно, ничего для него не значило, кроме того, что встречалось у Осли. То, что Чарити Ле‑Клер – племянница Осли, это просто фарс. Подлог ради коронера. Но подделаны документы хорошо, раз Мак‑Кеггерс поверил. Усилия затрачены большие и продуманные, но ради какой цели?
Мэтью вернулся в комнату и с наслаждением съел бекон, бисквиты и блюдечко яблочного варенья, потому что без питания ум слабеет, а у Мэтью было чувство, что ему понадобится вся его сообразительность. Вскоре вернулся Эванс с бокалом темного красного вина и кувшином воды.
– Что‑нибудь еще желаете? – спросил слуга.
– Нет, благодарю вас. – Мэтью попробовал вино. Несколько крепковато для дневного возлияния, но в остальном удовлетворительно. – Это лоза вашего имения?
– К сожалению, нет. Эта бутылка куплена в Нью‑Йорке. Нашей лозе еще только предстоит порождать виноград, достойный одобрения мистера Чепела.
– Вот как. – Теперь логично было задать вопрос, который интересовал Мэтью: – А давно ли здесь виноградник?
– Много лет. Это имение мистер Чепел купил у голландца, который составил себе состояние на морской торговле, а сыну своему дал растить виноград. Вино они делали, хотя мы считаем его ниже наших стандартов. Тут проблема в почве, видите ли. Но у мистера Чепела большие ожидания.
– Наверное, он любит трудные задачи?
– Именно так.
Но Мэтью не собирался отпускать Эванса, не совершив еще одной попытки:
– Так что виноградник – основное занятие мистера Чепела? – спросил он, серебряным ножом намазывая варенье на бисквит.
– О нет, сэр, всего лишь одно из многих. Теперь, если вы меня извините, меня ждут дела. – Эванс непринужденно улыбнулся: – Я бы предложил вам посмотреть библиотеку внизу, сразу справа по коридору.
– Спасибо, книги я люблю. А… а могу я погулять в саду?
– Разумеется. Выход в сад через столовую, в глубине дома. Обед будет подан в семь часов вечера, вы услышите звон колокола. Желаю приятно провести время, сэр.
И помощник Чепела вышел, прежде чем его успели бы побеспокоить очередным вопросом.
Мэтью воспользовался свободным временем, чтобы доесть яства. Не спеша допил остаток вина, запил стаканом воды и лишь потом встал. Свои серебряные часы он привез с собой – в кармане, противоположном тому, где лежал ключ, и сейчас часовая стрелка подходила к четырем. Гостеприимство Чепела выше всех похвал, но настало время исследовать эту бархатную клетку.
Он убрал часы в карман, вышел в коридор, по дорожке персидского ковра вернулся к лестнице. В доме было тихо. Если и были другие слуги, то их не было ни видно, ни слышно. Мэтью спустился вниз, не стараясь идти крадучись – в конце концов, он здесь гость. Потом он вышел в украшенный гобеленами коридор, миновал еще какие‑то комнаты и альковы, прошел в арку и оказался в той самой столовой, о которой говорил Эванс. Остановившись, Мэтью огляделся.
Назвать это помещение столовой – все равно что Сити‑холл назвать комнатой для совещаний. Длинный стол, готовый принять дюжину гостей, стоял посередине комнаты на массивных ногах, вырезанных в форме рыб. Шесть узорчатых бронзовых канделябров ростом выше Мэтью размещались на полу через равные интервалы, готовые пролить свет в десять фитилей каждый. Паркетный пол цвета меда дышал несокрушимым здоровьем, хотя множество следов от обуви благоразумно счистили с него песочком. Большой камин из красных и серых кирпичей, из которых сложен был дом снаружи, заключал в себе дрова за медным экраном. Над столом висела еще одна простая люстра в виде вытянутого кольца на восемь свечей. Мэтью подумал, что при полном освещении в этой комнате понадобятся темные очки.
Но что его больше всего заинтересовало и вызвало наибольшую озабоченность – это выставка оружия. Над камином и по обе стороны от него – сверкающие клинки, обращенные остриями вверх и закрепленные веерообразными конструкциями под щитами с гербом. В каждой группе – шесть клинков, всего восемнадцать, и не только рапиры. Были среди них и потемневшие лезвия, будто они попробовали крови.
Не такая комната, где хочется задержаться, решил он.
Передним, в дальнем конце слева, находилась закрытая дверь и ряд дверей со стеклянными окнами между винно‑красными портьерами. Мэтью прошел перед камином, мимо шпаг, которые будто зашипели ему вслед. Двойная дверь оказалась незапертой, и Мэтью вышел на согретую теплым солнцем кирпичную террасу с кованым железным ограждением и ступеньками, ведущими к садовой дорожке.
Прямо под террасой разместился прудик, где плавали среди водных растений золотые рыбки. С торчащего из воды камня сползла черепаха и растаяла в темной глубине. Мэтью уходил по дорожке дальше в сад, шагая среди цветов и кустов всех видов и оттенков, то в тенистой прохладе деревьев, то вновь на солнце. Со всех сторон чирикали и заливались птицы. Время от времени попадалась гостеприимная скамейка, приглашающая путника, но после долгой езды в карете Мэтью не тянуло присесть.
Вскоре дорожка, пересекшись с другой, вывела его к стене сада. Он пошел вдоль нее на расстоянии, обнаружил железные ворота шести футов высотой, с шипами сверху, похожими на наконечники копий. За воротами дорожка шла дальше через неухоженную чащу. Цепь и висячий замок сообщили Мэтью, что этим путем он не пойдет. Следуя дальше, он нашел вторые ворота в той же стене, запертые точно так же. Он остановился, поскреб подбородок. Очевидно, для его исследований положены были границы, и осознание этого было как пощечина. Ну, ладно. Не один мистер Чепел любит трудные задачи.
Он пошел дальше, отметив про себя, что теперь заведомо ищет путь наружу. Еще через несколько шагов его внимание привлек блеснувший в нижних ветвях близкого дерева красный кардинал. Птица взлетела, быть может, встревоженная приближением человека, и взмыла в солнечный свет, дав Мэтью полюбоваться ее грацией и цветом.
С неба вдруг ударила размытая полоса. Раздался звук, как будто кулак врезался в тело, закружились красные перья.
Кардинала больше не было.
Мэтью увидел большую бурую с белым птицу – она уносилась прочь, зажав под собой в когтях что‑то алое. Птица вырулила вправо и исчезла из виду за высокими деревьями.
Охотничья птица, понял Мэтью. Скорее всего кто‑то из излюбленных хищных птиц средневековых монархов – сокол или ястреб.
Быстрота схватки и мгновенность убийства поражали. Вторжение насильственной смерти – пусть даже маленькой птички – в этот светлый день, в этот сад с живой изгородью с запертыми воротами, заставило Мэтью похолодеть на солнце. Оставалось надеяться, что это не знамение перед его сегодняшней встречей с Саймоном Чепелом. Мэтью понимал, что будет разумным сейчас повернуться и пойти обратно в дом, будто нависавший над ним угрозой, но не об этом ли говорила миссис Герральд – вперед или назад? И в любом случае он хотел выбраться из этого сада и не собирался останавливаться перед каким‑то замком или даже двумя замками.
Найдя третьи запертые ворота, он решил через них перелезть. Оглядевшись, заметил скамейку под деревом неподалеку. Подтащив ее к воротам, он встал на нее ногами и попытался перелезть, не напоровшись на шипы – заточенные, к сожалению. «Осторожно, осторожно!» – сказал он сам себе, когда одно острие царапнуло его панталоны в паху. Одно неточное движение, падение с этой штуки – и до конца жизни его будут называть Маттина. Все же он перелез через ворота и не слишком неаккуратно плюхнулся вниз. Перед ним была дорожка, идущая через лесную чащу и лианы. Мэтью не решился оглянуться на дом, потому что не хотел увидеть Эванса или еще кого‑нибудь, наблюдающего за ним с балкона. И пошел дальше по тропе.
Ничего не было видно, кроме леса с обеих сторон. Дорожка свернула вправо. Мэтью сам не знал, чего ждет, но чувствовал, что должен  идти куда‑то, куда Чепел не хочет, чтобы он шел.
И шел он так минуты две‑три, пока не услышал далекий треск мушкетного выстрела, где‑то далеко справа и спереди, но от этого звука Мэтью застыл как вкопанный, пока наконец легкие не смогли снова втянуть в себя воздух. Мэтью двинулся дальше, уже осторожнее, оглядывая подлесок в поисках двуногих хищников.
Тропа вынырнула из леса на проселочную дорогу, а на той стороне дороги опять же стоял лес. Мэтью заметил на земле груды конского навоза, еще дымящиеся на солнце. Упряжка кареты прошла этим путем, очевидно, направляясь в конюшню. Мэтью подумал, что если пойдет налево по дороге, она приведет его к винограднику и расположенным там строениям. Он присел, раздумывая, надо ли испытывать удачу и дальше. В конце концов, что он там рассчитывает найти?
«Какой‑нибудь ответ», – сказал он сам себе и встал.
Но не успел сделать к дороге и двух шагов, как резкий голос сказал ему:
– Вы лучше стойте, где стоите.
Мэтью замер на месте. В нескольких ярдах влево, на той стороне дороги на краю леса стоял человек. Одет он был в темно‑коричневые панталоны и в сапоги, в серую рубашку и черный кожаный жилет, и была на нем широкополая кожаная шляпа. На плече лежал мушкет. Сбоку в левой руке он зажимал охотничий посох, на котором болтались четыре убитых зайца.
– Не слишком ли далеко ушли от дома? – спросил этот человек. Подумал и добавил с издевательской ухмылкой: – Сэр.
– Я просто гуляю, – ответил Мэтью. Лицо охотника пряталось в тени широкополой шляпы, но что‑то было в нем знакомое. Эти глубоко посаженные глаза… и голос тоже знакомый…
– Тут «просто гуляющих» и подстрелить могут. Если бы я в вас пулю всадил?
Мэтью шагнул к этому человеку. Тот не сдвинулся с места, но снял с плеча мушкет, и хотя смертоносное рыло смотрело в сторону, Мэтью остановился.
– Я вас знаю? – спросил он, уверенный, что знает. Только откуда…
– Возвращайтесь в дом. Давайте‑давайте. Вон туда. – Охотник дернул подбородком, показывая от Мэтью вправо.
Спорить с мушкетом у Мэтью желания не было.
– Хорошо, я иду, – ответил он. Почувствовав, как клубится внутри злость, он не удержался от язвительности: – Спасибо за гостеприимство.
Он повернулся и направился к дому, стараясь как можно быстрее увеличить расстояние между собой и мушкетной пулей.
– С нашим удовольствием,  – с тем же презрением ответил охотник.
И Мэтью его узнал.
Эту самую фразу он услышал за миг до того, как его сунули лицом в кучу конских яблок на Слоут‑лейн. Он обернулся – человек стоял все там же.
– Вы кто? Бромфилд или Карвер?
– Сэр? 
– Как вас зовут? Чтобы я выразил мистеру Чепелу восхищение его выбором слуг.
– Меня зовут «Не нарывайся». Хочешь знать почему?
Приклад мушкета уперся охотнику в колено, а ствол качнулся на несколько дюймов в сторону Мэтью.
Бромфилд или Карвер, кто‑то из них. Громилы Осли. Их ему одолжил на вечер Саймон Чепел для грубой работы? Мэтью и этот человек смотрели друг на друга, и никто не хотел уступать. Но Мэтью подумал, что дразнить мушкет может только дурак, и оказываться жертвой несчастного случая ему тоже не хочется. Он насмешливо поклонился, повернулся и зашагал прочь, ощущая спиной напряжение, будто мышцы ожидали удара молота.
– Корбетт! – окликнул его охотник. – Передай мистеру Чепелу мое восхищение его выбором гостей! И рожу не забудь вымыть перед обедом!
Мэтью не остановился. Что ж, он хотя бы достаточно разозлил этого мерзавца, чтобы тот отпустил последнее замечание, подтвердившее факт. У поворота дороги Мэтью обернулся и увидел, что его знакомый грубиян исчез. Но у него не было сомнений, что этот человек неподалеку и следит за ним. И, наверное, не он один.
Он с нетерпением ждал обеда. Фехтовать можно и без оружия, и сегодня он ожидал такого поединка, что Хадсон Грейтхауз вздрогнул бы.

Глава тридцать пятая

Когда прозвенел обеденный колокол, Мэтью как раз заканчивал бриться перед овальным зеркалом. Он прополоскал бритву в тазу, вытер с лица остатки мыла влажным полотенцем, расчесал волосы. Глядя на свое отражение в полированном стекле, он понимал, какой далекий путь прошел от приюта. На него смотрел джентльмен, и не только любопытство светилось в этих ясных глазах, но и стальной блеск целеустремленности. Он уже не был тем, кем был когда‑то, и хотя еще не годился для меча, у него появились сомнения, будет ли он годиться когда‑нибудь снова для пера.
Пора было спускаться вниз на встречу с человеком из блокнота Осли.
Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы прояснились мысли, и вышел из комнаты.
Сегодня днем Лоуренс Эванс был в полном ужасе, когда открыл парадную дверь на стук Мэтью – дверь была явно заперта на ключ, чтобы гость не ушел бродить. «О сэр, как вы туда попали? Вам не следовало выходить, сэр. Это опасно – бродить здесь, тут дикие кабаны есть!»
– Да, – ответил тогда Мэтью. – Я даже встретил на дороге одного.
«Но вы же никому не расскажете, сэр? Если мистер Чепел узнает, что я выпустил вас, он будет крайне недоволен».
– Я ему не скажу, – пообещал Мэтью, хотя и подумал, что хозяин имения может узнать об этом от кабана с дороги.
Сейчас, спустившись по лестнице и свернув в коридор, он услышал из столовой голоса. Они были приглушены, почти как шепот ветра. Мэтью подобрался, расправил плечи и как можно более уверенно вошел в освещенный свечами зал восемнадцати клинков.
– А вот и наш молодой дворянин! – произнес человек, сидевший во главе стола. Скрипнуло отодвинутое кресло, когда он встал навстречу гостю, зашагал к Мэтью, дружеским жестом протягивая широкую ладонь. Башмаки громоподобно стучали в половицы. – Саймон Чепел, к вашим услугам! Очень рад нашему знакомству!
Рукопожатие весьма мощное, что у Мэтью кисть чуть не превратилась в вяленую треску. Хозяин дома был высок, не меньше шести футов с тремя дюймами, и крепко сбит, как грузовая подвода. Резко очерченная челюсть выдавалась вперед, торчали похожие на крупные гвозди зубы, способные перекусить пополам бульдога. Под квадратными очками блестели топазовым оттенком большие глаза. Контрастом со всей этой резкой мужественностью выглядел английский носик, курносый, вздернутый, будто обонял подгнившие фиалки. Выше мраморной плитой расположился лоб с синими прожилками вен, путаница песочных волос с седыми ниточками закрывала череп, сходящийся в гребень как стенобитное орудие. Губы подергивались какими‑то взрывчатыми ремарками, еще не оформленными до конца. Одет он был в темно‑синий сюртук с кремовым жилетом, в белую рубашку с синим шелковым галстуком, где узором расположились красные и кремовые квадратики.
Да, зрелище было очень внушительное, но Мэтью еще не до конца понимал, что перед ним за человек.
– Прошу сюда, сэр! – Чепел положил правую лапищу на плечо Мэтью, а левой показал на место, приготовленное ему рядом с креслом, с которого только что так энергично встал сам.
Мэтью оглядел трех других собравшихся к обеду. За длинным столом, сверкавшим серебряными блюдами, чашами, приборами, тарелками и стаканами под потоками света от канделябров, сидела Чарити Ле‑Клер, прямо справа от кресла, ожидающего Мэтью. Напротив нее, также вставший, чтобы приветствовать Мэтью, находился Ларри Эванс, и Мэтью понял, что лиг на десять промахнулся, считая его простым слугой.
Но за столом был еще один человек, который предпочел не вставать, и именно он приковал к себе внимание Мэтью. Он ел ломтики яблока, беря их с фруктовой тарелочки размером с открытую ладонь. Это был худощавый денди, лет примерно тридцати, с волосами светлыми почти до белизны, убранными назад в хвост и завязанными бежевой лентой. Пронзительно зеленые, но какие‑то лишенные жизни глаза изучали Мэтью, а лицо этого человека было и красивым какой‑то царственной красотой, и страшным из‑за полного отсутствия выражения. Одет был денди в светло‑коричневый сюртук, на груди рубашки и на манжетах громоздились волной европейские кружева.
В прошлый раз Мэтью видел этого человека ночью, сворачивая за угол Кинг‑стрит возле приюта, но впервые увидел его на площади перед Сити‑холлом, где денди метал яблоки в прикованного к позорному столбу Эбенезера Грудера.
Безжалостный гренадер, подумал Мэтью и кивнул ему. Тот видел, но на жест не ответил.
– Позвольте мне представить вам графа Антона Маннергейма Дальгрена, – сказал Чепел, направляя Мэтью туда, где сам сидел во главе стола.
Блондин теперь едва заметно кивнул, но свободная и почти сонная поза показывала, что процедура представления не очень его интересует. Он так и продолжал есть ломтики яблока и глядел на Мэтью, который сел напротив него.
Чепел тоже сел, не переставая улыбаться во весь рот.
– Боюсь, что граф Дальгрен не слишком хорошо говорит по‑английски. Он приехал из Пруссии и он очень… как бы это сказать… прусский,  если можно так выразиться. Да? – обратился он к Дальгрену.
– Йа, – прозвучал ответ с акцентом густым, как Черный Лес. На миг мелькнули серые зубы. – Отшен прусски.
Чепел взял лежащий рядом с его прибором серебряный колокольчик и позвонил.
– Что ж, приступим к трапезе? Мэтью, надеюсь, вы проголодались?
– Да, сэр.
Если бы только пропихнуть что‑то в желудок, который в этой компании будто стальными обручами стянуло.
Тут же в дверь с правой стороны комнаты пошла первая перемена: процессия чаш, тарелок и блюд с нарезанными дынями, печеными яблоками, земляникой в меду, зелеными салатами и прочими соблазнами. Все это несли трое юношей лет четырнадцати‑пятнадцати, одетые в белые рубахи и черные панталоны, и две женщины постарше в кухонных фартуках. Полилось в бокалы белое и красное вино, и Чепел провозгласил тост: «За новых друзей и новые успехи!» Все выпили. Тут же бокалы снова наполнил один из юношей – тощий, с темными волосами до плеч, зачесанными назад и будто напомаженными пчелиным воском. Очевидно, его функцией было стоять возле тележки с винными бутылками и тут же наполнять опустевший бокал.
Пир шел своим чередом, огни отражались от серебряных приборов, кометами черкая по стенам. И все время Мэтью помнил о клинках у себя за спиной. Но пока что он вел разговор о погоде с мисс Ле‑Клер, Чепел вставил несколько замечаний о форме и размерах облаков, Эванс подхватил пару замечаний и переформулировал их так, что они прозвучали как его собственные, а граф Дальгрен просто пил белое вино, глядя на Мэтью поверх бокала. Потом разговор свернул на красоту столового серебра Чепела. Тот между глотками вина сообщил, какое впечатление на него когда‑то произвела фраза отца о том, что ни одного джентльмена нельзя назвать джентльменом, если у него нет изящного серебра на обеденном столе. Мисс Ле‑Клер захлопала в ладоши так, будто Чепел объявил об открытии средства от водянки.
Подали вторую перемену блюд – флотилия глубоких тарелок с супами и похлебками: грибной с копченой свининой, пшеничной с устрицами, крабовый суп с икрой и сливками. Чепел горстями брал перец из горки на серебряном блюде и щедро сдабривал свою еду – так что леди с трудом подавила чих прижатой ко рту салфеткой. Эванс больше налегал на соленое, в то время как граф Дальгрен, игнорируя ложку, аккуратно пил прямо из миски – Мэтью решил, что так принято в Пруссии.
Он все ждал первого шелеста извлекаемой из ножен шпаги, и вот – через двадцать минут после начала обеда Чепел прокашлялся с перечным рокотом.
Эванс и мисс Ле‑Клер в это время как раз обсуждали роль устриц в правильном питании. И оба они вдруг онемели.
Чепел сунул руку в карман, достал некоторый предмет и положил на стол перед Мэтью, после чего снова вернулся к огненной от перца тарелке.
Это был блокнот Осли. У Мэтью сердце дернулось в груди. Он испугался, что это та книжка, что была у него, выкраденная из молочной, как только его сюда увезли. Но нет… «Держи себя в руках», – велел он себе. На записной книжке не было засохшей крови. Очевидно, одна из предыдущих, но точно такая же, как и та, что у Мэтью.
– Полагаю, вы знаете, что это? – спросил Чепел.
Раздался очень легкий звон – Дальгрен прищелкнул ногтем по краю своего бокала.
Мэтью почувствовал, что уже наелся грибного супа со свининой, и отодвинул тарелку.
– Блокнот. – «Осторожней», – велел он сам себе. – Я видел, как Осли в нем писал.
– Может быть, не именно в нем. У него их был целый ящик под кроватью в спальне. Странный был человек, не кажется вам? Записывал все, что под Божьим солнышком происходит. Знаете, когда‑то в Лондоне я знал сумасшедшего, который катал шарики из пыли. Сотнями, и держал их у себя на чердаке. О нем даже в «Газетт» писали, если не ошибаюсь. Так, Лоуренс?
– Писали, сэр.
Чепел кивнул своей конической головой, довольный, что память его не подвела.
– Вот мне кажется, что Осли со своими записями недалеко от него ушел. Обо всех своих карточных долгах и всех аспектах работы кишечника… просто смешно. Вы, конечно, уже заподозрили, что у моей дорогой Чарити с Осли ничего общего – если не считать своего рода безумием бешенство матки. – Он обратил к указанной даме оскаленные зубья, но та смотрела прямо перед собой и пила из бокала, совершенно ни в чем не переменившись, если не считать металлического отблеска в глазах. – При обыске в его комнате мы нашли этот ящик, – продолжал Чепел, снова обращаясь к Мэтью, – но было известно, что один блокнот всегда при нем. Значит, там недоставало – и сейчас еще недостает – пропавшего из его вещей блокнота. – Он бегло улыбнулся. – У вас никаких догадок нет, Мэтью, где он может быть?
– Нет, сэр, – уверенно ответил Мэтью.
– Мне жаль это слышать – иначе было бы намного проще. А теперь придется его искать. И где же начинать? С убийцы? Вы не думаете, Мэтью, что блокнот мог взять убийца?
– Даже представления не имею.
– Ну‑ну, представление‑то у вас должно быть! Или хотя бы мнение. Зачем бы убийце забирать блокнот, если он оставил бумажник? А? Как вы думаете?
Мэтью знал, что Чепел ждет ответа, значит, какой‑то ответ дать надо.
– Подозреваю, что убийца Осли хотел его прочесть.
– Вот именно! – Чепел поднял толстый указательный палец. Улыбался он при этом так, будто никогда в жизни ему не было так весело, но топазовые глаза оставались тверды как камень. – Значит, Осли он убил намеренно, как убил раньше доктора Годвина и мистера Деверика. Их бумажники тоже не тронули? Лоуренс, пожалуйста, тот листок. 
Он протянул руку, Эванс с готовностью на грани нетерпения полез во внутренний карман и извлек сложенный во много раз лист – Мэтью знал уже, что это будет «Уховертка». Эванс ее развернул, разгладил и мимо Мэтью и графа Дальгрена пододвинул улыбающемуся хозяину.
– До «Газетт» ей тянуться и тянуться, – сказал Чепел, читая статью об убийстве Деверика. – Но начало, я бы сказал, хорошее. Полагаю, скоро выйдет выпуск со статьей об Осли? Или это уже устарелые новости?
– Не сомневаюсь, что через несколько дней будет новый выпуск. Мистер Григсби должен для начала набрать материала.
– Конечно же. Следует дать экономический обзор, и вообще, за что Осли выпуск, посвященный только ему одному? Знаете, мы в нескольких этих книжицах нашли ваше имя. У Осли было очень интересное сочетание уважения к вашему интеллекту и ненависти к вашим принципам. Я думаю, он вас просто боялся.  Как бы там ни было, он был рад сбыть вас этому магистрату Вудворду.
Мэтью был потрясен:
– Он еще с тех пор  вел записи?
– Как видите. Только не так много и не так часто, как последнее время, когда уже окончательно погряз в игре и разврате. Но, как я уже отметил, он боялся вас. – Чепел вернулся к супу, стер маленького крабика салфеткой с подбородка. – Он боялся, что вы уговорите какого‑нибудь мальчика выступить свидетелем перед магистратом Пауэрсом, а тогда в дело вступит церковь. И еще его нервировало, что вы следовали за ним как тень, из вечера в вечер. Он очень убедительно просил ему помочь, и я тогда одолжил ему моих охотников, Карвера и Бромфилда. Вы ведь видели сегодня Бромфилда?
Мэтью быстро глянул на Эванса, но ничего не сказал.
– Да не обращайте внимания, что вам там Лоуренс говорил. Это все не важно. Я был бы очень разочарован, если бы вы не выбрались наружу поразведывать. Но, конечно, вы рисковали – Бромфилд человек злой. Друзья мои, мы готовы есть второе? Тогда начнем!
Он опять позвонил в колокольчик, а граф Дальгрен протянул бокал, чтобы его наполнили.
Еще тарелки и подносы, на сей раз с существенными приношениями на стол: жаренный на гриле барашек с маринованными огурчиками, ливер в горчичном соусе, кусок красного мяса, которое Мэтью определил как телячий язык, толстые ломти ветчины в карамельной глазури. С этой манящей погибелью для желудка подали дикий рис, сваренную в молоке кукурузу и блюдо бисквитов. Мэтью тщетно искал взглядом зайцев. Для кого же охотился Бромфилд?
Но единственное, что мог сделать Мэтью – отметить это мысленно, потому что сцена пира одновременно с таким странным разговором с Саймоном Чепелом была скорее сном, чем явью. Мэтью уже был сыт до отвала, и прислуживающие за столом юноши накладывали ему еще одну тарелку. Потом вдруг – абсолютно вдруг – один из них просыпал дикий рис прямо на панталоны Мэтью, вскричал: «Простите, сэр! Простите, сэр!», стал смахивать эту просыпавшуюся еду салфеткой. Мэтью встал из‑за стола, рука юноши быстро металась туда‑сюда, убирая крошки, и наконец Мэтью сказал:
– Ничего страшного, все в порядке. Ничего не случилось.
Он отряхнул последние крошки и вернулся в кресло, а юноша – узкокостный парнишка с путаницей рыжеватых кудрей и быстрыми движениями хорька – смял в кулаке салфетку и двинулся к двери, ведущей, очевидно, в кухню.
– Сайлас, Сайлас… Сайлас!  – с преувеличенным вздохом окликнул его Чепел. – Остановись где стоишь, будь добр.
Юноша послушался, обернулся к хозяину, криво улыбаясь. Щеки его пылали.
– Отдай, – велел Чепел. – Что бы это ни было.
– Отдай, Сайлас! – издевательски потребовал виночерпий.
– Сейчас же. – Добродушие стремительно уходило из голоса Чепела.
Улыбка у парня тут же увяла.
– Я ж только упражнялся, – сказал он. – Потом бы отдал сразу.
– Отдай их мистеру Корбетту. Сейчас же, иначе у нас с тобой будут трудности.
– Н‑ну‑у‑у‑у, – протянул Сайлас, как мальчишка, пойманный на горячем во время шалости. Он подошел к Мэтью, развернул салфетку и выложил на стол серебряные часы и ключ от молочной. Мэтью инстинктивно схватился за карманы, обчищенные так быстро и профессионально, что он даже не ощутил чужие пальцы.
– Займись своим делом, Сайлас, – велел Чепел, начиная резать телячий язык. – И чтоб без глупостей.
– И чтоб без глупостей, – глумливо повторил виночерпий и тут же сжался – Сайлас замахнулся кулаком, будто хотел ударить, но бить не стал и вышел в дверь на кухню.
– Есть у Сайласа такая привычка. – Чепел подвинул к Мэтью блюдо с языком. – Мы ему делаем иногда поблажки, поскольку вреда в этом нет. Но ведь правда же, он скор? – Чепел уставился на часы. – Очень красивая вещь. Как у вас оказался такой дорогой хронометр?
– Подарок, – ответил Мэтью, понимая, что опять вступает на зыбкую почву. – От…
Мысль давала перебои, ответа не было.
– Но это же не часы мистера Деверика? – ахнул Чепел в притворном ужасе, почти комичном. – Вы… вы же не Маскер?
– Нет. – Мысль снова понеслась вперед, как Сассафрас в колесе у Мики Рейнода в цирюльне. – Подарок от человека, который основал город Фаунт‑Ройял в колонии Каролина. За помощь в выяснении одного очень важного дела.
– История с ведьмой? Да, Осли мне рассказывал. Я мог бы добавить, что мне из Каролины сообщили: источник Фаунт‑Ройял пересох этим летом и его засыпало, как ни грустно мне это говорить. Но жизнь идет, и время тоже идет. Ага, а вот это что? – Чепел, продолжая поглощать язык, взял ключ от молочной.
Мэтью, чувствуя, что штаны доктора Годвина вот‑вот лопнут на животе, передал язык мисс Ле‑Клер, которая наколола себе кусок на вилку. Эванс был занят своей порцией ветчины, а граф Дальгрен, сидящий напротив Мэтью, накалывал на вилку жареную баранину и жевал неспешно, глядя, как Чепел рассматривает ключ.
– Антикварная вещь, – сказал он, как только прожевал. – Мне Чарити сказала, что вы живете в прачечном сарае.
– В молочном, – поправил Мэтью.
Чепел пожал массивными плечами:
– Молочный, прачечный…
– Бардачечный, – хихикнула леди, глядя мимо Мэтью блестящими глазами. Локон развился, опустился на шоколадные глаза. А бокал у нее был пуст, и мальчик при бутылках налил ей снова.
– Эй, смотри, чтобы не слишком много ей было! – велел Чепел мальчику. – Она нас тут всех употребит на столе, как воскресные колбаски! – Он снова повернулся к Мэтью. – Так почему молодой человек с вашими талантами живет в сарае?
– Моими талантами, сэр?
– Вашими мозгами. Вашей сообразительностью. Я знаю, вы не лентяй. И еще я знаю, что у вас есть любопытство и вы не боитесь действовать самостоятельно. Почему же тогда сарай? Честолюбия нет?
– Есть. Но пока что я нахожусь там, где нахожусь.
– Прямо сейчас, – Чепел положил ключ рядом с серебряной тарелкой Мэтью, – вы находитесь здесь.  Вот место, куда вы завтра собираетесь вернуться, мне кажется постыдным.
– Простите, сэр?
– Вернуться в этот дурацкий город. Набитый кретинами и дебилами. На улице свиньи, конский навоз… ну, вам об этом рассказывать не надо. Ведь у вас же такой потенциал, Мэтью. Такой ум, как ваш, не должен пропадать впустую.
Он замолчал и пригубил вина.
– Впустую, сэр? – переспросил Мэтью.
– На занудливой работе, – был ответ. – Я прав, Лоуренс?
– Да, сэр. – Слегка заплетающимся голосом.
– Прислушайтесь к нему. Лоуренс тоже был когда‑то клерком у юриста. Тонул в чернилах и долгах. А посмотрите на него теперь, Мэтью? Одет как денди, работу делает, которая отвечает его умениям. И перед ним большое будущее!
Мэтью смотрел на Дальгрена, а тот смотрел на Мэтью.
– А граф тоже на вас работает?
– В некотором смысле. Он гость, но еще он мой учитель фехтования. Боюсь, я слишком поздно начал, но я очень старательно учусь. Хотя о мастерстве вопрос даже не стоит.
– Стоит? – зашевелилась мисс Ле‑Клер, которая до того елозила в кресле взад‑вперед, а сейчас стала смотреть на всех мужчин по очереди. – У кого стоит?
– Тихо, тихо! – успокоил ее Чепел. – Я хотел сказать, что учиться мне нелегко, Мэтью. При мисс Ле‑Клер нужно осторожно выбирать слова, иначе ее болезнь возьмет верх, а тогда она нас всех до смерти затопчет.
Мэтью допил вино, загородил бокал пальцем, показывая юноше при бутылках, что больше наливать не надо. Надо было разобраться в этом непонятном роге изобилия, и единственный способ сейчас получить ответы, который Мэтью приходил в голову – фронтальная атака.
– Мистер Чепел, – начал он, и сразу же хозяин стал внимательно слушать. – Могу я спросить, почему так важны для вас блокноты Осли?
– Разумеется. В них, кроме записей его речений и протоколов кишечной деятельности, упоминаются имена воспитанников, которых он мне продавал.
– Продавал? 
– Да, наверное, правильнее будет сказать сдавал в аренду.  Сами понимаете – для работы в доме, в саду, на винограднике. Очень трудно найти хорошую прислугу. Мы, конечно, их проверяли. Учили и давали испытательный срок. Кто подходил, тот оставался. Кто не подходил, возвращался в приют. – Чепел продолжал есть. – Очень простое решение моих проблем. Можно было бы, конечно, рабов купить, но не хочу я черных рук у меня на винограднике.
– Хочу я черных рук, – неразборчиво пролепетала мисс Ле‑Клер. – Черных рук хочу!
Она взорвалась смехом, от которого у нее из носу брызнули ясно видимые нити соплей.
– О Господи! Лоуренс, займитесь ею, хорошо? Только берегите свое имущество, у нее хватка железная. Да, так о чем мы? Ах, воспитанники, да. Такое соглашение у нас действовало с тех пор, как я – то есть Лоуренс от моего имени – связался с Осли. Кажется, это было в девяносто шестом. А вы когда ушли из приюта? В девяносто четвертом?
– Да.
Мэтью старался не смотреть, как Эванс прочищает даме нос и пытается заставить ее перестать елозить по креслу. Бешенство матки.
– Мы с вами едва не встретились. Да, так нам это соглашение выгодно, и Осли тоже… было, пока беднягу не зарезали. Теперь у нас есть все его блокноты, кроме последнего, и он нам очень нужен.
– А зачем? – спросил Мэтью. – Что такого важного в этих именах?
– На самом деле меня там волнует только одно имя. Мое. – Чепел улыбнулся, будто извиняясь, наклонил таран головы. – Видите ли, Осли, передавая мне своих подопечных, не вычеркивал их имена из списков. А потому продолжал получать столько же денег от церквей и благотворительных организаций – число воспитанников оставалось тем же. Я думаю, что много оплачивал его рискованные игры, да еще он с благотворителей хорошо брал. Теперь, когда его убили, найдется какой‑нибудь высокий чиновник и проверит официальные книги и записи. А блокнотики эти, как вы сами понимаете, весьма неофициальны. 
Чепел наклонился к Мэтью, будто сообщая что‑то по секрету:
– Я ему передал через Лоуренса, чтобы не записывал моего имени нигде и никогда.  Мне совершенно не нужно, чтобы существовал ведущий ко мне след на бумаге. Терпеть этого не могу. Ну и что же мы нашли, когда выгребли у него из‑под кровати все эти блокноты? Именно это, вы угадали! Мое имя, записанное отчетливым почерком! Мне Бромфилд и Карвер сказали, что видали этот чертов блокнот в ночь, когда на него работали, и было у меня тогда подозрение. Пусть даже наверняка ничего там нет, кроме моей фамилии, и меня никак не связать с этим мошенничеством, но все‑таки… как говорил мой отец, осторожность – мать мудрости. Могу вас заверить, что не недостаток предусмотрительности позволил мне подняться к моему нынешнему положению. Нет, сэр!
Мэтью кивнул. Эти сведения нисколько его не удивили. Но при чем тут числа? Какой‑то шифр, который записывал Осли? Спрашивать, конечно, нельзя, хотя Мэтью пришлось чуть ли не буквально прикусить язык.
– Я не монстр,  – продолжал Чепел, беря ножом кусок масла с серебряного блюдца и щедро намазывая бисквит. – Все эти мальчики – добровольцы. Никого здесь не заставляют оставаться, если ему не нравится. Сколько их здесь сейчас, Лоуренс?
– Девятнадцать, сэр. – Эванс пытался освободиться от рук, которые всерьез занялись пуговицами его штанов.
– Разных возрастов, от двенадцати и выше, – сообщил Чепел. – Живут в удобном доме возле виноградника. Когда им исполняется восемнадцать, они вольны уходить в мир, если хотят. Я получаю рабочие руки, Осли – свои деньги, и все хорошо в маленьком мирке Саймона Чепела. – Лицо его потемнело. – Было хорошо, пока не появился этот Маскер. И кто же он, черт побери, такой? Почему именно эти трое? Есть какие‑нибудь гипотезы у кого‑нибудь? – Седые брови приподнялись вверх. – У вас  – есть?
Как‑то не так он себя ведет, подумал Мэтью, отодвигая тарелку, складывая руки на столе. Что‑то тут такое… неправильное.  С чего бы Маскеру интересоваться мелким сговором Осли с Чепелом? Он вспомнил, что перед тем как Диппен Нэк спугнул Маскера, послышался шепот: «Эбен Осли про…»
Так это и есть конец фразы?
«Эбен Осли продавал воспитанников рабочими на виноградник? Слугами в дом и в сад?»
Какого вообще черта могло Маскера интересовать, что делал Осли со своими воспитанниками?
Нет, думал Мэтью. Что‑то здесь не то.
– Вы мне тогда вот что скажите, – сказал Чепел, пододвигая к Мэтью экземпляр «Уховертки». Пальцем постучал по маленькой заметке. Мэтью увидел, что листок перевернут другой стороной, и палец Чепела показывает прямо на строчку: «Агентство „Герральд“». Решение проблем. Запросы посылать в гостиницу «Док‑хаус‑инн».

Глава тридцать шестая

– Этот печатник – ваш друг? – Чепел посмотрел на свой палец, увидел на нем мазок типографской краски и вытер салфеткой. – Вы знаете, кто ему это принес?
Мэтью вздрогнул, когда граф Дальгрен встал с кресла с полупустым бокалом в руке, прошел через всю комнату и свободной рукой вытащил клинок с выставки справа от камина. Лезвие взвизгнуло, выходя из ножен.
– Отвечайте. – Топазовые глаза Чепела не отрывались от лица Мэтью. Отражение оранжевых горящих свечей у него в очках создавали впечатление, будто пламенем горят сами глаза.
За спиной у Мэтью Дальгрен делал выпады и отражал атаки, сражаясь с призрачным противником. Мэтью не осмеливался обернуться, но слышал, как с шумом рассекает воздух клинок, свистя из стороны в сторону.
– Вы сами  знаете людей из этого агентства, Мэтью? Вы их видели?
– Я… – Он понимал, что у него под ногами разверзлась яма, и только бы она не стала могилой, где будет он гнить, наполненный тараканами. Он тяжело сглотнул слюну, и в это время граф Дальгрен махнул лезвием по свече – обрубок перелетел Мэтью над головой и плюхнулся в дикий рис. – Я их…
Он не знал, что сейчас скажет, но не успел он и рта раскрыть, как вдруг пьяная женщина всей тяжестью свалилась ему на колени, выбив из него дух и чуть не заставив выложить на стол ломтики дыни, печеные яблоки, салат, грибной суп и всю вообще еду, что сложил он в банк своего пуза. Прыжок этой блудницы тут же был сопровожден атакой языка – на сей раз женского, – пропихивающегося Мэтью в рот, подобно речному угрю. Он попытался столкнуть ее с себя, но она прилипла прочно, обвивая Мэтью руками, а красное платье было почти у него под горлом. Еще немного и он задохнулся бы в нем, а тем временем граф Дальгрен, будто в кошмаре, вызванном несвежей треской, скакал по комнате, опрокидывая свечи. Эванс ухватил взбесившуюся бабу, пытаясь дать Мэтью вздохнуть, а Чепел мрачно бросил:
– А, черт бы все побрал! – и подозвал виночерпия, чтобы налил еще.
Когда Эванс сумел оторвать мисс Ле‑Клер от Мэтью и она стала пытаться стянуть с него штаны, Чепел подался к тяжело дышащему и покрасневшему «юному дворянину» и сказал:
– Послушайте, Мэтью, очень важное дело. Можете выполнить для меня одно простое поручение, когда вернетесь в город?
– А что… – Он пригнулся, уклоняясь от летящей перерубленной свечи, у которой все еще дымился фитиль. – Что за поручение?
– Не обращайте внимания на графа. – Чепел небрежно махнул в сторону фехтовальщика. – Вероятно, такой у них в Пруссии послеобеденный обычай. Так насчет поручения: можете зайти в «Док‑хаус‑инн» и выяснить для меня, есть ли у них какой‑нибудь постоялец по фамилии Герральд?
– Герральд? – переспросил Мэтью.
Дальгрен запел что‑то неразборчивое и отрывистое, размахивая рапирой с быстротой молнии, лезвие казалось сплошной стальной завесой. Он перебросил оружие из руки в руку, резко обернулся, припал почти к самому полу, снова поменял руки и сделал выпад, будто пронзал сердце противника.
– Агентство «Герральд». Как в этом объявлении. Да проснитесь вы! От вина, что ли, ошалели? И выясните отдельно, не остановилась ли у них миссис Кэтрин Герральд, или не останавливалась ли недавно. Я хочу знать, кто к ней приходил и с кем она общается. – Чепел схватил Мэтью за плечо стальной лапой, напомнившей ему Одноглазого, медведя. – И вытяните что сможете из печатника. Принесите мне эти сведения через три‑четыре дня, и вы не пожалеете.
– Не пожалею, сэр?
– Именно так. Что скажете насчет фунта стерлингов для начала? – Чепел подождал, пока огромность суммы дойдет до Мэтью. – Надо же вам как‑то выбираться из сарая; для начала это будет неплохо.
– Хорошо, – ответил Мэтью, потому что ему хотелось вернуться в Нью‑Йорк в целости и сохранности. – Посмотрю, что смогу сделать.
– Вот, правильный человек! И насчет этого блокнота тоже прислушивайтесь да поглядывайте, договорились?
– Договорились.
– И пожалуйста, ни слова никому.  Вы же не хотите, чтобы старину Саймона поставили к позорному столбу?
– Нет.
– Вот и славно! Выпьем по этому случаю! Джереми, открой‑ка еще бутылку!
Мальчишка при винной тележке открыл что‑то, до сих пор еще не испробованное, налил густую красную влагу в два чистых бокала и поставил перед Мэтью и Чепелом.
– За победу! – поднял бокал Чепел.
Мэтью не знал, что за грядущая битва имеется в виду, но тоже поднял бокал и выпил.
– Нет‑нет! – хлестнул его голосом Чепел, когда Мэтью попытался отставить бокал в сторону. – До дна, юный Корбетт! До дна!
У Мэтью не было иной возможности, как выпить до дна, надеясь хотя бы, что этот странный ужин уже заканчивается и можно будет пойти лечь спать. Но тут снова появились слуги, на сей раз неся покрытый белой глазурью торт, что‑то вроде фруктового пирога и блюдо с засахаренным печеньем. При виде сластей мисс Ле‑Клер прервала тщетные усилия стащить штаны с Эванса и с девчоночьим криком радости бросилась к пирогу, пьяно пошатываясь. С упавшими на лицо волосами дама пальцами впилась в пирог, Эванс подтягивал панталоны, граф Дальгрен фехтовал, распевая песню, Чепел созерцал всю эту сцену горящими глазами, а Мэтью подумал, что наконец‑то понял истинное значение слова «бедлам».
Перед Мэтью поставили кусок торта размером с кирпич, хотя в нем уже не поместилось бы даже маленького камешка. Затем – ломоть пирога, откуда выступали красные вишни. Яростный свет в зале стал потише, поскольку Дальгрен продолжал срубать свечам головы. Запахи свечного сала и дымящегося фитиля реяли в воздухе, раздражая ноздри. На нёбе ощущался сернистый привкус только что проглоченного вина. Каков бы ни был винтаж этого напитка, он явно не годился для публичного потребления.
Слышно было, как засмеялась мисс Ле‑Клер с набитым ртом, что‑то ответил ей Эванс, что показалось Мэтью далеким рокотом. Сквозь стелющийся дым видно было, как играет клинком Дальгрен, заводной куклой мечась по залу. Говори что хочешь, подумал Мэтью, но фехтует этот пруссак чертовски хорошо. Его движения сливались в одно, острой искрой света мелькало лезвие, вращаясь, крутясь, кусаясь. Да, этот человек умеет держать большой палец в замке.
Огромная тень на стене повторяла прыжки своего хозяина. И вдруг Мэтью понял, что Дальгрен фехтует со своей тенью, и тень сама по себе выполняет атаку и защиту. Вот это  уже интересно, подумал он радостно, чувствуя, как зрение начинает заволакивать красная дымка.
«Погоди», – сказал его собственный голос, или это только он подумал, что сказал. Голос прозвучал как эхо со дна колодца. Тогда он повторил слово, и получилось: «П‑погоди‑и‑и‑и». Он моргнул отяжелевшими веками, поглядел на Саймона Чепела сквозь густой алый туман и увидел, что у хозяина вырастает вторая голова слева от первой. Как бородавчатый ком, вылезала она из ворота рубашки. Из рождающейся головы смотрел одинокий глаз с красным зрачком, словно полыхающий на кончике фитиля огонек. Он нашел глаза Мэтью, и в темноте под этим глазом открылась в улыбке алая пасть с сотнями игольчатых зубов.
У Мэтью сердце забилось с перебоями, холодный пот выступил на лице. Он хотел увидеть настоящее лицо Чепела, он знал в глубине разума, еще не затронутой зельем, что эта страшная картина – ложь, но не мог, не мог отвести глаз. Он видел, как тянется к нему семипалая рука, и голос, обжигающий расплавленным воском, шепнул: «Не упирайся, Мэтью, поддайся, поддайся…»
Он не хотел поддаваться, но не мог ничего сделать, потому что в следующую минуту, или сколько там времени прошло, почувствовал, что валится в пропасть, и не синяя река была под ним, а белая глазурь торта. Мэтью чувствовал, как тело мешком валится из кресла, услышал злобный смешок и свист клинка в воздухе – а потом остался один в темноте и пустоте.
И в этом царстве темноты до него вдруг дошло, что на Чепела дурман не подействовал. Как же это случилось, если оба они пили из одной и той же неоткрытой бутылки? Но тут тело его стало удлиняться, руки и ноги вытягивались, пока он не сделался весь плоский, как воздушный змей.
И искал, где приземлиться. Что‑то терлось об него, он не знал что, упал на мягкое, чей‑то – мужской – голос сказал: «Он твой, милочка, только не убивай его», и потом на него прыгнул дикий зверь – дыхание обожгло шею, когти вцепились в плечи.
С него стягивали панталоны? Или это кожу сдирали с костей? Он хотел крикнуть – чей‑то огненный рот перехватил крик и разорвал его щелкающими зубами. Тот же рот присосался к губам, и Мэтью показалось, что губы у него отрывают прочь. Потом рот двинулся южнее вместе с ногтями, и когда достиг середины континента, Мэтью всосало вверх, оторвав ягодицы от опоры.
Глазами, которые не хотели открываться больше щелочки, он увидел мечущиеся огни свечей, растрепанную тень, сгорбившуюся над ним со свирепостью преисподней. У Мэтью трещал позвоночник, стучали зубы, мозг болтался в черепе ядром в погремушке. Резкое выкручивание, жгучая боль, страх, что его мужской признак завязан в узел пульсирующим мокрым отверстием, сжавшимся столь мощно вокруг него. Потом продолжились те же удары, не стихающие, без пощады и нежности.
В одурманенном состоянии, со впавшим в ступор разумом тело поднялось навстречу потной горячке, но он отчетливо понимал, что с ним делают. Его бросили Чарити Ле‑Клер как чесалку для ее зуда. И он лишь мог беспомощно ощущать, как его бьет и мотает, швыряет и сжимает, как румянится и твердеет он сам. Верх стал низом, низ – верхом, и в какой‑то момент кровать сломалась, мир поехал в сторону. Рот впился ему в рот, рука в волосы, другая – в яйца, и жадные бедра рухнули на него вниз под изогнутой спиной, отчаянно и свирепо.
Он наполовину сполз с кровати, но не знал, на какую половину. Светлые локоны застилали лицо, влажные груди прижимались к груди. Лизал и лез в губы кошачий язык. Лобок этой дамы стучал в пах под ритмичное хаканье; стук и хаканье прервались, когда демоническая красотка завопила ему прямо в ухо, и потом после передышки на целых восемь секунд Мэтью почувствовал, что его волокут за щиколотки вместе с простынями, а мисс Ле‑Клер продолжает демонстрировать свое похотливое искусство. Он готов был поклясться, что его душа пытается вырваться прочь из тела на свободу. После стольких взрывов энергии, которым наверняка способствовало зелье, он уже ни на что не был способен.
Но дама кричала, кричала вновь и вновь, и чтобы заглушить крик, впилась зубами ему в правое ухо, будто в плюшку. В нем оставался только пар, только призрак его прежнего. В этом полусне, полупригрезившемся рае развратника он подумал, что мисс Ле‑Клер могла бы научить Полли Блоссом такому, что мадам и в опиумных снах вряд ли пригрезилось бы.
И наконец‑то, наконец‑то облегчение: движение прекратилось. Тяжесть лежащего поперек груди тела, ощущение поднимающегося пара, как от жаркого солнца после ливня. Шея вывернулась, спина неудобно согнулась. Глаза покатились пушечными ядрами по жнивью, и Мэтью рухнул в пустоту.

Резко, без перехода, он вернулся в мир живых. Его мотало взад‑вперед, и в первый момент он испугался, что неутомимая нимфа вновь взялась за свое, но потом из‑под распухших век увидел внутренность кареты. Уже настало раннее утро, красное солнце поднималось на востоке. Мэтью понял, что он одет – более или менее – в ту одежду, в которой приехал, и его везут обратно в Нью‑Йорк.
Сиденье напротив было пустым. Слышалось щелканье кнута и ощущалась дрожь кареты, увлекаемой к югу четверкой лошадей. Заднее колесо попало на крупный ухаб, Мэтью подбросило вверх, и он приземлился на распухшую железу, отчего чуть не выкрикнул имя Господа всуе. Надо было как‑то найти положение тела – ради избитых достоинств. Лошади быстро стучали копытами, карета неслась в симфонии щелчков, тресков и скрипов. Ощущение знакомое.
Снова поднялась и окутала его тьма, и когда Мэтью очнулся на этот раз – снова все болело и ныло от растраченной страсти, – он заморгал на свет посильнее, потому что уже два часа как стоял ясный день. И все же он был как в тумане, и приходилось следить за веками, чтобы они не закрылись. Да, отравленное вино оказалось крепким зельем. Но нет, нет… разум уже начинал работать как надо. Мэтью поднял руки к вискам, будто хотел разогнать медленно ползущую кровь.
Не вино это было, понял он, потому что иначе бы Чепел тоже свалился под его действием. Зелье нанесли на бокал изнутри. Да, изнутри, и тогда вино можно было разделить между двоими, а жертвой стал только один.
Непонятно, зачем все это было – разве что остальные отдали его Чарити Ле‑Клер, чтобы спасти собственную шкуру. Если так она себя ведет каждую ночь, то наверняка почти уже свела их всех в могилу. Ну, зато в том, что девственность его осталась в прошлом, можно уже не сомневаться, хотя это было похоже больше на побои, чем на секс. А самым, черт побери, противным в этом было то, что Мэтью в ближайшие дни – или хотя бы после достаточного времени на восстановление – мог бы заинтересоваться: а каково было бы с ней в спальне без того, чтобы тебя опоили до неподвижности?
Нет, здесь еще и другая причина должна быть, размышлял Мэтью, подлетая с сиденья на каждом толчке рессор. Его опоили, чтобы не шлялся ночью по имению, когда хозяева лягут спать. Чарити Ле‑Клер – всего лишь глазурь на торте.
Он не видел в этом смысла. Ну да, воспитанников сдавали в работу как слуг и рабочих на винограднике. Да, в зале были прислуживающие мальчики. Но что Маскеру за дело до этого?
Мэтью вспомнил мальчишку, который обчистил его карманы, и тут же проверил, на месте ли часы и ключ. Были на месте. «Есть у Сайласа такая привычка», – сказал Чепел. Ага, привычка.
Мэтью заставил мысли успокоиться и попытался снова отдохнуть, потому что тело этого требовало. Вскоре колеса кареты покатились по более знакомым местам, миновав окраины города. Серебряные часы показывали тринадцать минут одиннадцатого. Утром этой пятницы на улицах было обычное движение пешеходов и телег, все спешили по делам – Мэтью этот стиль называл «по‑ньюйоркски». Лошади уже сбавили ход до шага, но сворачивали к порту, чтобы доставить своего пассажира по месту назначения, и тут ветер донес до Мэтью едкий запах дыма. Ничего необычного в этом не было, учитывая массу мастерских, где был нужен огонь, но когда воздух пожелтел примерно за квартал до дома Григсби, Мэтью понял, что тут рядом что‑то горит по‑настоящему. Выглянув в полумесяц окна, он к полному своему ужасу увидел, что язык пламени взметнулся прямо впереди, где жил печатник.
Горел молочный сарай.
– Я сойду здесь!  – заорал Мэтью кучеру и форейтору, распахнул дверцу и выпрыгнул на улицу. Колени подогнулись, пах болел, как колотая рана, Мэтью пошатнулся, чуть не падая, но пошел вперед, мужественно преодолевая земное тяготение. Сомнений не оставалось: сарай горел, а с ним – остатки жалкого имущества его обитателя.
Но, шагнув с Квин‑стрит на землю Григсби, он увидел, что это не его особняк в миниатюре охвачен пламенем. Дым и клубящаяся туча пепла поднимались из‑за сарая. Мэтью пошел – точнее, похромал – в сторону пожара. Сердце у него колотилось.
За сараем печатник и его внучка поддерживали костер, и каждый из них держал в руках грабли, чтобы отсекать от травы шальные языки пламени.
– Что это? – спросил Мэтью, подойдя к Григсби. Он заметил, как Берри обернулась и быстро глянула в его мрачное лицо, а потом кинула быстрый взгляд в сторону паха, будто знала, где этот предмет провел ночь.
– Мэтью, а вот и ты! – расплылся в улыбке Григсби, раскрасневшись от жара. К клочкам его волос прилипла зола, черная полоса мазком легла поперек носа. – Где ты был?
– Просто уезжал с ночевкой, – ответил он. Берри отвернулась и граблями прибила ползущий язык огня. Взлетела туча пепла, запорхала вокруг серым снегом. – А что жжете?
– Мусор, – ответил Григсби, шевельнув бровями. – По вашему приказу, сэр!
– Моему? 
– Конечно! Все, что угодно по просьбе хозяина дома!
– Хозяина до… – Мэтью осекся, вглядевшись в огонь, и увидев в красном пекле сплавленную массу контуров, бывших когда‑то кучей старых ведер, ящиков, утвари, чего‑то непонятного, завернутого в пылающую парусину. Попалась на глаза издырявленная дымящаяся мишень – и тут же занялось и вспыхнуло пеклом ее соломенное нутро.
Первым побуждением было выхватить у Григсби грабли и сбить пламя, вторым – схватить стоящее рядом ведро с водой и спасти то, что он спрятал внутри мишени, но было поздно, слишком уже поздно.
– Что вы наделали?  – услышал он собственный крик, и такая боль слышалась в нем, что оба Григсби посмотрели на него так, будто он сам загорелся.
Очки печатника сползли на кончик вспотевшего носа. Он подвинул их обратно, чтобы лучше видеть пораженное ужасом лицо Мэтью:
– Я сделал то, что ты просил! – ответил он. – Вычистил для тебя этот сарай!
– И все сожгли?  – Последнее слово он едва не выкрикнул. – Ты спятил?
– А что еще мне было делать с этим мусором? Нет, детали пресса и типографскую краску я оставил, конечно, но все остальное – только сжечь. Боже мой, Мэтью, у тебя просто больной вид!
Мэтью качнулся, шагнул, шатаясь, назад, чуть не сел с размаху – но если он сейчас ушибет себе и второе, то его тогда только в тачку сажать и вести в общественную больницу на Кинг‑стрит.
– Мэтью! – бросилась к нему Берри в растрепанных рыжих кудрях, с черными мазками на лбу и на подбородке. Синие глаза смотрели тревожно. – Что с тобой?
– Сгорел, – только и мог сказать он.
– Что сгорело?
– Он там лежал. В мишени. Внутри, я там спрятал. – Мэтью понимал, что лепечет, как ручеек, но ничего не мог с собой сделать. – Там, внутри. Там спрятал.
– Кажется, он пьян! – заметил Григсби, прибивая кусок пылающей мешковины, вылетевшей из ярости огня.
– Важное, очень важное, – лепетал Мэтью, будто снова под действием Чепелова зелья. В глазах все расплывалось и покачивалось. – Так важно было хранить, и сгорело.
– Да что хранить? – спросил Григсби. – Ты что, недоволен тем, что я для тебя сделал?
Берри отложила грабли и взяла Мэтью за руку.
– А ну, остынь! – велела она голосом резким, как пощечина. Он заморгал, уставился на нее, полуоткрыв рот, ощущая на языке вкус пепла. – Пойдем, – велела Берри и уже мягче потянула его к дому печатника.
– Я ж там все вычистил! – крикнул им вслед Григсби. – Дорожку положил на полу и новый стол поставил! Да, и слесарь приходил утром! Твой старый замок заело!
В кухне Берри посадила Мэтью у стола и налила ему воды. Он смотрел на чашку, не понимая, пока девушка не вложила чашку ему в руку и не прижала к ней его пальцы.
– Пей, – велела она, и он послушался, как оглушенный олух.
– Так что с тобой стряслось? – спросила она, когда он поставил чашку.
Он замотал головой, не в силах сказать. Кусочек мозаики, который мог оказаться ключевым элементом картины, превратился в пепел и дым. И незнание тайны, раскрытия которой хотел от него Маскер, было невыносимо. Он сидел, тупо глядя в чашку с водой, потом заметил, что Берри в комнате нет – но тут половицы заскрипели под ее шагами, все ближе и ближе.
Она остановилась у него за спиной, и вдруг с резким шлепком перед ним на стол лег предмет, спасенный от огненной смерти.
– Я вчера помогала деду вытаскивать мусор, – сказала она. – А мне нужна была солома для матраса. Зачерпнула одну горсть, потом другую – и в ней было вот это.
Мэтью протянул руку, потрогал блокнот с золотым тиснением – проверить, что это на самом деле. Он проглотил слюну. Мысли все еще ходили ходуном, и он ляпнул первое, что пришло ему в голову:
– До чего же мне повезло.
– Да, – согласилась Берри спокойным голосом, – повезло тебе. – И добавила: – Я просмотрела, но деду не показывала. Увидела там твое имя.
Мэтью кивнул.
– Ты это там спрятал?
Снова кивок.
– Не хочешь мне рассказать почему?
Но Мэтью все еще колотила нервная дрожь. Он взял блокнот и открыл на загадочной странице. С первого же взгляда на список имен в глаза бросилось:

Это, предположил Мэтью, вполне может быть тот Сайлас, у которого маленькая привычка – и большой талант – проверять чужие карманы. Число – это может быть дата заключенной с Осли сделки, но что тогда значат остальные четыре числа?
– Ну? – спросила Берри.
– Долгая история. – Мэтью закрыл блокнот и положил на стол, но руку с него не снял. Будто во сне он услышал слова Григсби: «Твой старый замок сломался». Не приходил ли кто‑нибудь обшарить его жилище? – Ты эту штуку вчера вытащила?
– Да, через несколько часов после твоего отъезда.
– И тогда же нашла блокнот?
– Тогда же. Потом мы просто оставили все барахло за сараем, пока дед не получил от города разрешения на открытый огонь.
– Понимаю.
– А я вот – не понимаю. – Берри обошла стол и села напротив Мэтью. Ее серьезный взгляд не обещал пощады. – Что это за штука и зачем ты ее прятал? – Блеск понимания мелькнул в глазах: – Ага. Это как‑то связано с той бабенкой?
Секунду подумав, Мэтью сказал: «Да». Лучше двигаться дальше, потому что у Мэтью было чувство: если Берри вцепится в какую‑то тему, теме станет плохо.
– Мармадьюк тебе рассказывал про Маскера?
– Рассказывал. И листок я тоже читала. – Вдруг веснушчатые щеки вспыхнули румянцем, она подалась вперед, невероятно оживившись: – Это как‑то связано с убийствами?
– Да. – Он посмотрел на нее, сдвинув брови. – А теперь послушай, я говорю серьезно: деду ни слова. Ты меня слышала?
– Слышала. Но при чем тут эта дамочка? И куда ты вчера ездил?
– Отвечая на первый вопрос: понятия не имею. Что до второго вопроса, то, наверное, лучше тебе не знать.
– А блокнот? Все эти каракули о выигрышах, проигрышах, еде и… и прочем? – Берри брезгливо поморщилась. – Почему это так важно?
– Опять же понятия не имею. – Вопреки любому здравому смыслу Мэтью решил сообщить ей что‑нибудь,  потому что она для него вытащила этот каштан из огня. – Но я тебе скажу: есть другие люди, которые ищут этот блокнот, и вопрос жизни и смерти – чтобы они его не нашли. – Он провел рукой по волосам. Все силы в нем будто кончились сразу. – Я думаю, что ночью кто‑то вломился ради него в молочную, и слава Богу и всем счастливым звездам, что ты нашла его раньше. Теперь вопрос: можешь ли ты оказать мне величайшую услугу и где‑нибудь его сохранить, но так, чтобы он Марми на глаза не попался?
– Мне  его хранить?
– Тебе. Мне скоро надо будет съездить в Филадельфию, и я хочу, чтобы блокнот был здесь, когда я вернусь.
– В Филадельфию? А зачем?
– Это к делу не относится, – отмахнулся он. – Ты его для меня побережешь или нет?
Решение этого вопроса не заняло у Берри много времени. С радостью и оживлением она предложила:
– Я его уберу в нижний ящик комода с бельем, под коробку с мелками. Ты же не думаешь, что кто‑нибудь вломится туда?
– Не могу сказать. Я думаю, они подозревают, что он у меня, но точно не знают.
Она поглядела на него пристально несколько секунд, и Мэтью увидел, что ее взгляд опустился на его рубашку.
– У тебя трех пуговиц не хватает.
В полной опустошенности он не мог придумать ответа, и ничего не нашел лучше, как только пожать плечами и вымученно, криво улыбнуться.
– Я пойду лучше помогу деду, но сперва уберу это с глаз долой. – Она подняла блокнот и встала. – Да… тут тебе один человек письмо принес. Оно на столике в прихожей.
– Спасибо.
Он подождал, пока она вышла, и только потом встал – боялся, как бы не застонать от внезапной боли, а тогда бы она не отстала, пока не выяснила бы, что болит. Об этом чем меньше говорить, тем лучше. Когда Берри вышла, Мэтью медленно поднялся и вышел в прихожую, где нашел на круглом столике рядом с дверью белый конверт. Беглый осмотр показал, что письмо запечатано красным сургучом с литерой «Г».
Мэтью открыл конверт и прочел:

Дорогой Мэтью, если будет возможно, приходите сегодня чуть раньше трех часов дня в дом номер семь по Стоун‑стрит.
С наилучшими пожеланиями, Кэтрин Герральд.

Он снова сложил письмо и убрал в конверт. Интересно, что и миссис Герральд, и Хадсон Грейтхауз – оба в городе. Надо бы побыстрее выяснять, что все это значит, а потом как следует отоспаться во второй половине дня. И это будет хорошая возможность разобрать свой вчерашний день.
Его внимание привлек предмет, которого он раньше не видел: рядом с выходящим на восток окном стоял мольберт художника, а перед мольбертом – стул, повернутый в сторону. На мольберте была закреплена незаконченная работа Берри, и Мэтью, стоя в желтых осколках света, стал рассматривать.
Она представляла собой карандашный набросок портрета Мармадьюка Григсби в профиль. Клок волос торчал посреди лысого черепа, на лунной физиономии выпуклая линза очков закрывала большой глаз, густая бровь готова была задергаться, а изборожденный прожилками нос, опущенный раздвоенный подбородок, складки и морщины даже в этой неподвижности придавали портрету жизнь и экспрессию. Это был он, Мармадьюк. По‑настоящему хороший портрет: Берри удалось передать причудливое строение дедова лица без искусственности подчеркивания, но и ничего не пряча. Не льстивый был портрет, а честный. Интересно, правда, какие цвета там будут, когда Берри его закончит. Сочный красный – неугасимое любопытство, густо‑лиловый – проза жизни, издание «Уховертки»? Мэтью стоял и смотрел, думая, что быть правдивой – настоящий талант. Не мрачная карикатура тугожопого кретина, как назвала это Берри, а результат изучения человеческого индивидуума, с обнажением всех его качеств, хороших и плохих.
Истинный талант, подумал Мэтью.
Семечко идеи пустило корни у него в мозгу.
Он рассеянно опустил руку – застегнуть пуговицы, которых уже не было, вышел из дому и быстро зашагал в сторону Стоун‑стрит.

Глава тридцать седьмая

У номера семь по Стоун‑стрит была темно‑коричневая дверь, открывавшаяся на лестницу, втиснутую между конторой Мозеса Леверича, скупщика пушнины, и магазином капитана Сайруса Донагана, изготовителя квадрантов, астролябий и прочих инструментов морского дела.
Мэтью поднялся по лестнице и оказался в мансарде, давно взывающей к скребку и метле. Он понятия не имел, какое тут раньше было дело – во времена, наверное, правления Питера Стрювезанта, – но следы былого величия еще блестели кое‑где, как крупицы золота в луже грязи. Сверху на лестнице находилась обшитая дубовыми панелями прихожая, где стояла конторка клерка со множеством выдвижных ящиков и стул со сломанной спинкой. Позади конторки – сундук, служивший для хранения свитков карт, документов и тому подобного. Поперек половиц прямо под ногами у Мэтью разлеглось широкое пятно, неприятно темное – Мэтью искренне понадеялся, что это не старая кровь. На той стороне комнаты – дверь, закрытая. Ставни окна распахнуты, открывая дорогу свету, створки со стеклами под слоем грязи и пыли тоже открыты, и воздух свободно гуляет внутри. Из двух окон под нависающей серой черепичной крышей открывается вид на простор Больших Доков, на корабли, ждущие груза и отхода. Зрелище захватывающее. Весь порт как на ладони: телеги, снующие туда‑сюда по мостовой, горожане, бегущие по своим делам на фоне домов, изрыгающих дым труб, мачт кораблей, свернутых парусов и солнечной ряби на синей воде гавани.
– Эй! – крикнул Мэтью. – Есть кто‑нибудь?
Застучали сапоги по половицам, сердито заскрипела дверь на ржавых петлях.
В дверях стоял Хадсон Грейтхауз, одетый в темно‑синий сюртук и жилет с медными пуговицами.
– Корбетт! – сказал он, не без легкой приветственной улыбки, которая тут же исчезла. – Что ж в дверях стоишь? Заходи.
Мэтью вошел в следующую комнату. Она была вдвое больше прихожей, и в ней стояли рядом два письменных стола, а за ними у стены три картотечных шкафа. Приятно разнообразил обстановку небольшой камин из грубых серых и коричневых камней у левой стены. С потолка посреди комнаты свисала кованая железная люстра, где еще торчали шесть старых огарков. Пара открытых окон выходила на северо‑западную часть Нью‑Йорка, открывая вид на широкую реку, бурые обрывы и изумрудные холмы Джерсийского берега.
– Что скажете?
Мэтью обернулся направо. Там стояла миссис Герральд, одетая в изящное серое платье с кружевами у горла. На ней была серая шляпка для верховой езды, чуть сдвинутая набекрень, но без пера или другого украшения. Синие глаза смотрели на Мэтью из‑под приподнятых бровей.
– Ваше мнение?
– Прекрасный вид, – сказал он.
– И цена прекрасная. Очевидно, помещение многие годы пустовало. – Она подняла руку, отвела в сторону свисающую паутину. – Но мы с Хадсоном решили, что для конторы оно подойдет. Как вы думаете?
– Несколько пыльно. Что здесь раньше было?
– Фирма по импорту кофе, еще со времен голландской колонии. Агент по недвижимости говорит, что фирма прогорела в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом году, и с тех пор это помещение снимали всего несколько раз. Согласна, здесь нужно как следует убрать, но ведь возможности открываются большие, не правда ли?
Мэтью осмотрелся, избегая взгляда Грейтхауза.
– Согласен, – решил он. – Действительно достаточно просторно.
Жалко только, что он не нашел это место и не снял его под свою квартиру, но опять же арендная плата – пусть далеко не царская – наверняка выходила за пределы его возможностей.
– Да, есть куда расти, – решительно сказала миссис Герральд. Она обошла Мэтью и встала под люстрой (Мэтью заметил, что висит эта конструкция на крюке). – Я считаю, что нашим целям эта вещь подходит идеально. Значит, все мы согласны? – Она подождала ответа, глядя на джентльменов – они оба кивнули. – Тогда я сегодня подписываю контракт. И не беспокойтесь, Мэтью, я не заставлю вас или Хадсона наводить здесь порядок или таскать мебель. Найму людей.
Это было приятно слышать. От одной мысли о том, чтобы мести этот грязный пол или отскребать с окон сажу, снова забилась пульсирующая боль в паху.
– У тебя просто жуткий вид, – сказал Грейтхауз без обиняков. – Во что ты влез?
– Хадсон! – упрекнула его миссис Герральд.
– Ничего, – ответил Мэтью. – Говоря коротко, меня вчера взяли в некоторую поездку, и я ночевал в одной усадьбе примерно пятнадцать миль вверх по реке.
– Правда? – прищурился вопросительно Грейтхауз. – И в чем там дело было?
– Не уверен, что до конца понимаю, и не могу объяснить. Но кто‑нибудь из вас знает человека по имени Саймон Чепел?
Миссис Герральд покачала головой, Грейтхауз сказал:
– Не слышал даже.
– А о женщине по имени Чарити Ле‑Клер? Или о человеке, которого называют граф Дальгрен?
– Тоже впервые слышу.
Миссис Герральд подошла к Мэтью чуть ближе:
– Скажите, пожалуйста, к чему вы все это?
Мэтью посмотрел на Грейтхауза:
– Вы ей не сказали еще? Про ферму Ормонда?
– Нет, не сказал. – Лицо Грейтхауза окаменело.
– А вы не думаете, что надо было? У меня есть некоторые подозрения насчет Саймона Чепела. Не очень понимаю, какие цели он преследует, но именно из его имения могло взяться тело.
– Тело, – повторила миссис Герральд и повернулась к Грейтхаузу. – Что за тело?
Грейтхауз посмотрел на Мэтью взглядом, ясно говорящим: «Спасибо, кретин. Вовремя вспомнил». Потом полез в карман и достал сложенный лист бумаги.
– Я хотел это обсудить с тобой потом, – сказал он, обращаясь к Мэтью, – но раз ты выбрал именно этот момент, чтобы поднять вопрос, я тебе скажу, что нашел в Сити‑холле. – Он развернул бумагу – Мэтью увидел, что это перечень имен, написанный черными чернилами. – К северу от Ормонда, как он нам и говорил, расположены фермы Густенкирка и Ван‑Гуллига. Потом идут несколько миль леса, принадлежащего англичанину по имени Айзек Адаме. Он живет в Лондоне. Непосредственно выше по реке имение и виноградник, принадлежащие…
– Саймону Чепелу, – перебил Мэтью. – Там я и провел эту ночь.
– Неверно. – Грейтхауз не отрывался от бумаги. – Согласно записям в Сити‑холле, имение принадлежит также англичанину по имени Гарретт Стиллуотер. Он купил имение у его голландского владельца в тысяча шестьсот девяносто шестом. Выше виноградника на три мили находится ферма Уильяма Вейла, еще выше – яблоневый сад и фабрика сидра Зофера Роджерса. Дальше уже паром и оконечность острова. – Он поднял глаза. – Ни одно из этих имен не совпадает ни с одним известным мне псевдонимом, который используют сообщники…
Он замолчал, но Мэтью знал, что он прямо чувствует устремленный на него взгляд миссис Герральд.
– Договаривай. – По ее голосу Мэтью понял, что она уже знает. – Сообщники – чьи?
Грейтхауз снова неспешно сложил бумагу и убрал ее.
– Он здесь, – сказала миссис Герральд. – Это ты хотел сообщить? – Не ожидая его ответа, она возмущенно вздернула подбородок. – Ты подозреваешь, что он здесь, и не сказал мне? Потому что не был уверен – и не уверен сейчас – и хочешь разузнать подробнее? Или ты решил избавить меня от чувства страха? 
Он помолчал, думая, потом ответил:
– Да. И то, и другое.
– Значит, ты нашел тело? В том состоянии, о котором мы знаем?
– Да.
– Хадсон, Хадсон… – Она покачала головой, и в глазах ее был не только гнев, но и печаль. – Отчего же ты не сказал мне? Ты же знаешь, я не тепличное растение. Я этого ожидала, но… не так рано. Почему же ты мне не сказал? – Ее голос чуть подсел, едва заметно.
– Если я скажу тебе, что пытался тебя защитить, это…
– Защиты здесь нет и не может быть, – снова покачала головой миссис Герральд. Говорила она негромко, но твердость ее голоса заставила Мэтью вздрогнуть. – Есть только упреждающее знание и постоянная готовность.
– Да, конечно. – Грейтхауз предпочел опустить глаза к полу. – Моя вина.
Миссис Герральд подошла к окну и выглянула на север, будто пытаясь разглядеть за горизонтом своего врага. Не меньше пяти секунд прошло, пока она заговорила снова:
– Я полагаю, что полной уверенности нет?
– Нет, но на теле следы. Я говорил Мэтью о твоей теории.
– Да, сквозь строй. – Она глянула на Мэтью и снова отвернулась к окну. – Кстати, теория не только моя. Сколько на этом трупе колотых ран?
– Восемь. Молодой мужчина, руки связаны за спиной. Почти три недели назад его примыло к ферме Джона Ормонда. Ты знаешь, это куда я за продуктами езжу. Коронер уже похоронил тело, так что нам с Мэтью пришлось… гм… немножко поработать лопатами.
– Да, это наверняка было незабываемо.
– Способ казни тот же, если не считать одного интересного отличия, – продолжал Грейтхауз. – Во всех известных нам случаях черепа жертв разбиты сзади. Очевидно, когда их ставили на колени на пол, чтобы истекли кровью. В этом же конкретном случае череп проломлен спереди.
– Твои теории? – спросила дама в сером.
– Это, конечно, может ничего не значить. С другой стороны, это может быть кто‑то из учеников профессора, а выполнение казни таким образом – его подпись. Или же это может значить, что прогон сквозь строй выполнялся не в помещении. Я думаю, что убитый удрал от клинков, прыгнув либо упав с высокого обрыва, и по пути разбил себе череп. – Он поднял документ. – Я достал список землевладельцев, надеясь узнать, откуда могло приплыть тело. И снова‑таки: в этом списке нет имен, которые я мог бы узнать.
– Новый Свет, – сказала миссис Герральд, прикрывая тяжелые веки, – требует новых имен.
– Кстати об именах, – сказал Мэтью. – Чепел знает ваши. У него есть экземпляр местной газеты с объявлением, и он хочет узнать больше. Мне поручено узнать в «Док‑хаус‑инн» и сообщить ему в ближайшие дни.
Миссис Герральд поджала губы и выдохнула тихо и коротко.
– Это мне не нравится. Как вообще получилось, что вы встретились с этим самым Чепелом?
– Из‑за Маскера. Точнее, из‑за блокнота Эбена Осли.
– Это загадка, что ли? – спросила она, хмурясь. – При чем здесь блокнот?
– Корбетт свихнулся на этом проклятом Маскере, – сообщил Грейтхауз. – Он сказал вдове Пеннфорда Деверика, что может найти этого гада, а за это получит десять шиллингов.
– Ага. – Миссис Герральд посмотрела на Мэтью с пониманием. – Независимая работа?
– Она хочет, чтобы отменили Указ о чистых улицах, потому что теряет на нем деньги. Но пока не найдут Маскера, лорд Корнбери указа не отменит. Чисто экономический вопрос. – Мэтью глянул на Грейтхауза, потом снова на миссис Герральд. – Но нет, работа не полностью  независимая.
– В смысле?
– В смысле, – ответил Мэтью спокойно, но твердо, – что я не верю в независимость последних событий друг от друга. Я уверен, что они связаны, хотя пока я не могу объяснить, как именно. Маскер, три этих убийства, блокнот, Чепел… и даже женщина в сумасшедшем доме в Уэстервике. Все они связаны.
– Во загнул!
Грейтхауз хотел было осклабиться, но миссис Герральд подняла руку, оборвав его фырканье.
– Вы снова говорите о блокноте, – сказала она. – Чей блокнот и что он означает?
Мэтью набрал побольше воздуху – настал долгожданный миг.
– Блокнот, снятый Маскером с тела Эбена Осли и переданный Маскером мне.  Предупреждая ваш вопрос: нет, его лица я не видел. Чепел хочет получить этот блокнот и ради этого, я уверен, послал кого‑то обыскать мой дом. Думаю, из записей в блокноте видно, что Осли продавал своих воспитанников Чепелу, и Маскер хочет, чтобы я выяснил причину.
Если он ожидал немедленной реакции, то его постигло разочарование. Миссис Герральд продолжала молчать, сцепив перед собой руки и склонив голову набок. Хадсон Грейтхауз тоже будто язык проглотил, хотя широко разинул рот, и если бы он вытаращил глаза еще чуть сильнее, они бы просто выскочили.
Наконец Грейтхауз обрел голос:
– Как я уже спрашивал: во что ты влез? – полупридушенно проговорил он.
– В то, во что мы собирались влезать. В проблему, которую нужно решить.
– Смотри, чтобы тебе горло не перерезали в процессе решения. – Он повернулся, взывая к миссис Герральд: – Если Чепел – кто бы он ни был – как‑то связан с профессором Феллом, то Корбетт уже глубоко под водой. Вы же знаете, как они хитры. Чепел мог знать, что Корбетт встречался с вами в «Док‑хаус», и просто закидывает удочку. Если Мэтью вернется, а Чепел – ученик профессора, я за жизнь Мэтью дохлой крысой не поручусь.
– Если бы он собирался меня убить, вполне мог сделать это сегодня ночью, – возразил Мэтью. Но ведь его на самом деле чуть не убили – в каком‑то смысле.
– Совершенно верно, – согласилась миссис Герральд, проявляя завидное самообладание. – Итак, если он действительно  сообщник профессора Фелла, почему ой вас отпустил, подозревая, что вы работаете на нас? – Она помолчала секунду. – Очевидно, у вас есть нечто, для него ценное. Полагаю, что именно этот пресловутый блокнот. Не буду спрашивать, где он спрятан, потому что не желаю этого знать. Но я уверена, что, если бы сегодня ночью его нашли, вас бы уже не было в живых. Так что он отправил вас обратно, и сейчас за вами наблюдают.
– Ох ты!
О такой возможности Мэтью не подумал, но она была чертовски вероятна.
– Речь человека, который будто бы забыл утром мозги причесать, – сказала миссис Герральд. – Что все‑таки с вами случилось сегодня ночью? Вы на себя не похожи.
Мэтью пожал плечами:
– Просто устал, вот и все.
Преуменьшение века, хотя век только начался.
– Что ж. Вероятнее всего, за вами следят в надежде, что вы рано или поздно вытащите этот блокнот на свет божий. Будьте очень осторожны, Мэтью: эти люди – профессионалы. Они не прощают ошибок, а в этом случае ошибка может быть фатальной. Я также полагаю, что вы не в состоянии с помощью этого блокнота доказать какие‑либо преступные действия – иначе ведь вы уже отнесли бы его главному констеблю?
– Да, верно.
– А без таких доказательств вы считаете неправильным представлять ему этот блокнот?
– Он бы не знал, что с ним делать.
– А вы знаете?
– Пока что, – ответил Мэтью, – просто держать его в надежном месте.
– Полагаюсь на ваше суждение. – Она слегка кивнув в знак одобрения, потом подошла к нему почти вплотную, и глаза ее были холодны. – Но слушайте меня очень внимательно, Мэтью. Вы просто не знаете, на что способны профессор Фелл и его люди. Ты ему рассказал все, Хадсон?
– Нет, – ответил тот невыразительным голосом.
– Что ж, тогда эта честь выпадет мне. Мой муж Ричард, основавший это агентство. Можете догадаться, что с ним случилось, когда он вступил в конфликт с профессором Феллом?
Мэтью покачал головой.
– Ричарду выпала удача посадить в тюрьму по обвинению в поджогах и вымогательствах одного из самых печально известных помощников профессора. Этот человек провел в Ньюгейте не более трех часов и был заколот неизвестным убийцей. Через несколько часов после этого Ричард получил кровавую метку. Визитная карточка с отпечатком кровавого пальца. Понимаете, что это значило?
– Угроза смерти, – сказал Мэтью.
– Нет, не угроза. Обет  смерти. Получивший такую карточку может заказывать себе похороны. Натэниел Пауэрс все про это знает. Получив карту, он собрал свою семью, бросил давнюю и успешную адвокатскую практику и сел на корабль, идущий в Нью‑Йорк. Но в глубине души он знает, что профессор Фелл не забывает и не прощает, и понадобится на то неделя или месяц, год или десять  лет, обет будет исполнен. Так же было и с моим Ричардом. – Она моргнула и отвернулась к окну. Лицо ее было бледно в ярком солнце. – Шли месяцы. Мы оба знали, что означает эта карта. Мы были осторожны. Остерегались незнакомых. Мы знали, как опасна бывает плотная толпа, как смертоносна может быть пустынная улица. Но мы могли только ждать, а я могла только молиться, чтобы, когда в дело пойдет нож или удавка, Ричард успел вовремя их увидеть. Вы знаете, что это такое, Мэтью? Что значит жить пять лет в страхе, день за днем? Можете хоть себе представить?
– Нет, – мрачно ответил Мэтью. – Не могу.
– И не дай вам Бог. Это разрушает самую твою человеческую суть. Это отнимает радость и гасит свет дня. И никто не может помочь, Мэтью. Ни одна живая душа. – Она обратила на него взгляд, и в эти секунды Мэтью показалось, что одно воспоминание об этих годах ужаса состарило ее, и глаза запали в темные края ям. – Мы с головой погрузились в работу. Ричард называл ее – «наше предназначение». Чем больше решалось проблем, тем больше приходило клиентов. Но всегда, всегда была рядом ждущая тень профессора Фелла. В какой‑то момент на шестой год у меня нервы разлетелись вдребезги. Не знаю, удалось ли мне до конца оправиться. Но Ричард был тверд. Нет, говорил он, мы не покинем этот город. Он не хотел убегать и прятаться, иначе он не смог бы смотреть по утрам в зеркало, когда бреется. И я тоже взяла себя в руки и занялась делом. Человек занимается делом, потому что таков его долг. – Она с трудом улыбнулась страшной, стекленящей глаза улыбкой и посмотрела на Хадсона. – Да, болтаю, как слабоумная. Это ад – стареть.
– Ты не обязана больше ничего рассказывать, – ответил Грейтхауз, но она отмахнулась.
Секунду она стояла, глядя в пол между собой и Мэтью. За окном крикнула пролетающая чайка, залаяла визгливо собака.
– Десятого ноября, – проговорила дама в сером неуверенным, упавшим голосом. – На седьмой год, в четыре часа пополудни. В дождливый день. Холод пробирал до костей. Ричард ушел из конторы повидаться со своим сводным братом в таверне «Скрещенные ключи» за два квартала от нас. Я, помню, сказала ему, что скоро приду, вот только закончу писать отчет. Это было дело… о пропавшем кольце с изумрудом. Его украла горничная по имени Софи. Я очень хорошо, очень ясно помню. Сказала тогда Ричарду, чтобы надел шарф и выпил горячего чаю – у него горло болело. Лондонские сырые холода. Я ему сказала, что приду… и он вышел, направляясь в «Скрещенные ключи»… и туда он не дошел. Не прошел два квартала. Никто не видел, как он выходил из нашего здания. Его вообще никто не видел. Нигде. – Она снова подняла голову, глядя в окно, и Мэтью подумал, что она там видит на самом деле. Голос ей изменил. – Утром… тринадцатого ноября, – с трудом проговорила она, – я нашла перед входной дверью пакет. Очень маленький.
– Кэтрин! – Грейтхауз оказался рядом и взял ее за локоть. – Не надо.
– Это урок истории, – ответила она слабым голосом. – Остережение тем, у кого нет выбора, кроме как идти вперед. Я говорила о… об этом пакете. Мэтью, вы знаете, какой был девиз у нашего агентства? Нарисован у нас на вывеске и напечатан на карточках. «Руки и глаза закона».
Мэтью вспомнил, что говорил ему об этом Мак‑Кеггерс в мансарде коронера.
– Не надо было мне открывать этот пакет. Не надо было. – Что‑то сломалось у нее в голосе, дрожь пробежала по лицу. – Они оставили у него на руке обручальное кольцо. Очень любезно с их стороны при таком зверстве. Они хотели, чтобы я опознала… наверняка опознала то, что от него осталось. – Она закрыла глаза. – Осталось, – почти прошептала она.
За окном мелькнули чайки, белые как пена, чей‑то голос на улице выкрикивал что‑то о ведрах на продажу.
Миссис Герральд закончила свой рассказ. Она стояла в комнате на границе света и тени, опустив голову, и то ли была влага в ее глазах, то ли не было – Мэтью считал, что она по‑своему солдат, а солдаты никогда не плачут на людях.
– Я и есть тот сводный брат, с которым шел встречаться Ричард, – обратился Грейтхауз к Мэтью, отпустив локоть миссис Герральд. – Нас разделяли восемь лет. Ну, и вся протяженность мира. Он всегда упрекал меня за пьянство, баб, авантюры наемного солдата. Говорил, что мои выдающиеся таланты я должен посвятить защите закона. Можешь себе представить такую чушь?
– Чушь или не чушь, – резко проговорила миссис Герральд, будто очнувшись от мучительных воспоминаний, – а ты ведь здесь?
– Да, – ответил он, обращаясь только к ней. – Я здесь.
– Так все‑таки… я полагаю, ты собирался мне рассказать об этом до утра понедельника?
– Я собирался выбрать для этого время.
– А что должно случиться в понедельник утром? – спросил Мэтью.
– В понедельник утром, – ответила миссис Герральд с обычным спокойным выражением лица и полностью владея голосом, – я взойду на корабль и, если даст Бог, месяца через два с лишним сойду в Англии, если ветер будет благоприятный.
– Вы возвращаетесь в Англию? 
– Да, по‑моему, я именно это и сказала. У агентства есть и другие отделения, а у меня – другие обязанности. Со здешним отделением справитесь вы с Хадсоном.
– Мы вдвоем? Сами?
– Ну, Мэтью! – нахмурилась она. – Все‑таки видно, что вы крепко не выспались! Вы с Хадсоном, вдвоем, справитесь отлично. Потом, на усмотрение Хадсона, можно будет нанять одного‑двух помощников, но пока что, по‑моему, все более или менее в порядке. Кроме, конечно, этого жуткого помещения, но когда его вычистят и поставят мебель, в нем вполне можно будет работать. Повесим вывеску – и все. Да! – Она посмотрела на Хадсона. – Дай ему деньги.
С явным отвращением Хадсон вытащил из внутреннего кармана кожаный кошелек и протянул Мэтью.
– Подойдите и возьмите, – поторопила его миссис Герральд. – Это покрытие ваших дорожных расходов на поездку в Филадельфию. – Мэтью заколебался. Миссис Герральд тяжело вздохнула: – Ну вы же собираетесь туда ехать? Как еще будете решать проблему этой… как ее называют?
– Королева, – мрачно ухмыльнулся Грейтхауз. – Королева Дурдома.
– Ее называют Королевой Бедлама, но лишь в полностью уважительном смысле, – сообщил Мэтью и взял кошелек. – Мне кажется, я нашел способ, который поможет ее идентифицировать, но мне придется для этого съездить в ту больницу.
– Как сочтете нужным. Хадсон считает, что это зряшная трата денег, но все‑таки… иногда нужно отпустить коню поводья. Не правда ли, Хадсон?
– Да, а ослу иногда дать пинка в…
– Мальчики, не ссорьтесь, – попросила она. – Мэтью, я даю вам достаточно для проезда в Филадельфию и обратно на пакетботе. Это сократит путь туда и обратно до одного дня вместо трех по суше. Делайте то, в чем чувствуете необходимость, но не бросайте денег на глупости. Надеюсь, это ясно?
– Да, мадам. Совершенно ясно.
– И, Хадсон, в свете информации, полученной от Мэтью, я прошу тебя немедленно начать выяснять все, что можно, о Саймоне Чепеле. В тавернах может кто‑нибудь знать это имя, но опять же: будь очень осторожен. Обещаешь?
– Я всегда осторожен, – ответил он.
– Пусть самого профессора Фелла здесь нет, – продолжала она, – но если здесь есть его влияние, то для того существует причина, и мне о ней даже думать страшно. Вы оба: оглядывайтесь по сторонам и действуйте сугубо осторожно. Я вернусь, если даст Бог, где‑нибудь в мае. Вопросы есть?
Она приподняла брови, перевела взгляд с одного на другого.
– У меня есть вопрос… мне кажется, – неуверенно сказал Мэтью. – Об этой вот конторе.
– И что вам в нем не нравится? Кроме того, что сейчас это паучье царство?
– Ну… я просто подумал… что же именно с ней неладно?
– Неладно?  В каком смысле?
– В смысле… просторное помещение, с хорошим видом, в центре города. Что‑то тут неладно, если оно столько времени пустует.
– Ах, это. – Миссис Герральд улыбнулась, почти не разжимая губ. – Ничего страшного, кроме привидений.
– Привидений, – повторил Мэтью глуховатым колоколом.
– Если верить в сказки. Полагаю, вы заметили пятна крови на полу? Двое первых владельцев компании по ввозу кофе убили друг друга в ссоре. Один был заколот и, падая, очевидно, толкнул своего партнера вниз по лестнице. Тот сломал шею. Жители нижнего этажа, мистер Леверич и капитан Донаган, говорили, что с тех пор слышат иногда стук башмаков по половицам и призрачные голоса, вопящие в ссоре. Поэтому помещение в основном свободно. Да, кстати, Хадсон, это мне напомнило. Нужны перила на лестницу.
– Я тоже так решил. А то еще Корбетт спихнет меня вниз, когда мы станем с ним спорить, у кого что больше.
– Кажется, вы идеально поладите. Но самое главное, что относится к вам обоим. Я жду от вас профессионализма и результата. Жду, что вы пойдете вперед, даже если дорога нелегка и найти ее трудно. Я жду, что вы… – она замолчала, потом на обращенном к Мэтью лице мелькнула полуулыбка, стершая последние остатки страшных воспоминаний, – …будете работать изо всех сил.
Здесь больше нечего было делать, пока не поработают щетка с веником и пока не привезут мебель, чтобы пустая мансарда стала конторой. Мысли Мэтью уже были далеко: они сперва оказались в Уэстервике, потом в Филадельфии, а точнее – в конторе адвоката по имени Икабод Примм.
Он чуял, что ответы – тайна личности Королевы Бедлама, снятие маски с Маскера, цели и планы Саймона Чепела – где‑то рядом, но чтобы их добыть, ему нужен был талисман удачи по имени Берри Григсби.
Он вышел вниз на улицу следом за Хадсоном Грейтхаузом и миссис Герральд. Поскольку в дверях он оказался последним, то именно ему показалось, что он услышал за спиной не призрачную борьбу, а скорее тихий вздох какой‑то внимательной души, заинтригованной тем, что будет дальше.

Глава тридцать восьмая

Берри подалась вперед. Ее лицо лучилось в свете утреннего солнца, лившегося через окно. Она полностью сосредоточилась, складка залегла между бровей, глаза смотрели на объект, потом на лист бумаги на лежащей поперек колен доске. Кончик угольного карандаша уже был готов, но рука – еще нет.
Мэтью глядел на медный блеск густых волос и поймал себя на том, что любуется, как они падают на плечи – естественно, без помощи искусства. Единственный костяной гребень предохранял лоб от шальных локонов. Мэтью видел ее в профиль и дивился, как такой четкий контур лица и узкий, слегка вздернутый носик могли произойти от комичной плоти Мармадьюка Григсби. Смотреть на эту девушку ему нравилось. В синих глазах, когда они наблюдали и рассчитывали, появлялся стальной оттенок. Она сегодня надела то же, что и вчера – легкое платье песочного цвета, украшенное белыми кружевами вдоль рукавов. Не самый удобный наряд для верховой поездки длиной в день, но у девушки явно был опыт езды – скорее всего в компании молодого кавалериста со сломанным копчиком, подумал Мэтью, – и она сумела проделать весь путь, не жалуясь. В надетой набекрень шляпке, не отстававшая от Данте – коня Мэтью, она могла бы сойти за подругу рыцаря с большой дороги. Но ему было приятно, что она согласилась поехать. Далеко не всякая девушка так поступила бы, ведь дорога от Нью‑Йорка до Уэстервика не прогулочная тропа.
Еще раз сопоставить объект и его изображение – и карандаш Берри задвигался, описывая непрерывную кривую. Она приступила к портрету Королевы Бедлама. Мэтью обернулся на врачей, Рэмсенделла и Хальцена, которые стояли у стены, наблюдая процедуру. Хальцен курил свою глиняную трубку, пыхая клубами дыма, которые тут же уносились в окно, а Рэмсенделл держался одной рукой за локоть другой, подпиравшей подбородок.
Часы Мэтью показывали четыре минуты девятого. Вчера, когда они с Берри добрались до лечебницы, уже почти стемнело, и девушка не хотела начинать работу при свечах. Мэтью сообщил докторам, что собирается увезти изображение леди в Филадельфию как средство опознания, и когда они дали согласие, он спросил у Берри, может ли она рисовать в утреннем свете, и получил ответ, что это вообще идеальный вариант, чтобы фиксировать детали. Потом они с Берри сняли две комнаты в «Надежном друге», поужинали в заведении миссис де Пол и пошли спать – оба с одинаковой ломотой после целого дня в седле и с энтузиазмом по поводу предстоящей работы. Мэтью потребовалось полбутылки портвейна, чтобы успокоиться и заснуть.
Утренний свет озарял лицо дамы, сидевшей безмолвно и неподвижно в темно‑лиловом кресле с высокой спинкой. Она смотрела в никуда, как и раньше, уставив светло‑карие глаза в сад. Все, что находилось в комнате – да и во всем мире, – могло быть для нее каким‑то фантазмом, не стоящим внимания. Как и раньше, облако белых волос было тщательно расчесано. Руки без украшений сжимали подлокотники. Одета она была в розовые домашние туфли, декорированные маленькими бабочками. И единственная разница – сейчас ее хрупкое тело было завернуто в шелковое домашнее платье не цвета розы, а желтых бабочек, порхавших среди цветов сада. И нельзя было сказать, что она совсем неподвижна, потому что губы у нее шевелились то и дело, будто она ставила себе вопросы, на которые нет ответов.
Берри села так, чтобы видеть ее в профиль – как рисовала деда.
– Кого  рисовать? – спросила она на кухне вечером в пятницу.
– Лицо женщины из лечебницы для душевнобольных, – ответил ей Мэтью. – В Уэстервике. Это в Нью‑Джерси, дорога примерно в тридцать миль.
– Для душевнобольных? – Мармадьюк Григсби оживился – материал для своей газеты он мог унюхать даже поверх запаха куриной печенки со своей тарелки. – А что за женщина? Мэтью, что у тебя от меня за тайны?
– Никаких тайн. Я тебе говорил, что поступил на работу в агентство «Герральд», которое специализируется на решении проблем. Так вот, одна такая проблема у врачей больницы. Им нужно установить личность пациентки. Как это сделать, если нет описания? И какое описание может быть лучше портрета? – Он обратился снова к девушке: – Если ты сможешь это сделать, я тебе заплачу.
– Смогу, конечно, – ответила Берри. – Я каждое воскресенье ходила в парк и там выбирала себе людей, которых буду рисовать. Если портрет удавалось продать, тем лучше. Ты что, думаешь, я только пейзажи умею?
– Не знаю, не знаю, – нахмурился Григсби. – Опасно звучит. Сумасшедшие там, и вообще. И еще день пути до Нью‑Джерси? Ни в коем случае. Нет моего согласия.
Удачнее он ничего сказать не мог – для Берри несогласие деда послужило горстью пороха, брошенного в пламя. А потом, после рассвета в субботу, когда они с конями ждали парома, чтобы переплыть Уихокен, Берри сказала то, чего Мэтью и ждал:
– Уж если я еду с тобой в такую даль рисовать сумасшедшую в дурдоме, не следует ли мне рассказать все как есть? И не кусочки, как деду, ты мне все  расскажи.
Много времени на обдумывание ему не понадобилось – Мэтью понимал, что ее поддержка нужна ему больше, чем чья бы то ни было.
– Да, – согласился он. – Я думаю, тебе нужно знать все как есть.
И по дороге он ей рассказал всю историю, начав со своей одержимости мыслью поставить Эбена Осли перед судом. Он ей рассказал о засаде на Слоут‑лейн, о вечере убийства Пеннфорда Деверика, о своем появлении на месте убийства Осли и последующей погоне за Маскером. Он описал, как был нанят младшим партнером в агентство «Герральд» и как условился с миссис Деверик найти убийцу ее мужа. Рассказал о своем визите к Эштону Мак‑Кеггерсу, когда выяснилось, что блокнот в последнем имуществе Осли найден не был, рассказал, как был схвачен сзади Маскером и получил блокнот для расшифровки. Там были имена воспитанников, сказал он, и какие‑то коды, их отличающие. Он описал ей по памяти Королеву Бедлама и рассказал, как эта леди реагировала на имя Деверика. Итальянские маски на стене ее комнаты – не связывают ли они ее неизвестное прошлое и ее жалкое настоящее с Маскером? Он рассказал Берри, что рассчитывает найти в Филадельфии ответ на множество вопросов, но чтобы был хотя бы шанс на успех, необходим портрет.
Пересказывая события, Мэтью опустил только два момента, которые Берри знать не нужно: свое расследование «страстей по Уэйду» и ту ночь, когда он стал жертвой нападения Чарити Ле‑Клер. Первое было чужой тайной, а второе… второе чертовски его смущало.
– Ну и ну! – покачала головой Берри, выслушав его рассказ, и Мэтью не мог понять по ее тону, то ли на нее это все произвело впечатление, то ли ошеломило. – Пришлось тебе потрудиться.
Да, подумал Мэтью. Про труд с взбесившейся бабой лучше не рассказывать.
Берри набрасывала профиль леди. Доктор Хальцен извинился и пошел осматривать своих пациентов, но Рэмсенделл остался и даже подошел ближе – поглядеть, как подвигается работа. Мэтью видел, что Берри передает натуру великолепно – Королева выходила как живая.
Вдруг леди вздрогнула, голова ее повернулась прямо к Берри – та резко задержала дыхание и оторвала карандаш от листа. Прошло несколько напряженных секунд, пока леди смотрела на Берри так, будто хотела спросить: а что эта девчонка делает у нее в гостиной? Рэмсенделл поднял руку, давая Берри знак не шевелиться, и постепенно взгляд Королевы снова сделался отсутствующим, и она отвернулась в залитый солнцем сад. Берри быстро глянула на Мэтью, получила подтверждающий кивок и снова взялась за работу.
Мэтью осторожно ходил по комнате, внимательней разглядывая маски, а потом вид Венеции. В богато убранной комнате слышно было только пение птиц и деловитое царапанье карандаша. А потому и он, и Берри были застигнуты врасплох, когда Королева вновь обернулась к своей портретистке и спросила царственным голосом:
– Девица, пришел ли уже ответ короля?
Растерявшаяся Берри вопросительно посмотрела на доктора, и тот покачал головой.
– Нет, мадам, – ответила Берри осторожно.
Королева продолжала смотреть на нее пристально, но Мэтью увидел, что глаза у нее снова стекленеют, возвращаются в загадочный внутренний мир, где она проводит свои дни.
– Пошлите за мной, когда он придет, – велела дама и едва слышным шепотом добавила: – Он обещал. А обещаний он не нарушает.
Рэмсенделл и Мэтью переглянулись, Берри вернулась к работе. Королева покинула их так же быстро, как появилась, и была уже далеко.
Когда Берри закончила работу, сделав как раз то, что просил Мэтью, он подошел к даме и присел рядом. Рэмсенделл смотрел внимательно, но не вмешивался.
– Мадам? – окликнул ее Мэтью. Ответа не было – даже ресница не шелохнулась. Мэтью позвал еще раз, уже громче: – Мадам? – Снова ничего. Он наклонился ближе: – Пеннфорд Деверик.
Королева Бедлама моргнула – будто ее перетянули плеткой. Но выражение лица осталось бесстрастным.
– Откуда вы знаете Пеннфорда Деверика? – спросил Мэтью.
Ничего. Полная неподвижность.
Мэтью хотел продолжать, но перед тем взглянул на Рэмсенделла, приподняв брови. Доктор кивнул:
– Давайте, – тихо сказал он.
– Пеннфорд Деверик. Откуда вы знаете это имя, мадам?
Действительно пальцы сильнее впились в подлокотник?
Действительно ли чуть приподнялся подбородок и шевельнулись губы, не издав ни звука?
Мэтью ждал. Если она и правда ответила, то ответ пропал.
– Я хочу вам помочь, мадам. Все мы хотим. Пожалуйста, попытайтесь меня услышать, если можете. Пеннфорд Деверик. Вы знаете это имя. Вы знаете, кто он был – торговец. Пожалуйста, подумайте… что связывает Пеннфорда Деверика и Филадельфию?
Слово поплыло в воздухе, как призрак дома номер семь по Стоун‑стрит.
– Филадельфия. 
– Да, мадам. – Мэтью видел, что Рэмсенделл встал по другую сторону от кресла Королевы. – Конкретнее, и постарайтесь, прошу вас, услышать: что связывает Пеннфорда Деверика и вас? 
Ответа не было, но по лицу Королевы пробежала рябь, будто какая‑то эмоция поднялась из полной отчаяния глубины в самом средоточии этой женщины, из глубины, которую она заперла и выбросила ключ. Это было мимолетное мгновение, но так ужасна была душевная боль в искривленном изгибе рта, в блеснувших вдруг глазах, что Мэтью испугался, как бы не оказалось ей больше вреда, чем пользы. То же самое увидел Рэмсенделл, потому что сказал немедленно:
– Мистер Корбетт! Я думаю, вам не следует…
– Пеннфорд Деверик мертв, – со сдавленным придыханием проговорила Королева Бедлама. – Теперь не доказать. Никогда.
Этого Мэтью упустить не мог. Сердце у него колотилось.
– Не доказать что, мадам?
– Ответ короля, – сказала она, и в глазах ее блеснули слезы. – Он обещал, обещал.
Слеза сорвалась и медленно потекла по правой щеке.
– Мистер Корбетт! – непреклонно заявил Рэмсенделл. – Я думаю, на этом все.
– Еще только одно, доктор! Прошу вас! Один только вопрос, и все, ладно?
– Мой долг – соблюдать интересы моих пациентов, сэр. – Рэмсенделл наклонился, заглянул в лицо леди, совершенно пустое, если не считать следа от слезы. – В любом случае, мне кажется, она сейчас не здесь.
– Можно мне назвать ей одно имя? Только одно. Если она отреагирует, это будет наш ключ. – Он увидел, что Рэмсенделл колеблется. – Одно имя, и только один раз, без повторения.
Рэмсенделл помолчал, ребром ладони поскреб бороду, потом кивнул.
Мэтью наклонился так близко, что почувствовал запах сиреневого мыла от Королевы. И сказал, ясно и отчетливо:
– Эндрю Кипперинг.
Он сам не знал, чего ожидал. Удара грома? Здравого смысла, наводнением возвращающегося в этот сморщенный мозг? Ахающего вздоха, рыданий и внезапного возвращения в реальный мир, пусть даже столь мучительный и полный горя?
Чего бы он ни ожидал, не случилось ничего вообще.
Королева продолжала смотреть прямо перед собой. Губы ее не шевельнулись, ресницы не дрогнули, пальцы не сжались. Как сказал Рэмсенделл, она была не здесь.
Насколько Мэтью мог видеть, для нее это было имя чужого человека. И ничего больше.
Он встал. Берри уже была на ногах, держала в руках свернутый лист. Мэтью тяжело вздохнул – он был так уверен. Нет, чего‑то он еще не видит, но это совсем рядом. Должен видеть, но все‑таки слеп. Ответ короля. «Он обещал, он обещал».
И этот загадочный тяжелый вздох: «Теперь не доказать. Никогда».
– Теперь давайте я провожу вас, – сказал Рэмсенделл. – Удачи вам в Филадельфии.
– Спасибо, – ответил Мэтью, еще не придя в себя от разочарования. Ну совсем же рядом ответы! – Мне она там понадобится, – добавил он с улыбкой такой натянутой, что испугался задохнуться.

Глава тридцать девятая

Мэтью стоял под свинцовым небом на палубе пакетбота «Меркурий» и глядел, как выплывает из серого тумана город, построенный в надежде братской любви.
Было около семи часов утра, вторник. Мэтью ехал одним из восьми пассажиров, получил удовольствие от вполне достойного совместного ужина с товарищами по путешествию и капитаном, отлично выспался ночью в гамаке, который качался вместе с судном. На сегодняшний выезд он оделся, как подобает джентльмену: в темно‑синий сюртук с жилетом на серебряных пуговицах и новую темно‑синюю треуголку, купленную за час до отплытия утром в понедельник. Белый галстук в синюю полоску уходил под воротник чистой белой рубашки и добавлял профессиональный флер. На боку у Мэтью висел коричневый парусиновый саквояж на кожаном наплечном ремне, любезно одолженный Мармадьюком Григсби. Этот Мэтью Корбетт уже никак не походил на клерка – скорее на молодого адвоката, которому много куда надо сегодня успеть и много кого повидать. И попасть в контору Икабода Примма, потому что договоренности об этом не было.
«Меркурий» медленно, но верно плыл по зеленой реке Делавер. Впереди слева леса и пастбища отступали, сменяясь сначала деревянными, потом кирпичными домами, возникали гавани и пирсы, где уже работали люди, таская грузы на суда и обратно. Лежали толстыми бухтами канаты, громоздились штабелями бочонки, ящики, мешки и большие бочки, ожидая доставки. Густой и болотистый, висел запах реки, но городу Филадельфии эта река приносила прибыль. Сидели в «грязевых доках» корабли побольше, вытащенные на мель для ремонта обшивки и чистки от обрастания. Возле них на выстроенных лесах работали люди с киянками и прочими инструментами, как муравьи возле жуков, и каждый видел одну деталь большой картинки.
Особенно Мэтью отметил работу, кипевшую возле нескольких судов постарше – у них стесывали названия. Если хочешь прожить морской работой, следует отдавать должное уважение королеве Анне, да еще всегда есть чиновники, держащие наготове блокнот и карандаш, чтобы взять на таковой нарушителей. Поэтому корабли со словом «Король» в названии переименовывались в честь королевы. Целый ряд древних морских судов стоял, погрузившись килями в ил, ожидая очищения молотом и крещения более политичным именем.
Мэтью внимательно наблюдал за этой работой, пока «Меркурий» продвигался к городу, и в голове у него крутились новости, которые Мармадьюк выдал в воскресенье вечером, когда двое усталых путников вернулись из Уэстервика.
– Интереснейший был момент! – сказал тогда Григсби. – Когда преподобный Уэйд с кафедры заявил, что разрывается между своей церковной семьей – паствой, и той семьей, что создали они вместе со своей покойной женой. Он сказал, что решение давалось ему мучительно. В какой‑то момент, должен заметить, он замолчал так надолго, будто до сих пор еще не совсем решил. Но потом он объявил, что прежде всего должен чтить память покойной жены, а именно этого она хотела бы от него. Преподобный сказал, что принимает на себя все последствия. После чего рассказал всю историю. Его старшая дочь Грейс больна и при смерти. И знаете, где она лежит?
– Расскажи, – попросил Мэтью, кладя себе сахар в чай.
– В доме у Полли Блоссом! Можете себе представить? – Седые брови метались и прыгали. – Преподобный объявил всем и каждому, что Грейс – как это он сказал? – дитя улиц, нашедшее путь домой. Он стоял на кафедре, глядел всем в глаза и сказал, что заходил в этот дом увидеть свою дочь и будет туда ходить, пока она не преставится. И не только это: он еще будет отпевать ее на кладбище и похоронит ее на участке, который выбрал. Ну, сами понимаете, некоторые старейшины просто вспыхнули, и был почти бунт.
– Не сомневаюсь, – сказал Мэтью.
– Констанс сидела там в переднем ряду, с этим своим молодым человеком… ну, знаешь, у которого одно ухо.
– Я знаю.
– Наверное, они уже знали, потому что никак не реагировали, но церковь вся просто взревела. Кто‑то из старейшин орал про богохульство и кощунство, другие повернулись и ушли – а видели б вы, как задирали носы жители Голден‑хилла! Это была бы комедия, – весело сказал Григсби и тут же посерьезнел, – не будь это столь трагично. Боюсь, что не служить более Уильяму Уэйду в нашем городе.
– Может быть, еще и послужит, – возразил Мэтью. – У него сильный характер, и он очень много сделал для церкви Троицы. Если достаточно прихожан встанут на его защиту – как им и следует поступить и что обязательно сделаю я, – он еще может выстоять бурю.
Григсби искоса поглядел на Мэтью.
– Вот почему, – спросил он, – у меня складывается отчетливое впечатление, что ты не удивлен?
– Не удивлен фактом, что наш проповедник прежде всего и более всего человек? Что каждый человек, преподобный или недостойный, может стать жертвой стечения обстоятельств? Или что человек, который учит любви и прощению других, сам умеет любить и прощать? Ты уточни, Марми, чему мне следует удивиться?
Печатник пожал несоразмерными плечами и оставил спор, хотя не без ворчания, пары нелепых гримас и едва слышного рокотания басового китайского гонга.
Глядя на приближающийся город, Мэтью подумал, что надо было бы с Григсби полегче, но он все еще злился из‑за этой истории с женитьбой, как злилась и Берри. Людей не сажают, как растения, в один горшок, чтобы они переплели корни. Нет, это должен быть долгий процесс взаимного интереса и открытий, и надо предоставить событиям идти своим чередом. Но все равно нужно было бы помягче с печатником – хотя бы за те усилия, что он затратил на превращение молочного сарая в жилье. Отличный письменный стол, приличная кровать, книжные полки, которые, даст Бог, недолго останутся пустыми, и даже рогожа для укрытия земляного пола. Конечно, хорошо бы вид какой‑то. Но так или иначе, а это его собственный особняк, и лучшей арендной платы не придумаешь.
– Мистер Корбетт?
Мэтью обернулся. Перед ним стоял дородный седобородый мистер Хэвестро и его не менее дородная, но, к счастью, безбородая жена Джанин. Накануне вечером Мэтью узнал, что они жители Нью‑Джерси, владельцы мукомольни возле Стоуни‑Пойнт, едут навестить сына и его семью. Хэвестро, бывающий в Филадельфии регулярно, подсказал несколько мест, где Мэтью мог бы остановиться на ночлег.
– Было очень приятно с вам пообщаться, сэр. – Хэвестро протянул мозолистую рабочую руку. – Надеюсь, ваши дела пойдут удачно. Вы говорили, юридические вопросы?
– Да, сэр, некоторые.
– Что ж, еще раз удачи вам. Не забудьте про гостиницу Сквайра на Честнат‑стрит. Там потрясающая говядина. А если вы предпочитаете рыбу, то в «Синем якоре» подают прекрасный ужин. Пансион миссис Фонтейн не так богато устроен, как «Маркет‑стрит‑лодж», но если вы человек моего склада, то оцените сэкономленный шиллинг.
– Спасибо, сэр.
Леди Хэвестро быстро двинула мужа локтем в живот, а Мэтью сделал вид, что не заметил.
– Ах да! – вспомнил Хэвестро, и щеки его слегка зарумянились. – Я хотел вас спросить: вы женаты?
– Нет, сэр.
– Ага. А… гм… есть ли у вас постоянная подруга?
Мэтью знал, к чему ведется разговор. «Красавица‑дочка приятеля знакомого моего друга, едва шестнадцати лет от роду, интересуется выйти замуж и завести семерых детишек, если представится подходящий молодой человек». Он улыбнулся:
– В данный момент я совершенно свободен и собираюсь таковым оставаться.
Глаза леди несколько поугасли. Хэвестро кивнул:
– Будете в наших краях, забегайте.
Когда его жена отвернулась, он быстренько поднял большой палец.
«Меркурий» ошвартовался, и Мэтью с другими пассажирами сошел по сходням на доски причала. Музыкант пиликал на скрипке, собирая монеты в жестяную кружку, чуть дальше танцевали две девочки, а их предполагаемые родители отбивали ритм на барабанах. Одно и то же – что в Филадельфии, что в Нью‑Йорке.
Мэтью направился на перекресток улиц Волнат‑стрит и Четвертой, где, по словам Хэвестро, находился дом миссис Фонтейн. Пейзаж еще заволакивал речной туман, но представший Мэтью город чем‑то напоминал Нью‑Йорк – дома и лавки из красного кирпича и серого камня, церкви с деревянными шпилями, пешеходы, спешащие по делам, телеги, грохочущие по улицам. Приятным штрихом были деревья, посаженные вдоль тротуаров через равные расстояния. Мэтью быстро понял, что расположение улиц здесь совсем не такое, как в Нью‑Йорке – правильная квадратная сетка, а не хаотичное нагромождение.
Но через еще один квартал он понял, что у такого приятного расположения есть и недостаток. Из тумана вылетела подвода с сеном, запряженная парой лошадей, несущихся так, что он бы оказался под копытами, если бы не был внимателен и не успел запрыгнуть обратно на тротуар, благодаря судьбу, что обошелся без сломанных костей. Сетка улиц – это значило, что они длинные, ровные и без препятствий, и горе пешеходу! Мэтью отметил, что кучера пользуются такой возможностью и пускают лошадей бегом.
Сняв себе номер у миссис Фонтейн, побрившись и проглотив легкий завтрак, Мэтью взял саквояж и отправился обратно к Маркет‑стрит в поисках конторы Икабода Примма. Солнце уже пробивалось сквозь туман, и портной на углу Маркет‑стрит и Четвертой подсказал ему, где найти нужное здание – всего в квартале на восток, рядом с очень красивой, обсаженной вязами церковью Христа.
«И. Примм, адвокат», гласила медная табличка на воротах. Шесть ступеней восходили к солидной двери. Мэтью поднялся, открыл ее и оказался перед юным клерком, сидящим за регистрационным столом. Обстановка была тихая и серьезная, как в склепе, и лежали тени цвета темного чая. Клерк подождал, пока Мэтью закрыл за собой дверь и подошел к его столу.
– Могу я вам чем‑нибудь быть полезен, сэр?
– Да. Я хотел бы видеть мистера Примма, если можно.
Глаза молодого человека за очками смотрели двумя безразличными кружочками угля. Мэтью знал это выражение – человеку, лишенному власти, она вдруг падает прямо в руки.
– У мистера Примма очень напряженное расписание, сэр. Сейчас у него клиент, и вряд ли он освободится в ближайший час. Давайте посмотрим. – Он придвинул к себе журнал регистрации и сделал вид, что читает, водя по нему пальцами. – Нет… нет… увы, нет.  У мистера Примма сегодня не будет времени на прием новых  клиентов. – Он поднял голову и улыбнулся без малейшей приветливости. – Не зайдете ли вы, скажем, завтра после обеда?
– Боюсь, что завтра утром я уже уплыву на пакетботе обратно в Нью‑Йорк.
– А, Нью‑Йорк? Я сразу заметил какую‑то разницу.
– Вполне возможно, – сказал Мэтью, сохраняя приятные интонации. – Я был бы очень благодарен за пять минут с мистером Приммом. Сегодня. Неужели это невозможно?
– Боюсь, что нет, сэр. Невозможно. – Клерк подобрал перо и сделал вид, что продолжает ту работу, которую он делал в момент прихода Мэтью. То есть делал вид, что делает.
Мэтью надеялся, что до этого не дойдет, но вот – дошло. И вот так сразу. Он открыл саквояж, вытащил свернутый лист бумаги и положил на стол перед клерком.
– Если дорожите своим местом, – сказал он спокойно, – отнесите это мистеру Примму. Я подожду.
Молодой человек развернул бумагу и посмотрел на рисунок. Мэтью увидел, что клерк понятия не имеет, кто эта женщина.
– Вы что‑то хотите этим сказать? И при чем тут мое место?
– Хочу сказать, – ответил Мэтью уже с некоторым металлом в голосе. С этим пнем на дороге он решил разобраться так, как мог бы Грейтхауз. – А свое «место» лучше поднимите со стула и отнесите рисунок к мистеру Примму. Мне плевать, кто там у него сидит, а через две минуты ему тоже будет на это наплевать.
Для пущего эффекта Мэтью достал серебряные часы и щелкнул крышкой.
То ли тон, то ли часы оказали действие, но клерк подхватил рисунок Берри, сорвался с места как кролик и умчался вверх по лестнице, расположенной у него за спиной слева.
Мэтью ждал, тем временем заводя часы. Минуту спустя раздался звук открывшейся и закрывшейся двери, по ступеням застучали башмаки, и забухал гулкий голос:
– Так я вам скажу, что не стану сидеть сиднем и позволять этому типу бить меня по лицу!  Прямо в моей любимой таверне, среди бела дня? Да я его на дуэль вызову, и к черту все суды!
– Абсолютно уверен, адмирал, что это далеко не лучший образ действий, – отвечал ему голос клерка, теперь уже не презрительно‑властный, а угодливый. Сам клерк тут же оказался на виду, ведя за собой человека лет семидесяти, в двурогой шляпе с кокардой и в одежде вроде военного мундира с рядом медалей на груди. Правый глаз у него заплыл черным.
– Мистер Примм мне обещал час! И либо я совсем уже свихнулся, либо мой час сократили до десяти минут! – бушевал адмирал, пока клерк вел его к двери.
– Так точно, сэр. Но мистер Примм держит ситуацию под контролем, и к тому же – как указал сам мистер Примм, – вы лучше можете потратить время и деньги, чем сидеть у него в кабинете и бушевать из‑за какой‑то мелкой драки.
– Мелкой драки? Эта старая морская свинья ударила меня в лицо, я чуть не ослеп на один глаз, и вы это называете мелкой дракой?  Послушайте, я должен заботиться о своей репутации!
– Конечно, сэр. Именно о вашей репутации мистер Примм заботится более всего. – Клерк открыл дверь выпустить ворчливого старика, а Мэтью он сказал коротко и достаточно кисло: – Поднимайтесь.
Мэтью взял саквояж, поднялся по ступеням и увидел наверху еще одну дверь. Собрался было постучать, но сообразил, что не стоит терять время – его ждут. Сделав для храбрости глубокий вдох, он взялся за ручку двери и повернул ее.
Человек за дверью, сидящий за средним столом, перед выходящим на реку окном в переплете, ни головы не поднял, ни вообще как бы то ни было не отреагировал на появление посетителя. Перед ним, расстеленный на темно‑зеленой материи стола, лежал портрет Королевы Бедлама. Сам кабинет можно было назвать либо триумфом порядка над хаосом, либо, как выразилась бы Берри, монументом тугожопости. Два таких жутких портрета посеревших от запора лордов висели на стенах. Еще имелись полки с дюжинами книг в кожаных переплетах, и выглядели они так, будто их только что начистили ваксой. Три гранитных бюста неизвестных, но, несомненно, достойных джентльменов стояли на пьедесталах у правой стены, и взор их был направлен на дверь, оценивая всякого, кто посмел перешагнуть этот августейший порог. Ковер мышиного цвета лежал на полу, а в серебристом свете, лившемся в окно, не смела плясать ни одна пылинка. Лишнее и неуютного вида кресло стояло прямо перед столом, а в углу, за спиной самого мистера Примма, расположилось гранитное в человеческий рост изваяние богини правосудия Фемиды с повязкой на глазах. В одной руке статуя держала поднятый меч, в другой – весы. Вполне подходящая обстановка для мавзолея, поскольку человека за столом тоже можно было принять за статую.
На нем был черный в серую полоску сюртук и белая рубашка, застегнутая до горла. Черная лента галстука вилась вокруг воротника, завязанная спереди неприятным с виду узелком – радость душителя. Выше высокого лба вздымался белый парик с тугими локонами, вполне сочетающимися с белой пудрой, украшавшей худощавое и торжественно‑мрачное лицо. Пожалуй, такого длинного носа и такого маленького рта Мэтью еще в жизни не видел: не нос, а проспект, и не рот, а игрушка.
И потому Мэтью нисколько не удивился, когда Примм заговорил высоким и тихим голосом – таким, которой будто не требовал использования рта, потому что губы едва шевелились:
– Даю вам пять минут.
– Спасибо. Мне жаль, что вынужден был прервать жалобу адмирала.
– Почетный титул. Ему приятно, когда мы его так называем.
– Ага. – Мэтью, понимая тщету своих надежд, все же ждал приглашения садиться.
Но Примм так и не поднял взгляда от бумаги. Длинные тонкие пальцы касались поверхности, бродили по изгибам угольных линий.
– Я хотел бы знать, кто она такая, – сказал Мэтью.
– А кто такой вы? 
– Мое имя – Мэтью Корбетт. Я приехал из Нью‑Йорка.
– В каком качестве?
– Я – младший партнер агентства «Герральд».
Пальцы Примма остановились.
– Ближайшее отделение – в Лондоне.
– Нет, сэр, это не так. Наша новая контора находится в доме номер семь на Стоун‑стрит в Нью‑Йорке.
– У вас есть визитная карточка?
Мэтью ощутил неприятное чувство под ложечкой. Карточка! Почему миссис Герральд до отъезда не дала ему официальную карточку? Может быть, поручила Грейтхаузу их напечатать.
– Карточки будут позже, – ответил он.
Теперь Примм оторвал свое внимание от портрета, и бусины пронзительных чернейших глаз посмотрели на Мэтью как на самую омерзительную тварь из портовой помойки.
– Нет карточки? То есть нет удостоверения личности?
Последнее слово он произнес так, будто кость перекусывал.
Хочет вывести меня из себя, понял Мэтью. Атакует, когда надо защищаться.
– Нет карточки, – ответил он ровным голосом. – Что же до удостоверения, мою личность вполне могут удостоверить доктора Рэмсенделл и Хальцен.
– Они здесь не присутствуют.
– Тем не менее они подрядили агентство – и меня – выяснить, кто эта пациентка. Они считают, что смогут ей помочь, если будут знать…
– Как вы посмели сюда явиться? – перебил Примм. Хотя голос его дымился гневом, в лице никаких эмоций не отражалось. – Вы безумец, сбежавший из больницы? Или же эти так называемые доктора сами должны сидеть в клетке в своем Бедламе? Им были даны полные и точные инструкции.
– Я же вам говорю: они считают, что смогут помочь этой леди, если…
– Убирайтесь отсюда! – зашипел Примм. – И не сомневайтесь: карьера этих докторов окончена, упомянутая леди будет перемещена оттуда в ближайшую неделю, а вы, наглец без мозгов и без визитной карточки, навсегда разбили кораблик своей жалкой карьеры о скалы контрактного права!
Мэтью даже не знал, что сказать. Он почувствовал, что у него внутри поднимается жар, но успел понять, что этого и хочет от него Примм: потери самообладания. Да, Примм ставит на это. Мэтью подавил в себе гнев, помолчал несколько секунд и сказал:
– Это пустые слова, сэр. Вы никуда не будете эту леди переводить, поскольку она в наилучшем месте из всех возможных. И ведь ваш клиент не захочет, чтобы ее переводили?
Примм не ответил – он снова превратился в подобие статуи Правосудия.
– У меня осталось три минуты, – продолжал Мэтью, – позвольте мне использовать их конструктивно. Взгляните, будьте добры, вот на это. – Он полез в саквояж, достал последний выпуск «Уховертки» со статьей о смерти Пеннфорда Деверика. Газету он положил поверх портрета Королевы. – Ваш клиент, при всех его добрых делах, касающихся этой леди, может быть связан с убийством.
– С Маскером?  – Примм в отвращении сжал губы – они едва были видны из‑под носа. – Что еще за чушь?
– Отнюдь не чушь, сэр. Ваш клиент даже может оказаться  Маскером. Разыскиваемым ныне затри убийства, кстати. Ваш клиент – Эндрю Кипперинг?
– Кто? 
– Да, я тоже пользуюсь этим трюком. Потянуть время, чтобы подумать. Если мистер Кипперинг – ваш клиент, сэр, он может оказаться убийцей трех человек. И мне хотелось бы знать, зачем он это сделал. Вот мне кажется, что, если выяснить личность этой таинственной пациентки, это сильно продвинет меня в понимании мотива. Вы не согласны?
– Я согласен, – ответил адвокат, – что вам необходим отдых в Уэстервике.
– Я вам сообщаю, что ваш клиент может оказаться убийцей. Это для вас ничего не значит?
– Единственная вещь, которая для меня что‑то значит, сэр, это доказательство.  – Примм выпятил подбородок. – Вы знаете, что такое доказательство? Это не то же самое, что гипотеза или фантазия. И пока я служу закону, пока воплощение правосудия стоит за моей спиной, альфой и омегой моей профессии будет для меня доказательство.  Которого у вас нет, сэр, и потому возвращайтесь обратно в Нью‑Йорк, оставьте эту леди в покое,  а с этими докторами – юридически безграмотными при всех их добрых намерениях – я разберусь быстро.
Когда Мэтью убедился, что Примм закончил свою тираду, он сказал негромко:
– Ей можно помочь. Не должна она сидеть взаперти, одна, изо дня в день.
– Вы еще и доктор, оказывается?
– Я просто хочу узнать ее имя и ее историю.
– С тем же успехом можете попросить луну спуститься с неба и сыграть вам на скрипке.
– Я действительно надеялся, что вы мне поможете, – сказал Мэтью. – Но если вы отказываетесь, я буду показывать этот портрет во всех тавернах Филадельфии, пока кто‑нибудь его не опознает. Или во всех пансионах. Или во всех церквах. Я узнаю ее имя и ее историю  еще до отъезда завтра утром, даже если мне придется всю ночь ходить по улицам.
– Ах, вот как. Что ж, тогда я действительно должен вам помочь, раз вы настроены столь решительно.
С улыбкой, похожей на разрез бритвы, Примм взял портрет, разорвал пополам и начал рвать половинки в клочки. Мэтью чуть не прыгнул вперед, чтобы спасти хоть что‑нибудь, но было уже слишком поздно.
Обрывки лица посыпались из рук Примма на стол.
– Ну вот! Теперь можете лечь спать пораньше!

Глава сороковая

Мэтью стоял на улице перед конторой Примма и размышлял, куда теперь. Он считал, что ему еще повезло не получить пенделя под зад от осознающего собственное превосходство клерка.
Вот интересно, что когда он потянулся взять обратно «Уховертку», Примм сдернул ее со стола, усыпанного обрывками рисунка Берри, и вызывающе посмотрел на Мэтью глазами‑бусинками гремучей змеи – дескать, попробуй только. Это по крайней мере говорило об одном: Примм не хочет, чтобы газету показали еще кому‑нибудь.
Но вопрос оставался нерешенным: куда теперь?
Солнышко уже хорошо пригревало, туман рассеялся. Две молодые дамы с зонтиками прошли мимо и бросили взгляд на Мэтью, но он был не в настроении флиртовать. Тихий бриз шевелил тенистые деревья на Маркет‑стрит. Мэтью остановился, посмотрел налево, направо. На той стороне Третьей и на полквартала к северу висела вывеска «Добрый пирог» с изображением куска пирога и кружки эля. Мэтью решил, что начать можно и отсюда. Можно будет хотя бы выпить, чтобы нервы успокоить. Пропуская проезжающую карету, он уловил краем глаза движение чего‑то белого.
Из своей конторы вышел Икабод Примм и зашагал быстро и косолапо к югу по Третьей. Мэтью смотрел вслед его быстро удаляющейся фигуре – в правой руке он мертвой хваткой зажимал газету.
«Ага, – подумал про себя Мэтью. – Кажется, выкурил я напудренную змею из норы».
Отпустив Примма еще на несколько шагов, он пошел за ним на почтительном расстоянии.
Почти сразу Примм свернул влево на углу Честнат‑стрит, уходя прочь от реки. Мэтью постоял на углу, глядя вслед парику, выныривающему в потоке прохожих. Потом снова пошел следом, сообразив, что Примм слишком занят мыслью о том, куда он идет, чтобы еще и оглядываться. Еще через полквартала адвокат резко свернул в дверь под вывеской «Зажженная лампа».
Обыкновенная таверна, подумал Мэтью, стоя у двери. У тротуара – несколько столбов коновязи. Окно из круглых донышек стеклянных бутылок, то зеленых, то прозрачных. Без ненужной спешки Мэтью открыл дверь, вошел и остановился, давая глазам привыкнуть после яркого солнца к зеленоватому полумраку зала, где свисали на цепях фонари с потолочных балок.
Ну и правда ничего особенного. Длинная стойка, где несколько хорошо одетых джентльменов склонились над кружками эля, восемь столов с огарком свечи на каждом. Заняты были только три стола, потому что для ленча было еще рановато. И без труда можно было заметить Икабода Примма, сидящего в глубине зала, согнувшись при свече над «Уховерткой».
Мэтью подошел, но сбоку, и Примм не знал о его присутствии, пока Мэтью не оказался рядом. А тогда из глаз адвоката забил огонь, игрушечный ротик зажевал воздух и наконец произнес:
– Опять вы!
– Виноват.
– Да, в том, что меня преследуете. Это мне уже ясно.
– Вы шли в мою сторону.
– Вот и продолжайте идти до самого Нью‑Йорка.
Подошел здоровенный мужик с черной бородой и гривой черных волос. В руках у него была коричневая бутылка и рюмка. Когда он наливал рюмку (до краев), Мэтью почуял щекочущий ноздри запах крепкого яблочного бренди.
– Оставьте всю бутылку, Самсон, – велел Примм.
Человек поставил бутылку и вернулся к себе за стойку.
Мэтью подумал, что если Примм выпьет целую бутыль такого огненного зелья, у него не только лампа зажжется, но и парик запылает.
– Жидкий ленч? – с деланным сочувствием осведомился Мэтью. – Понимаю. Ведь правда же неприятно, когда твой клиент оказывается убийцей?
Примм сделал долгий, так нужный ему глоток. Глаза у него увлажнились и заблестели.
– Я думаю, это его мать, – продолжал Мэтью. Конечно, шаткая догадка, потому что отчего бы леди не отреагировать на имя сына? – Он ее спрятал в Уэстервике и организовал гибель трех человек. Но на самом деле у меня другой вопрос: что случилось с его отцом?
– Самсон! – прохрипел Примм, сперва обжегши горло еще одним глотком жидкого огня. Чернобородый бугай вернулся к столу – половицы тряслись от его шагов. – Этот молодой человек мне докучает. Если он скажет еще хоть слово, я просил бы вас выбросить этого нью‑йоркского хама вон.
– Будет сделано, мистер Примм, – библейским басом ответил Самсон, глядя Мэтью в лицо с расстояния в четыре дюйма. И прищелкнул костяшками здоровенных рук, как стенами иерихонскими.
Мэтью решил, что еще одно слово не стоит потери многих хороших зубов. Коротко улыбнувшись, он поклонился Примму, повернулся и вышел. Дальше по улице он увидел вывеску другой таверны, гласившую: «Арфа и шляпа». Он подошел к двери, но прежде чем войти, открыл саквояж, оттуда вытащил новый свернутый лист бумаги – копию портрета Королевы Бедлама. Мэтью попросил Берри повторить портрет – на случай, если пальцам Примма не понравится первый.
Он вошел в таверну с портретом леди и с надеждами, что ее кто‑нибудь узнает.
Вскоре он вышел с несбывшимися надеждами, поскольку никто из посетителей понятия не имел, кто это такая. Прямо напротив на другой стороне Честнат‑стрит была гостиница «Сквайрз‑инн», о которой говорил Хэвестро. Мэтью вошел туда, держа портрет в руках, и тут же к нему прилип какой‑то пьяный, утверждая, что эта вот леди – его мать, и он не видал ее с тех пор, когда был еще во‑от таким крошкой. Поскольку этому человеку было за шестьдесят, поверить ему было трудно. Владелец таверны, вполне дружественный джентльмен лет под тридцать, сказал, что женщина, кажется, выглядит знакомо, но имени ему не вспомнить. Мэтью сказал всем спасибо, извинился за беспокойство и двинулся своим путем.
Когда он дошел до третьей таверны под названием «Старое ведро» на Волнат‑стрит, уже почти настало время ленча и с десяток человек праздновали обеденный перерыв. Молодой человек с каштановыми усами, остроконечной бородкой, в рыжевато‑буром сюртуке взял рисунок и внимательно его рассмотрел у стойки, где ел колбасу с жареной картошкой, запивая портвейном. Потом он подозвал посмотреть своего приятеля, еще более сельского вида, и вместе они стали рассматривать портрет в кольце столпившегося народа – всех заинтересовало, что там показывают.
– Кажется, видел я эту женщину на Фронт‑стрит сегодня утром, – решил наконец молодой человек. – Это та, что собирает деньги, пока девчонка играет на бубне?
– Да нет! – горячо возразил его приятель и так резко потянул бумагу на себя, что Мэтью испугался, как бы этот портрет не постигла участь первого. – Это же не она! Это же вдова Блейк! Сидела сегодня утром и из окна своего дома на меня смотрела.
– Это точно не вдова Блейк! – вмешался крепко сбитый владелец таверны, он же бармен, подставляя пустой кувшин под кран винной бочки за стойкой. – У вдовы Блейк лицо толстое, а эта худая.
– Да она это, она! Ну точь‑в‑точь! – Сельского вида джентльмен с неотесанными манерами посмотрел на Мэтью подозрительно. – А послушайте, чего это вы тут портрет вдовы Блейк таскаете?
– Не она это, – возразил владелец.
– Она в беду, что ли, попала? – задал вопрос молодой человек с остроконечной бородкой. – Денег задолжала кому?
– А я говорю, не она это. Дайте я гляну! – Толстые сильные пальцы бармена чуть не оторвали уголок рисунка, потянув на себя. – Не, худая слишком. Тут еще кто‑нибудь думает, что это вдова Блейк? – Он поднял картинку, показывая всему залу. – Если кто так думает, значит, уже перебрал!
Мэтью считал, что ему повезло, когда он выбрался из таверны с неповрежденным рисунком, и никто не бежал за ним с дубиной, приняв за выколачивателя долгов. Той группе он сказал, что просто ищет пропавшую, на что деревенский тип, усмехаясь до ушей, сообщил, что вдова Блейк жива, и все это знают, и с чего бы ей пропадать?
Он попробовал останавливать на улице прохожих, но никто лица не узнал. Дальше по Волнат‑стрит, где фермеры продавали с телег фрукты и овощи, расположились две таверны друг напротив друга. Та, что справа, носила название «Кривая подкова», а слева была гостиница «Семь звезд». Не веря, что кривая подкова может оказаться счастливой, Мэтью решил поручить свою судьбу звездам.
Опять‑таки обеденный наплыв – в основном мужчины в строгих деловых сюртуках, но и несколько хорошо одетых женщин тоже. В меню, как увидел Мэтью, жареные куры, какой‑то мясной пирог, овощи – наверное, свежие, с тех самых телег. В зале было чисто, в окна лился яркий свет, слышалась оживленная речь. На стене за стойкой нарисованные семь белых звезд. Такая же гостеприимная и приятная таверна, как «С рыси на галоп», и ощущение собственной уместности в этой обстановке. Мэтью подошел к стойке, остановившись по дороге, чтобы пропустить служанку с подносом тарелок, и почти сразу же седой бармен, наливавший вино посетителю, обратился к нему:
– Что желаете, сэр?
– Вы извините, я понимаю, что вы очень заняты, но не глянете ли вот на это?
Мэтью положил на стойку портрет Королевы.
– А можно спросить, зачем мне это показывают?
– Я из Нью‑Йорка. Представитель юридического агентства. – Невинная ложь? Да нет, просто некоторая переформулировка. – Наш клиент желает установить личность этой женщины. Мы думаем, что у нее есть в Филадельфии корни. Вы узнали это лицо?
Бармен приподнял портрет.
– Погодите‑ка, – сказал он, вытаскивая откуда‑то очки. Потом поднес рисунок к свету, отраженному от полированного дерева стойки.
Мэтью увидел, как он нахмурился, как сошлись седые брови.
– Из Нью‑Йорка, говорите?
– Да, оттуда. Приехал сегодня утром.
– Вы адвокат?
– Строго говоря, нет.
– А кто вы, строго говоря?
– Я… – Как найти правильное слово? Дедуктор? Нет, не годится. Дедуктив? Абсолютно неверно и звучит отвратительно. Его работа – решать проблемы. Решатель? Проблемщик? Ну уж нет. Он должен считать себя просеивателем догадок. Весовщиком улик. Детектором правды и лжи.
Подойдет.
– Я детектор, – сказал он.
– Кто‑кто? – Седые брови нахмурились еще сильнее.
Не годится, подумал Мэтью. Если хочешь, чтобы тебя воспринимали как профессионала, должен хотя бы уметь назвать свою профессию.
Он на месте придумал слово и произнес его с неколебимой уверенностью:
– Я – детектив.
– Так я же и спрашиваю: кто‑кто?
Но тут, к счастью, внимание бармена отвлекла красивая седая женщина примерно тех же лет, зашедшая за стойку через другой вход.
– Лизбет! – попросил он. – Погляди‑ка и скажи, кто это, по‑твоему.
Она отставила кувшин, который хотела наполнить, и присмотрелась к портрету. Мэтью увидел, что и она нахмурилась. У него екнуло сердце: это означало, что она что‑то  наверняка знает. Испытующие карие глаза посмотрели на Мэтью, потом она отвернулась к бармену:
– Это Эмили Свенскотт.
– Вот и я так подумал. Этот молодой человек говорит, что приехал из Нью‑Йорка. Он там этот… ну, какой‑то юрист. И говорит, что его клиент желает опознать женщину на портрете.
– Эмили Свенскотт, – повторила Лизбет, обращаясь к Мэтью. – Можно ли спросить, кто ваш клиент и откуда у вас этот рисунок?
– Боюсь, что вынужден буду хранить конфиденциальность, – ответил Мэтью, стараясь говорить как можно более дружелюбно. – Сами понимаете, закон требует.
– Пусть так, но где  миссис Свенскотт?
– Минутку. Вы абсолютно  уверены, что узнали в этой даме Эмили Свенскотт?
– Так же, как в том, что сейчас вижу вас. Миссис Свенскотт выходила мало, но я однажды встретила ее на кладбище у церкви Христа. Я пришла навестить могилу сестры, а миссис Свенскотт клала цветы на могилы сыновей.
– Цветы? – Он хотел на самом деле спросить «Могилы?», но слово застряло в горле.
– Да. Она была очень доброжелательна, рассказала мне, какие цветы лучше привлекают бабочек. Кажется, ее старший сын, тот, который утонул, любил их ловить.
– Вот как, – сказал Мэтью, полуоглушенный. – Старший сын.
– Ужасный случай, – вступил в разговор бармен. – Одиннадцать ему было, когда утонул, насколько я помню.
– А сколько у нее было сыновей?
– Вот эти двое, – ответила Лизбет. – Младший умер от лихорадки, когда ему было… сейчас…
– Еще и шести не было, – подсказал мужчина. Мэтью подумал, что он, наверное, муж Лизбет, и «Семью звездами» они владеют совместно.
– Мы с Томом слыхали, что миссис Свенскотт болеет. – И снова карие глаза пристально посмотрели на Мэтью. – В своем доме. А потом она просто исчезла. Вы знаете, где она?
– Знаю, – ответил Мэтью одновременно и с облегчением, и настороженно.
– Так зачем вам для опознания нужен портрет? – спросил Том. – Ну, раз вы знаете, где она?
– Вина, пожалуйста! – крикнул кто‑то из посетителей в строну бара. И это было очень удачно для Мэтью, потому что бармену пришлось вернуться к работе, и от вопроса удалось уйти.
Однако недалеко.
– Так где миссис Свенскотт? – спросила Лизбет.
– Она действительно больна, – ответил Мэтью. – К сожалению, ее возможности общения очень сильно снизились.
– Я бы и не сомневалась. Учитывая, что ей пришлось вынести.
– Вы имеете в виду смерть ее сыновей?
– О нет, – ответила женщина, и губы ее сжались. – Это, конечно, было очень плохо. Но я о той трагедии.
– О трагедии?  – переспросил Мэтью. – А что это была за трагедия?..
Вернувшийся Том услышал последнюю фразу.
– Несчастный случай или преступная небрежность, на ваше усмотрение. Ни то ни другое доказать не удалось, но мистера Свенскотта признали ответственным, и суды отобрали почти все. Конечно, его предприятие было застраховано, но репутация погибла. И это стыд и позор, потому что оба они – люди хорошие и достойные. Он всегда был со мной любезен, хотя с его женой я не была знакома. Но когда пять человек погибли, и еще двадцать с лишним были на грани смерти, кого‑то нужно было назначить ответственным.
– Пять человек погибли? Как?
– Плохое вино, – сказал Том. – Чем‑то загрязненное. Никто так и не узнал, как и чем. Случилось это в «Белом лосе», на Арк‑стрит, сразу за Четвертой улицей. Теперь, конечно, там уже никакой таверны – на таком месте никто снимать помещение под таверну не станет. Когда это было? – повернулся он к Лизбет.
– В девяносто седьмом, – ответила его жена. – В середине лета.
Эту дату Мэтью отметил. Джоплин Поллард говорил, что Деверик купил оптовую фирму в Филадельфии в девяносто восьмом, но купил ее у человека по имени Айвз, который остался здесь управляющим. «Древняя история – для деловых людей».
Один вопрос он должен был задать, хотя ответ знал заранее.
– А каковы были ваши отношения с мистером Свенскоттом?
– Он был здешний оптовик, – был ответ, которого Мэтью ждал, но который все же заставил его поежиться от мысли, в какой глубокий и темный колодец он заглядывает. – Снабжал все здешние таверны. Вино, мясо, эль… все вообще.
Вот тут вспомнились слова, которые сказал в холодной комнате Мак‑Кеггерса Роберт Деверик: «У моего отца было одно кредо. Он говорил… что коммерция – это война. И он в это горячо верил».
Плюс еще фраза, которую Роберт Деверик сказал насчет кредо своего отца у себя в доме: «Коммерсант, – говорил он, – должен быть воином, и если кто‑то тебе бросает вызов, то ответом может быть только его уничтожение…»
– Ответом может быть только его уничтожение, – произнес он мысль вслух.
– Простите? – переспросил Том.
– Нет, ничего. – Мэтью заморгал и вернулся в настоящее. – Я знаю, что сейчас горячее время, вы не против, если я приду позже задать несколько вопросов? О Свенскоттах и этой трагедии?
– Ну, я здесь точно не специалист. – Том наполнял кувшин из бочонка за стойкой. – Но я вам скажу, кто наверняка знает все досконально. Гордон Шалтон все еще держит ферму к северу по дороге.
– Именно, – поддержала его Лизбет. – Мы у него как раз покупали на той неделе фасоль и кукурузу.
– Две мили отсюда по тракту, – продолжал Том, ставя кувшин на прилавок, откуда служанка тут же понесла его к столу. – Гордон может вам рассказать все с начала и до конца. Он у Свенскоттов долго был кучером и конюхом. С ними из Лондона приехал.
Лизбет взяла портрет и снова принялась его рассматривать:
– Он будет рад узнать, что она хотя бы жива. Он так убивался после смерти мистера Свенскотта.
– А как произошло это печальное событие?
– Никто точно не знает. Был это несчастный случай или же…
– Самоубийство, – договорил за нее Том. – Дело было в сумерках. Мистер Свенскотт шел по улице, обремененный тяжкими мыслями о судах, грозящих ему разорением и тюрьмой за преступную небрежность. Никто не знает, шагнул он навстречу карете случайно или же намеренно. Ходили предположения, что он застраховал свою жизнь в одной лондонской компании. Миссис Свенскотт уже была больна, когда это случилось. Она всегда была нелюдимой, но после этого… никто ее больше не видел.
– Трагедия. – Лизбет покачала головой. – Трагедия и позор.
Она отдала Мэтью портрет Королевы Бедлама.
– Спасибо, – сказал он. – За потраченное время и за ваши ответы. – Ему бы радость ощутить, подумал он: найдено имя, которое он искал с таким жаром. Отчего же на душе так уныло? – Две мили к северу, вы сказали?
– Да. – Том заметил страдание на лице у Мэтью и спросил:
– В чем дело?
– Должен признать, что мне почти страшно идти к мистеру Шалтону. Вряд ли вы это поймете, но я боюсь, что, когда мистер Шалтон расскажет мне все и во всех подробностях, я уже не смогу отличить убийцу от палача. – Мэтью вложил рисунок в саквояж и улыбнулся озадаченной паре. – Всего вам доброго.

Часть четвертая
МЕТОДЫ УБИЙСТВА

Глава сорок первая

– Мэтью! – На лице Джона Файва сияла такая широкая и счастливая улыбка, какой Мэтью никогда у него не видел. – Привет! Слушай, ты прямо как павлин вырядился!
Но улыбка Джона тут же слегка погасла: Мэтью знал, что недостаток сна на пакетботе оставил у него черные круги под глазами, и лицо несколько побледнело.
– Привет. – Он только что сошел с пакетбота и был по‑прежнему в темно‑синем сюртуке, жилете и треуголке и с тем же саквояжем в руке. Из порта он направился прямо в кузницу мастера Росса. В пышущем жаре горна взлетали искры и ярко‑оранжево светились угли. Джон молотом на наковальне загибал в крюк железный прут, а второй подмастерье вместе с самим мастером Россом на другом конце задымленной кузницы разговаривали с заказчиком. – Найдешь несколько минут?
– Мастер Росс! – окликнул хозяина Джон.
Старший кузнец увидел Мэтью и проворчал скрипуче:
– А, это вы. Вы вообще работаете когда‑нибудь?
– Да, сэр, я делаю все, что должен.
– Очень сомневаюсь, сэр. Ладно, идите отсюда оба! Три минуты, Джон!
Трех минут может и не хватить, подумал Мэтью, но это лучше, чем ничего. Снаружи, в теплом солнечном свете четвергового утра, Джон прищурился и крепко хлопнул Мэтью по плечу:
– Спасибо тебе. Не знаю, что и как ты сделал, но думаю, ты сыграл свою роль в той речи, что преподобный сказал в воскресенье. А где был ты?
– Работал, – ответил Мэтью.
– В воскресенье?  Постарайся, чтобы преподобный этого не слышал. Но ладно, он нам в пятницу вечером рассказал все как есть. И уж как это нас с Констанс ни потрясло, а все‑таки легче стало. Понимаешь… ну, больная дочь, которая вела такую жизнь, – это одно дело, но хотя бы преподобный Уэйд не безумен. Теперь, во всяком случае.
– Рад слышать.
– От него потребовалось большое мужество – вот так взять и все выложить. И требуется до сих пор – ходить туда и навещать ее, как он уже сделал. Ты знаешь, вчера он даже Констанс взял с собой. Она хотела увидеть сестру и отказа не собиралась принимать.
– Надеюсь, все прошло хорошо?
– Да, насколько мне известно. Она не распространялась. – Джон поскреб в затылке, будто работа молотом на наковальне его озадачила. – Понимаешь, никому не в радость, что Грейс там, где она есть, и то, почему она хочет там быть. Она не хочет оттуда уходить. Но я думаю, со временем все само образуется, как преподобный сказал. Я знаю, что ему предстоит схватка с некоторыми из церковных старейшин.
– Но не со всеми же, – улыбнулся Мэтью.
– Нет, не со всеми. – Джон склонил голову набок. – Я бы хотел тебя спросить, что ты знал про Грейс и когда узнал, но ты же не скажешь?
– Не скажу.
– Я так и думал. А это важно?
– Вот я и пришел говорить о том, что на самом деле важно, – сказал Мэтью, и от его хмурого тона Джон Файв тоже помрачнел. – Если точнее, о приюте.
– О приюте?  Мэтью! Он же мертв. Ну чего ты все цепляешься за ту историю?
– Тут другое. Я вышел из приюта в девяносто четвертом, мне было пятнадцать. Тебя туда привез какой‑то пастор, если я помню правильно, когда тебе было девять, и оставался ты там до семнадцати лет, когда тебя мастер Росс взял в ученики. Так?
– Да, и что?
– В годы от, скажем, девяносто шестого и пока ты не ушел, можешь ты вспомнить какие‑нибудь необычные события?
– Необычные, – повторил Джон без эмоций. Но потом ответил с жаром: – Мэтью, послушай, брось это дело! Забудь этот чертов дом. Ничего хорошего не…
– Необычные события, – повторил Мэтью. Глаза его горели напором и какой‑то одержимостью. – Я не про личные привычки Осли. Я о том, что требовало от воспитанников покидать приют раньше, чем их размещали в семьях или отдавали в ученики. Может быть, некоторые уходили и вернулись, не знаю. – Он видел, что Джон даже не пытается вспомнить. Наверное, испытанные им на себе «личные привычки» Осли не давали ему даже мысленно вернуться в это страшное заведение. – Послушай, Джон, вспомни.  Кто‑то уводил воспитанников из приюта. Может быть, даже ты  уходил.
– А, это. – Джон вздохнул с колоссальным облегчением. – Это же ерунда. Я хотел поехать, но не было у меня умений, которые требовались.
– Умений? Каких именно?
Джон пожал плечами:
– Читать и писать. Считать на бумаге. Рисунки перерисовывать, прочее такое. Помнишь Сета Барнвелла? Он уходил и вернулся. Сказал, что не вынес. Там все как в военном лагере. Сет всего несколько дней там пробыл. Поехал туда научиться делать ключи, но там почему‑то собралось много ребят, которые любили драться и проказничать. Когда Сету пару раз расквасили нос, он решил, что с него хватит.
– А что это такое было?
– Ремесленная школа какая‑то, – ответил Джон.
Ну да, подумал Мэтью. Так и есть.
– Она случайно не в пятнадцати милях по реке отсюда?
– Думаю, что да. Но я ж тебе говорю, я там не был. Но один мой хороший друг поехал туда и остался. Помнишь Билли Ходжеса? Длинный такой и тощий? Был года на три тебя моложе.
– Помню.
Ходжес был сообразительный парень, но всегда строил хитрые планы, как сбежать из приюта. У него были великие мечты: стать морским капитаном и уплыть в Вест‑Индию.
– Он к ним попросился, и его взяли. А знаешь за что? За потрясающе хороший почерк. Можешь поверить? Его взяли в обучение на писца.  Записи там, документы – и это его, у которого большого пальца нет!
Мэтью почувствовал, как его пробирает могильным холодом. Наверное, лицо из серого стало белым как мел.
– Большого пальца? – услышал он собственный вопрос.
– Ага. Через год после твоего ухода Билли как‑то надевал башмаки и его ужалил паук в большой палец левой руки. Палец посинел и распух, рука болела невыносимо. И так оно шло какое‑то время, иногда он плакал до слез, хотя крепкий был орешек. Ну, в общем, когда Осли привел доктора, у Билли палец был уже черным, как тот паук. Пришлось его отнять, чтобы Билли не потерял всю кисть. Но он особо не переживал. Даже больше гордился обрубком, чем мог бы гордиться пальцем.
– Хорошо, что не на рабочей руке, которой он писал, – сказал Мэтью.
Джон осклабился:
– Ты как раз в точку. Это и была рабочая рука. Ему пришлось учиться писать правой рукой, с самого начала. Может, это ему и помогло, когда он копировал письмена.
– Письмена? Какие письмена?
– Ну, иногда приходили какие‑то люди и устраивали нам испытания. Ну, знаешь – читать, переписывать тексты, разгадывать загадки… Они и разговаривали с нами тоже. Выясняли, что с нами раньше было, чего мы хотим в будущем. Кто печален, кто сердит, кто таит злобу, а кто лезет в драку. Даже пару раз приезжал один такой, который проверял, владеет ли кто‑нибудь из старших ребят шпагой или кинжалом. Пруссак, едва по‑английски говорил. Но шпагой одинаково работал обеими руками.
Таинственный граф Дальгрен, подумал Мэтью. Не Чепела учит работать клинком, а учеников более молодых и податливых.
– А зачем владеть шпагой или кинжалом в ремесленной школе? – спросил он.
– Там учили и ремеслу, как затачивать ножи и шпаги. Вот и искали кого‑то, кто интересуется холодным оружием.
Вдруг из дверей показался мастер Росс, с не слишком довольным видом.
– Мистер Файв, вы вообще собираетесь сегодня возвращаться к работе?
– Да, сэр. Простите, сэр. – Кузнец скрылся в дверях, и Джон сказал: – Пора мне. Но откуда такой интерес к этой ремесленной школе? Я про нее почти забыл.
– Я думаю, это не просто ремесленная школа, – ответил Мэтью.
– Не просто? А как?
– Мистер Файв!  – донесся рев из кузницы.
– Ой, – вздрогнул Джон. – Ну, вообще он лает грознее, чем кусается. Как правило. Ты обязательно приходи как‑нибудь поужинать с Констанс и со мной, Мэтью. Тогда и поговорим. Ладно?
Не дожидаясь ответа, Джон Файв вернулся к работе. Мэтью остался стоять под ярким белым солнцем, и люди обтекали его, словно камень в потоке. А он думал, что Билли Ходжес лежит теперь в могиле на ферме Джона Ормонда, и в последнее свое путешествие отправился не морским капитаном, а речным пассажиром.
Он не мог не подумать, что Ходжес, строивший дерзкие планы побега, попытался сбежать из ремесленной школы и тем навлек на себя прогон сквозь строй.
Но у него есть и своя работа, которой лучше заняться прямо сейчас. Кратчайшим путем – вдоль доков – он поспешил к дому Григсби и нашел печатника за подготовкой следующего номера «Уховертки». Берри не было дома. Григсби сказал Мэтью, что она ушла с первыми лучами солнца продолжать рисовать пейзажи, а потом ему захотелось знать все подробности поездки Мэтью в Филадельфию и степень ее успеха.
– Не сейчас, Марми, – ответил Мэтью. – Как ты думаешь, не будет Берри возражать, если я возьму кое‑что у нее из белья?
У Григсби глаза чуть на лоб не полезли:
– Прости?
– Из комода  с бельем! – Мэтью покраснел. – Одну штуку, которую просил ее сохранить.
– У меня своего мнения нет, это всего лишь мой дом. Раз вы с Берри держите от меня секреты, то давай бери и…
Но он уже говорил в пустоту, потому что Мэтью уже открывал нижний ящик и доставал блокнот.
Мэтью положил блокнот во внутренний карман сюртука. Идти ему было недалеко – Сити‑холл с кабинетом Лиллехорна был почти рядом. Вполне может быть, что люди Чепела за ним наблюдают, но с этого дня закон тоже повернет глаза в сторону Саймона Чепела.
– Потом поговорим! – крикнул Мэтью Григсби, выбегая в дверь.
– Да ради Бога, и не давай себе труда мне что‑нибудь рассказывать! – крикнул ему вслед Григсби, размазывая по лбу полосу типографской краски. – Я же всего лишь жалкий издатель газеты!
Мэтью подумал, не забежать ли на Стоун‑стрит в дом семь и не проверить, нет ли там Хадсона Грейтхауза, чтобы он был… как это называется… резервом. Но дойдя до Бродвея и свернув на юг, решил, что не стоит. Вопрос слишком деликатный. Бывает время размахивать клинками, а бывает время тихо двигать шахматные фигурки.
Он свернул налево на Уолл‑стрит, миновал Сити‑холл и снова повернул направо на Брод‑стрит. Между Баррак‑стрит и Бивер‑стрит он по трем ступенькам взошел на крыльцо к двери с медным молотком, объявил о себе как о руке правосудия и стал ждать под табличкой: «Поллард, Фитцджеральд и Кипперинг, адвокаты».
Через несколько секунд дверь открылась, и выглянуло бледное лицо мужчины с редеющими каштановыми волосами, в очках с толстыми стеклами. Глаза выглядывали из‑за них так, будто им неуютно было при свете дня. Мэтью всегда казалось, что Брайан Фитцджеральд похож на крота.
– Доброе утро, – сказал адвокат. Он держал в руках охапку бумаг, очевидно, вытащенных из ящиков. Рубашка его была испачкана мелкими чернильными пятнами, ногти обгрызены до живого мяса. Может быть, именно он делает всю работу, и ему за это хорошо платят – Мэтью вспомнил слова вдовы Шервин. Да, скорее он не крот, а рабочая лошадь. Фитцджеральд поправил очки: – Мистер Корбетт, если не ошибаюсь?
– Да, сэр. Разрешите войти?
– Да, конечно. – Он шагнул в сторону, пропуская Мэтью, потом закрыл за ним дверь с таким видом, будто солнце и свежий воздух – злейшие враги настоящего пуританского трудолюбия. – Чем могу вам быть полезен?
– Вообще‑то я надеялся увидеть мистера Кипперинга. Он уже пришел?
– Ну… он… – Фитцджеральд бросил через плечо взгляд на узкую лестницу, потом прошептал: – Мне кажется, он вчера не уходил.
– Да?
– Да. Он… то есть мне кажется, что сегодня утром он клиентов принимать не сможет. Но мистер Поллард с минуты на минуту будет здесь. Вы не согласились бы его подождать?
– Мне очень ненадолго. – Мэтью вытащил из кармана блокнот. – Могу я передать это мистеру Кипперингу?
Фитцджеральд протянул руку:
– Я с удовольствием передам и прослежу, чтобы…
– Нет, спасибо, – твердо сказал Мэтью и сжал пальцы. – Тут нечто такое, что он пожелал бы видеть…
– Лично, – сказал человек, вышедший из кабинета наверху лестницы.
– Да, сэр, – ответил Мэтью, глядя на него пристально и бесстрашно. – Как я и надеялся.
Кипперинг не двинулся с места. Одной рукой он опирался о стену, другой ухватился за декоративную шишку на лестничных перилах. Лицо его скрывала тень. Одет он был в черные панталоны, лоснящиеся на коленях, а белые чулки выцвели до желтизны, как и рубашка. Рукава он закатал, но Мэтью понимал, что это не энергичное приветствие новому трудовому дню, а чтобы не полоскать манжеты в пролитой ночью выпивке. Он подумал, что пара бутылок стоит наверху, и много пустых запрятаны с глаз долой. Кипперинг этой ночью, очевидно, некоторое количество их прикончил – очень уж медленно и неуверенно он пошел вниз по лестнице, хватаясь за перила, как за страховочный трос.
– Брайан, – произнес он надтреснутым усталым голосом, – можешь мне оказать величайшую услугу?
– Да, Эндрю?
– Я еще не завтракал. Будешь так добр принести мне что‑нибудь от Салли Алмонд?
Тут свет из овального окошка над дверью упал налицо Кипперинга, и Мэтью резко выдохнул, как от удара под ложечку.
Этот молодой человек, который так спешил себя убить, преуспел настолько, что на три четверти уже был на кладбище. Мэтью видел его только неделю назад, но разве может человек за неделю так постареть и приобрести такой больной вид? Ссутулившийся, неопрятный, черные жирные волосы нечесаны, а ледяные синие глаза были теперь просто как холодная мутная водица. Лицо, красивое когда‑то волчьей красотой, теперь было всего лишь изголодавшимся. Морщины стали глубже, складки потемнели, на подбородке проклюнулась борода, о которую бритву сломать можно. Выглядел на сто двадцать восемь лет, и Мэтью потрясло, что даже голова у него слегка тряслась, как у паралитика.
– Какой сегодня день? – нахмурился Кипперинг, разыскивая ответ в мозгу, который мог уже начать размягчаться. – Четверг? Ага. – Он попытался улыбнуться, но улыбка внушала только ужас. – Сегодня кексы с изюмом будут свежие. Возьмешь мне парочку, Брайан?
– Я же собираю бумаги для дела капитана Топпинга, – возразил Фитцджеральд, но без особого энтузиазма. – Джоплин скоро вернется, и я должен к этому времени…
– Тс‑ссс! – прошептал Кипперинг. – Все путем, Брайан, уж поверь мне. Сходи к Салли Алмонд, пока мы тут побеседуем с мистером Корбеттом, ладно? И вот что. – Он запустил руку в карман, вытащил несколько монет и вложил их в руку своего партнера. – Себе тоже купи кекс и Джоплину. А потом окажи мне еще одну услугу.
– Еще одну?
– Да, если не трудно. Раз уж ты выходишь, загляни в лавку мистера Гарроу на Дьюк‑стрит. Знаешь его?
– Да, знаю. Торговец роговыми изделиями.
– Ага, так скажи ему, что я до сих пор жду документов, которые он еще в понедельник должен был мне прислать. Сделаешь? Это очень важно.
– Но у меня же полно работы, – возразил Фитцджеральд, однако по его обреченному тону, потому, как он избегал взгляда Кипперинга, было ясно, что вопрос решен.
– Ну ладно, – вздохнул он. – Раз это так важно.
Он неуклюже потопал в собственный кабинет, очевидно – маленький чуланчик, аккуратный, тем не менее, как петля палача, и вывалил бумаги на потертый и побитый стол, который вполне мог оказаться беженцем из молочной Григсби. Без единого слова, только с тяжелым вздохом, который больше толстых томов сказал о долготерпении заезженных мулов, Фитцджеральд подошел к двери, открыл ее и остановился на пороге перед утренним солнцем.
– Ты два кекса просил, Эндрю?
– Да, Брайан, два.
Фитцджеральд закрыл дверь, Мэтью остался наедине с ходячим трупом.
Оба молчали. Потом Кипперинг спросил:
– Хотите оставить дверь открытой, Мэтью?
– Нет, сэр. Не думаю, что это необходимо.
– Что ж, раз вы уверены.
– Мне бы очень хотелось, – сказал Мэтью, ощутив, насколько ему трудно смотреть в это обрюзгшее лицо, – кое‑что посмотреть у вас в погребе.
– Хорошо. Мне пойти впереди или вы пойдете?
– Ведите, сэр.
– Да, конечно.
Еще одна мимолетная улыбка мертвой головы. Кипперинг обошел Мэтью, направляясь к столу, и взял со стола свечу в оловянном подсвечнике рядом со спичечницей слоновой кости. Он зажег фитиль, открыл дверь в погреб и стал спускаться во тьму по шатким ступеням.

Глава сорок вторая

– Мои поздравления, – сказал адвокат, когда Мэтью сошел вслед за ним по лестнице. Кипперинг, тяжело глядя из‑под отечных век, стоял в неверном круге света. – Я так понимаю, что вы ходили к преподобному Уэйду. Он не стал мне говорить, что у вас случилось, но влияние вы явно оказали.
– Рад был помочь.
– Вы абсолютно уверены, что хотите закрыть эту дверь?
– Да.
Перед тем как спускаться вниз, Мэтью закрыл за собой дверь наверху. Он не хотел, чтобы им помешали пришедший Поллард или Фитцджеральд, вернувшийся с поручения, придуманного на ходу – только чтобы его сплавить.
– В последний раз, когда вы тут были, – напомнил Кипперинг с напряженной улыбкой, – вы хотели все двери оставить открытыми. Я думал, что вы меня, может быть, боитесь. Не хотите ли чуть больше света?
– Никогда не против, – ответил Мэтью, снимая треуголку и кладя ее на штабель коробок.
Кипперинг отошел на несколько шагов, нагнулся и пошарил в развале старой конторской мебели. Оттуда он извлек фонарь на две свечи и зажег их фитили от той, что держал в руках. Потом потянулся и повесил фонарь за ручку на крюк на потолочной балке, между собой и Мэтью.
– Ну вот, – сказал он, когда свечи разгорелись. – К вашим услугам. Так что вы хотели видеть?
– На самом деле, – ответил Мэтью, – только вот эти ступени.
– Да? И что в них такого особенного, чего не вижу я?
– Они шаткие,  правда же? Я помню, вы велели мне ступать аккуратно, потому что они старше вашей бабушки. Мистер Кипперинг, а как зовут вашу бабушку?
– Мою… бабушку…
– Да, имя, – сказал Мэтью отчетливо. – Как ее зовут?
Кипперинг начал было говорить, но и он, и Мэтью знали, что это имя будет ложью. Может, если бы Кипперинг был не так устал, или не так болен, или не так оглушен выпивкой, он бы соврал легко и непринужденно. Но сейчас не видел в этом смысла. И рот, готовый что‑то сказать, медленно закрылся.
– Вы не помните имя вашей бабушки? И я имя своей не помню. У нас, сирот, это общая черта, мне кажется.
Кипперинг глядел в пламя свечи.
– Рассказать вам одну повесть? – спросил Мэтью. – Вообще‑то она трагична. Но в ней есть надежда, и я верю, что вы ее увидите.
– Да‑да, – сказал хрипло Кипперинг, не отрывая глаз от света. – Говорите.
– Жили на свете два человека, очень любившие друг друга. Преданные друг другу. Его звали Николас, а ее звали – зовут – Эмили. Свенскотты из Лондона. Ни у кого из них не было больших амбиций. Он любил музыку и хотел быть дирижером, а она хотела только быть хорошей женой и матерью. Но по ходу жизни Николаса Свенскотта убедили купить с небольшой помощью отца маленькую оптовую фирму, которая снабжала таверны, и грезы молодости ушли прочь. Зато пришли деньги. Поскольку из‑за своих личных качеств мистер Свенскотт не был так сосредоточен на прибыли, он мог подрезать цены другим оптовикам – без всякой злобы, чисто ради дела – и вдруг оказался богатым молодым человеком. Его соперники все это видели, но что они могли сделать?
– И правда, что? – спросил Кипперинг. – Вы хотите строить предположения?
– Нет, сэр. Я консультировался с человеком, долго служившим у Свенскоттов кучером – его зовут Гордон Шалтон, и он живет в двух милях к северу от Филадельфии по тракту. – Мэтью приподнял брови. – Могу я продолжать?
– Если хотите. – В голосе Кипперинга слышалась дрожь.
– Похоже, – говорил Мэтью, – что мистер Свенскотт добился большого успеха. Он превратился в адепта планирования и организации. И действительно: человек, который умеет сплести хаос скрипок, труб и барабанов в симфонию, шутя управится с поставками копченой колбасы, солонины, бочек вина и эля своим клиентам. Хороший оптовик держит у себя склад, где хранит еду и питье, пока они не понадобятся тавернам.
– Спасибо за отлично построенную лекцию по экономике таверн, – сказал Кипперинг, быстро глянув на Мэтью.
– К сожалению, – продолжал Мэтью, – при успехе мистера Свенскотта роль, выпавшая его жене, ей оказалась как минимум трудна. Как говорил Горди – это он попросил меня так его называть, – Эмили Свенскотт была тихой и доброй женщиной, которая предпочитала проводить время у себя в саду с бабочками, а не посещать события светского сезона. Кажется, эти деньги ее слегка подавляли. Быть может, в глубине души она не считала, что их заслуживает.
Кипперинг поставил свечу на побитый временем стол.
– Болезнь высшего света. Я ей сочувствую.
– И с полным основанием. Видите ли, ее величайшим желанием было иметь детей. Первый ее ребенок, мальчик, умер через несколько минут после рождения. Второй, тоже мальчик, утонул при купании, когда ему было одиннадцать лет. Третий, снова мальчик, сгорел в лихорадке, когда ему было пять лет. Можно пожалеть ее, если подумать, как думала она – по рассказам моего друга Горди, – что любой рожденный ею мальчик обречен на раннюю смерть. Можно предположить, что под тяжестью этих трех смертей она уже тогда немножко сломалась.
Мэтью поднял палец:
– Но! В один прекрасный день мистер Свенскотт пришел домой, очень возбужденный, и сказал жене, что сделал интересное открытие. Он – по необходимости – осматривал бойню, где покупал говядину. И кто же там был на линии забоя, как не молодой красивый сирота, работавший среди этой крови и грязи спокойно и проворно. Юноша, который казался там совершенно не на месте, но не жаловался на свой жребий. Юноша сильный, крепкий сердцем и быстрый умом. И милосердный, потому что выработал метод, когда сперва оглушал животных молотом, а потом резал. Может быть, Эмили хочет увидеть этого юношу, потому что его отец и мать погибли от той же лихорадки, что унесла юного Майкла? Не пожелает ли Эмили увидеть этого юношу, когда он будет вполне чист и презентабелен, в воскресенье? Может быть, она захочет хотя бы на него глянуть, потому что в душе он не жесток, совсем нет. Он делает лишь то, что должен делать, чтобы выжить в безжалостном бессердечном мире. Пусть придет один раз, и кто знает, что будет потом?
Кипперинг отвернулся, и свет не падал на его лицо.
Мэтью показалось, что он слышит шаги над головой – точнее, один шаг. Подождал, но следующего не было. Тут могут водиться призраки, как и в конторе агентства «Герральд», подумал он. Одноногий призрак, наверное. Но он знал, что настоящий призрак сейчас перед ним. И заговорил уже тише:
– Сироту этого звали Тревор Кирби. Спустя довольно продолжительное время, после множества посещений Свенскотты к нему привязались. И почему бы и нет? Слышали бы вы, что говорит о нем Горди. Живой, сообразительный, с благородной душой. И под всей этой кровью, конечно. Что ж, он отмылся от крови, и Свенскотты забрали его с бойни и отдали в хорошую школу. И тогда действительно стало ясно, чего он стоит. Золотой самородок, найденный в грязной воде. Отметки у него были заоблачные, двигался вперед семимильными шагами. Превращался в джентльмена. И благодарный тоже.
Он читал по воскресеньям вслух своей… нет, я не могу в точности назвать миссис Свенскотт его матерью, потому что был страх внезапной смерти, который она никак не могла прогнать. Вот почему Свенскотты его официально не усыновили. Она боялась дать ему эту фамилию. Но он был ее искрой надежды, этот Тревор, и он вывел ее из бездны. И они стали его приемными родителями, и любили его как сына – с какой точки зрения ни смотреть. И знаете что? Мистер Свенскотт даже воспользовался своим немалым влиянием, чтобы Тревора приняли в школу права!
Мэтью хмыкнул – дескать, бывает же у людей удача во всем!
– И в довершение всего, когда Тревор получил диплом с отличием, Свенскотты увезли его в путешествие по Италии. Ах, какое это было увлекательное путешествие! Какое радостное событие! А потом мистер Свенскотт подарил Тревору приличную сумму, чтобы тот открыл маленькую адвокатскую контору в городке св. Эндрю‑На‑Холме – родина самого мистера Свенскотта, где он, полагаю, лежал когда‑то на траве, мечтая о том, как будет дирижировать симфониями под облаками. И знаете что потом было, Эндрю? Горди мне сказал, что Тревор Кирби выплатил своему приемному отцу все до последнего цента. Все и более того. Тревор, видите ли, добился больших успехов. Конечно, он не стал известным юристом в большом городе, но это, быть может, и к лучшему. Иногда мне кажется, что в большом городе юристы теряют из виду истинный смысл правосудия. Вам так не кажется, Эндрю? Иногда мне кажется, что они разочаровываются в жизни и начинают верить, что вся система правосудия с задачей не справляется. Такие мысли очень печально влияют на разум человека, вы не согласны?
Адвокат поднес руку к лицу и ничего не сказал.
– Вы меня простите, сэр. – Мэтью почувствовал, что в горле застрял ком. – Но я должен закончить. Я иначе не умею.
– Да, – ответил едва слышный голос. – Я понимаю.
– К сожалению, – продолжал Мэтью, тоже слегка хрипло, – когда Тревор начал самостоятельную жизнь, миссис Свенскотт снова стала уходить в себя. Да, конечно, он ее навещал, но… что происходило, то происходило. Как рассказывает Горди, она к концу уже сутками не могла спать, ей мерещились картины смерти и разрушения. Мистер Свенскотт делал что мог, пытаясь ее успокоить, но ее личность продолжала медленно распадаться. И настал день, когда он предложил жене подумать об отъезде из Англии в колонии, чтобы начать там жизнь сначала. Тяжелая задача? Конечно. С огромными трудностями? Несомненно. Но его дело разрослось и отнимало все время и силы. Мистер Свенскотт решил оставить его другому управляющему, которого тогда обучал. И куда же именно ехать в колониях, чтобы можно было продолжать то же привычное занятие оптовой торговлей, но так, чтобы это не отнимало все силы, чтобы можно было больше времени проводить с женой? Бостон? Пуритане на таверны смотрят косо. Нью‑Йорк? Можно бы, но там обосновался старый соперник по имени Пеннфорд Деверик, а он не из тех, кто любит конкуренцию. Ну, тогда Филадельфия! Город квакеров! Исполненный братской любви и дружеского общения! Таверн там поменьше, чем в Нью‑Йорке, но это даже лучше, правда?
– Это даже лучше, – неразборчиво повторил адвокат, все так же отвернувшись.
– И это правда, – сказал Мэтью, пристально на него глядя. – И все‑таки при всех заботах, хлопотах и трудностях освоения в новых землях, заведении знакомств, строительства жизни с самого начала, миссис Свенскотт не могла не чувствовать пустоту внутри. Вы знаете, что она сделала, Эндрю? Она похоронила усопшего младенца в саду с бабочками за домом, и его она оставила спать там, но двух других сыновей забрала с собой, чтобы похоронить на кладбище церкви Христа. Люди, с которыми я разговаривал в Филадельфии, о младенце не знали, Эндрю. Не знали, что миссис Свенскотт несет на себе груз трех смертей, а не двух.
– Могу себе представить, – донесся искаженный голос.
– А я не могу. Да кто захотел бы? – Мэтью помолчал, думая, как подойти к следующей теме. Ничего не придумывалось, кроме как говорить прямо. – Все шло хорошо до лета девяносто седьмого. В филадельфийской таверне «Белый лось» пять человек отравились до смерти, еще многие едва не отправились на тот свет. Вы знаете, какова была процедура у мистера Свенскотта для покупки вина и доставки его клиентам, сэр? Горди мне рассказал. Вино доставлялось из Англии в больших бочках. Их сгружали с корабля и хранили на складе мистера Свенскотта в Филадельфии на берегу, пока не приходил заказ от клиентов на доставку в таверны. Согласно потребностям заказчика вино разливали по бочонкам и доставляли по адресам. При розливе присутствовал инспектор, нанятый мистером Свенскоттом, который удостоверял, что вино не испорчено. Точно так же проверялись и бочонки – нет ли плесени или каких‑либо иных дефектов. После переливания бочонки запечатывались печатью инспектора, и на них писалось мелом название таверны. В ожидании доставки бочонки могли храниться на складе под замком несколько дней, но не больше. Так все должно было происходить, но в тот день случилось иначе.
Адвокат поднял голову, внимательно слушая.
– В тот день, – говорил Мэтью, – летом девяносто седьмого года, пять человек умерли от вина, налитого в кувшин из бочонка от мистера Свенскотта. Еще многие – человек двадцать, как я понимаю, – были при смерти. Некоторые не выздоровели и до сих пор даже ходить не могут. В октябре тысяча шестьсот девяносто седьмого года мистер Свенскотт предстал перед судом, где и он, и инспектор показали под присягой, что вино было здоровым и что инспектор не пренебрег своими обязанностями. Защиту вел адвокат Свенскоттов Икабод Примм. Несколько родственников погибших твердили, что вино испортилось на летней жаре или же бочонок был чем‑то заражен и не вымыт должным образом. До того репутация мистера Свенскотта была безупречной, но после… он был уничтожен. Он не мог доказать, что инспектор не был подкуплен и не поставил фальшивую печать (такие слухи ходили). И то, что инспектор исчез в ходе судебного процесса, тоже делу не способствовало.
– Да, – кивнул адвокат. – Найдите инспектора.
– Нет необходимости говорить вам, что происходило с миссис Свенскотт, когда она видела, как ее мужа рвут в суде на части. Сразу после этого несчастного случая она написала Тревору, объяснив ситуацию, и очень просила приехать помочь Примму в защите. Могу себе представить ужас, который охватил Тревора, когда он прочел письмо. А вы?
Адвокат не ответил, но Мэтью знал, сколько раз он видел перед собой этот ужас.
– Он тут же ответил письмом, обещая приехать и доказать невиновность мистера Свенскотта. Единственная возникла проблема: прежде чем Тревор сумел добраться от Портсмута до Филадельфии, его приемный отец то ли случайно, то ли по собственной воле шагнул под карету, летящую по прямым и длинным улицам этого города. Он еще прожил… – Но в это углубляться не было необходимости. – В тот момент Эмили Свенскотт ушла из этого мира и замкнулась в себе. Сейчас она сидит изо дня в день перед окном, глядя на сад. Но вы‑то знаете, где она, сэр? Знаете, потому что вы ее туда поместили.
Адвокат склонился над столом и вцепился в него, будто боялся упасть.
– Миссис Свенскотт разговаривает иногда, хотя коротко и бессмысленно. Она спрашивает, не прибыл ли ответ короля. На пути в Филадельфию я видел корабли, у которых меняли названия в честь королевы. И тут‑то мне и стукнуло в голову, что «Ответ короля» – это могло быть название судна. Теперь, конечно, оно было бы переименовано в «Ответ королевы». Когда Горди весьма любезно отвез меня обратно в Филадельфию, я сразу пошел в корабельную контору посмотреть, нет ли там упоминаний о корабле с названием «Ответ короля», пришедшем в Филадельфию где‑нибудь в первой половине девяносто восьмого. Оказалось, пришел он в начале марта. И клерк нашел мне список пассажиров.
Плечи собеседника согнулись, будто в ожидании удара кнутом.
– Ваше имя там было, Тревор. Вы в своем письме сообщили ей название корабля, где купили себе место. Вы приехали за месяц до того, как вашу приемную мать поместили в Уэстервик. Полагаю, вы все организовали с Икабодом Приммом. Удаление всех личных меток, клейма производителя с мебели. Вы хотели ее спрятать? Вы хотели, чтобы никто не узнал, кто она. Вот это я не до конца понимаю. Зачем такие хлопоты?
Тревор Кирби замотал головой. Не отрицание, не отказ – просто тщетная попытка избавиться от шершней, жалящих мозг.
– Вы считали, что система правопорядка оказалась несостоятельной? – спросил Мэтью. – Вы решили стать мстителем? Восстановить справедливость? Невинность вашего приемного отца нельзя было доказать в суде, и вы решили убить тех, кого считали виновными? – Мэтью решился сделать несколько шагов к собеседнику. – Я понял, когда сидел в кабинете у Примма, что порезы вокруг глаз убитых – это не была маска,  Тревор. Это была повязка на глазах.  Вы хотели сказать, что никогда еще не была Фемида так слепа, как тогда, когда дала этим троим уйти от закона?
– Эти трое, – прозвучал почти придушенный голос, – лишили меня единственных родителей, которых я знал.
Он обернулся, свет упал на искаженные яростью черты, и Мэтью понял, что ни двигаться, ни говорить сейчас не надо.
Лицо Кирби покрылось потом, глаза вылезали из орбит от ненависти и муки.
– Да, я приехал слишком поздно. Когда я вошел в дом, она сидела у окна, покачивая головой. Слуга предупредил меня, насколько она плоха, и все же я не был готов такое увидеть. И не мог быть готов. Я стоял и слушал, а она плакала и звала отца, Тоби, Майкла – а они все были мертвы. Она стала молиться, что‑то бормотать и всхлипывать, и я не мог – не мог  – к ней подойти. – Он моргнул, губы его на миг обвисли – Кирби искал слова. – Мне было страшно, что она посмотрит на меня, и я ничего не увижу, кроме безумия. И это терзает меня до сих пор, каждый день и каждую ночь. Вот почему я не могу быть наедине с собой и слышать собственные мысли. Потому что меня не было, когда… – Он покачнулся, замолчал, начал снова: – Потому что меня не было, когда я был ей нужен. Когда был им  нужен. А я пообещал, что приеду и помогу мистеру Примму доказать их невиновность. И не сделал этого. Более того… – Его лицо, когда‑то такое красивое, превратилось в трясущуюся маску страдания. – Мне было стыдно заговорить с ней, тогда, у нее в комнате. Она была раздавлена,  и это было мерзко.
Он с надеждой поглядел на Мэтью, лицо его умоляло о понимании:
– Видели бы вы ее в Италии! Когда мы все были так счастливы! Если бы видели… она была тогда… вы бы поняли, почему я этого не вынес. Да, эгоистично, я знаю. – Он кивнул с силой: – Да, черт побери, я эгоист! Но я смотрел… а она застонала. Долгим, страшным стоном, и вдруг перестала плакать и молиться. Как будто все… все, что в ней было, покинуло ее, и осталась пустая скорлупа. О Боже, – у него блеснули слезы, – Боже мой, Господи Иисусе! Я повернулся, ушел оттуда и пошел… пошел прямо к мистеру Примму. И я сказал… я сказал: «Позаботьтесь о ней. Найдите место, где она будет… где будет похоже на ее дом. Если это вообще возможно. Не мерзкий и гнусный сумасшедший дом, не эти ужасные бедламы. Найдите место, сказал я ему, деньги не имеют значения. Такое место, где при ней могут быть ее красивые безделушки, и никто их не украдет. Где будет безопасно». 
– А зачем нужна безопасность  до такой степени, чтобы даже не говорить докторам, кто она? – спросил Мэтью. – Почему вы устранили все возможности, что кто‑то ее узнает?
– Из‑за этих трех человек, – ответил Кирби. – Потому что я уже знал, что они сделали, и я уже знал, кто дергает за ниточки.
– Кто?
– Один человек. Тень человека. Некто по имени профессор Фелл.

Глава сорок третья

Несколько секунд Мэтью молчал. Потом произнес только:
– Рассказывайте.
Кирби полез в карман, вытащил белый платок и стал промокать им пятна пота со лба.
– Письмо матери я получил только в ноябре. Я тогда был в Шотландии, работал по одному делу. У меня были и другие обязательства, я собирался жениться… на чудесной женщине, на следующее лето. Хотел как раз написать отцу и матери, сообщить им. И тут приходит почта. Я, конечно, все бросил. Закрыл свою контору, Маргарет сказал, что должен уехать, потому что нужен моим родителям. Несколько месяцев, сказал я ей. Потом вернемся к нашим брачным планам с того места, на котором остановились.
Он аккуратно сложил платок в тугой квадратик.
– Когда пришло письмо от матери… я понимал, что должно быть какое‑то другое объяснение. Я знал, что такой ошибки отец не допустил бы никогда. Он был профессионалом. Он был… он был чистым  человеком. Но если он не допускал ошибки… то как это было сделано и зачем?
Он замолчал, будто вертя в мозгу какую‑то мысль, как вертят головоломку, рассматривая ее со всех сторон.
– И я вспомнил. Один раз, когда я их навещал, через несколько лет после их переезда в Филадельфию… отец меня спросил, стоит ему расширять дело на Нью‑Йорк или нет. Двое братьев, владельцев «Белого лося», составили план: один из них переезжает в Нью‑Йорк и там открывает другого «Белого лося». Они выяснили, что цены у тамошнего оптовика, мистера Пеннфорда Деверика, куда выше, чем у отца на те же товары. И они предложили ему подумать о выходе на нью‑йоркский рынок и хотели вложить деньги в это предприятие, если он согласится. Они были уверены, что отец сможет сбить Деверику цены и все равно получать прибыль. Вот он меня спросил тогда, что я думаю.
Кирби замолчал, и Мэтью спросил:
– И каков же был ваш совет?
– Воздержаться. Я просто думал, что лишняя работа того не стоит. У них была прекрасная жизнь, зачем бы вносить в нее сумятицу? Кроме того, отцом никогда не двигала жадность. И близко такого не было – ему просто нравился процесс. Я чувствовал, что он продолжает рассматривать эту возможность, но не думал, что он будет этим заниматься. И думал, что мать тоже этого не хочет.
Мэтью кивнул:
– Итак, вы прочли в письме матери о несчастном случае в «Белом лосе». И что вы подумали?
– Что это очень подозрительно. Почему именно эта таверна? Почему только  эта таверна? Я бы сказал, что одним выстрелом убивают двух зайцев.
Мэтью подумал, что жажда разрушения у Деверика вполне могла вспыхнуть при вести, что давний соперник захватывает его территорию, пусть даже это был всего лишь слух, пробежавший по нью‑йоркским тавернам.
– В Портсмут я добрался как раз в разгар зимних бурь, – рассказывал Кирби, мигая на висящий на крюке фонарь. – Отплытие задержалось не менее чем натри недели. Наверное… наверное, тогда‑то я и сломался. В первый раз. Знать, что должен что‑то сделать – и не мочь сделать ничего. Я поехал в Лондон, и поехал с мыслью о мести, потому что Лондон – центр мира, и преступного мира тоже. Мотив у Деверика был свой, но ему нужен был совет и помощь профессионалов. Может быть, даже был подписан контракт. Может быть, в Лондоне кто‑нибудь что‑нибудь знает? Я решил выяснить.
Сперва я навестил друзей‑юристов, чтобы узнать имена. Это мне ничего не дало. Потом… наверное, я бросился в поиски очертя голову. Второй раз сломался, наверное. – Глаза Кирби блестели в свете фонаря, но это был мертвый блеск. – Я обшарил все забегаловки лондонского дна. Я играл, швырял деньги, пил с мерзавцами, валандался со шлюхами и копался в каждом подставленном мне горшке дерьма. Вдруг прошло две недели. Я оброс, запаршивел, вши копошились в волосах. – Он злобно улыбнулся. – А знаете, кто родился за эти две недели? Лично Эндрю Кипперинг. «Эндрю» – в честь родного города отца, а Кипперинг – портной в конце моей улицы. Я глянул в грязное окно какого‑то полупенсового борделя, и вот он там стоял, скалил зубы. Готовый к работе. Тереться среди бандитов и воров и объявлять, что готов платить деньги за информацию. Кучу денег.
Кирби перевел дыхание и продолжал:
– Как‑то мне чуть не проломили голову возле таверны «Черный хвост». Меня подловила какая‑то банда и забила бы до смерти, если бы при мне не было ножа. Вдруг все вернулось – движения руки, быстрота удара. И даже запах крови. Одному я располосовал рожу, другой получил рану в грудь. Остальные удрали, а на следующий день вечером меня нашел Слепой Малыш.
– Слепой Малыш?
– Лет тринадцати‑четырнадцати. Тощий как жердь, но прекрасно одет. Темные очки, правильная речь. Трость. Действительно ли он был слеп? Не знаю, но лицо в страшных шрамах. Его привела к моему столу шлюха по имени Лапочка Джуди. Он сказал, что может выяснить интересующие меня вопросы, но мне это обойдется дорого. Сказал, что расскажет только один раз, и никаких вопросов с моей стороны. Сказал, чтобы я не пытался его разыскать снова, потому что это будет означать мою смерть. Я ему поверил.
– Разумное допущение, – согласился Мэтью.
– Половину я заплатил ему вперед, и тогда он меня спросил, что я хочу знать. С этими людьми очень важно точно выбирать слова. Я сказал: «Меня интересует контракт на Николаса Свенскотта. Как он был выполнен и кто это сделал?» Он сказал, что понятия не имеет, о чем я говорю, но наведет справки.
– И он дал вам информацию? – спросил Мэтью.
– Через два дня я возвращался к себе в номер, – ответил Кирби. – Уже под утро. Здорово набрался какой‑то дряни. Вдруг рядом со мной возник человек – не крупный, но крепкий джентльмен с хорошими манерами. Он взял меня за локоть, не давая повернуться, и сказал на ухо: «Идемте. Без шума». Я решил, что меня убьют, но идти было недалеко. Несколько улиц и переулков. Меня втолкнули в комнатушку с желтыми обоями, там на тряпичном троне сидел Слепой Малыш, и он поманил меня к себе.
«Теперь слушайте, – сказал он. – Без вопросов. После этого мы друг друга не знаем. Если будете продолжать расспросы, умрете. Это понятно?»
Я сказал, что понятно. И услышал от него следующие слова: «Контракт оплатил человек по имени Деверик, прибывший из Нью‑Йорка с проблемой, которую хотел решить. Проблема такая: как уничтожить соперника и отобрать у него предприятие, не оставив следов?»
Он сказал, что в ход был пущен яд. Приготовил яд какой‑то доктор из Нью‑Йорка, Годвин или Гудвин, он точно не знал. Что‑то было в Лондоне на этого доктора, история с проституткой и мертвым ребенком. Имя проститутки – Сьюзен. Неудачный аборт. Местные умельцы для этой работы были предоставлены человеком по фамилии Осли. Две вороны, писарь и чемоданщик.
– Простите? – переспросил Мэтью.
– Двое караульных, специалист по подделке почерка и носильщик для материалов, – пояснил Кирби.
– А, понятно. – Мэтью кивнул – просто не ожидал знакомых уличных терминов. – Рассказывайте дальше.
– Пока вороны сторожили от констеблей, двое других открыли замок ключом, полученным от своего человека. Выбрали бочонок, открыли, влили яд. Запечатали бочонок киянкой. Писарь тут же на месте подделал инспекторскую печать красным воском – цвет им сообщил тот же свой человек. Бочонок вернули на место, сообщники ушли, снова заперли дверь. На все ушло несколько минут.
– И им было все равно, сколько людей погибнет?
Кирби даже не дал себе труд ответить.
– Слепой Малыш добавил, что в контракте осталась недоработка, которую волынка – юрисконсульт преступной группы, если хотите, – предложил пока не трогать. Недоработка связана с женой Свенскотта. Ее, сказал он, зовут Эмили.
Мэтью ждал.
– Слепой Малыш мне сказал, что, по мнению волынки, мистер Свенскотт на много лет попадет в тюрьму и, вероятно, там умрет. Но если его жена решит возродить его дело – в знак верности его памяти, например, – то очень быстро с ней произойдет несчастный случай. Если в контракте сказано «уничтожить дело», то оно будет уничтожено. Подписано, запечатано, исполнено.
– Весьма цивилизованно с их стороны.
Мэтью начинал понимать, почему Кирби так отчаянно хочет сохранить в тайне место пребывания матери.
– У них свой кодекс чести. – Кирби внимательно посмотрел на Мэтью, потом продолжил свой рассказ: – Слепой Малыш сказал, что не знает обо мне ничего – кроме того, что меня зовут Эндрю Кипперинг и что я птица высокого полета, летающая низко. И еще он сказал: «Я хотел бы дать вам совет, сэр. Возвращайтесь туда, где вам положено быть. Контракт подписан самим профессором, и ваш интерес к нему мне не нравится. А сейчас, если вы будете столь любезны расплатиться, вас проводят домой».
– Подписан самим профессором? – нахмурился Мэтью. – А зачем?
– Я не знал, о ком говорит Слепой. Спросил потом Лапочку Джуди, и она мне рассказала, что знала сама – не очень много. Там видели тень, тут видели тень. Черная карета в тумане. Слухи, шепот, очень сильный страх. Профессор Фелл – известна только фамилия, имя неизвестно. Возраст и описание внешности неизвестны. Но кем бы он ни был, он соучастник расправы над моим отцом. И больше всего я боялся, что если мать поправится… если к ней вернется здравый рассудок… ее кто‑нибудь уговорит нанять управляющих и восстановить семейное дело под той же фамилией. Поэтому я прежде всего постарался, чтобы никто ее не нашел, и принял меры, чтобы персонал больницы не пытался установить ее личность. Не хотел, чтобы она привлекла ненужное внимание. – Кирби уставился в землю, и Мэтью видел, что он борется со стыдом, который съедал его душу. – Я не хотел, чтобы ей стало лучше, – тихо сказал он. – Не хотел, чтобы она очнулась. Наяву ее ждали бы только страдания.
– И не в последнюю очередь из‑за того, что сын ее стал убийцей троих человек во имя справедливости. Я хотел бы спросить вас: вы говорили мистеру Примму о том, что выяснили?
– Нет. Вообще‑то… я упоминал имя Пеннфорда Деверика. Я, кажется, сказал… что‑то насчет того, что он был в Лондоне одним из самых яростных конкурентов отца, и о том, что у них не раз бывали публичные ссоры. Я сказал, что это странно: Пеннфорд Деверик теперь управляет тавернами Нью‑Йорка всего в сотне миль отсюда – и эта очень подозрительная трагедия, убившая моего отца. Но Примм никаких сопоставлений не сделал, да и зачем? У меня все равно не было доказательств.
Мэтью вспомнилось заявление Примма: «Альфа и омега моей профессии – доказательство». С этим трудно спорить. Еще Мэтью вспомнил кое‑какие слова Полларда.
– Вы советовали Примму продать дело вашего отца?
– Да, и чем скорее, тем лучше. Деньги могли пойти в фонд, который я создал для матери. И покупатель уже был заинтересован. До отъезда из Филадельфии я подписал бумаги.
– А кто был покупателем?
– Галли Айвз. Один из двух управляющих. Работал с отцом много лет. Мы получили только по шиллингу на фунт, но это меня устроило.
– Айвз, – повторил Мэтью.
Он вспомнил: Поллард говорил, что Деверик купил филадельфийскую оптовую фирму в тысяча шестьсот девяносто восьмом году. На вопрос Мэтью он тогда ответил: «Это был человек по фамилии Айвз, который теперь работает на фирму Деверика в качестве управляющего в Филадельфии. И что это вам говорит?»
– Может быть, вы хотели бы знать – или не хотели бы, – сказал Мэтью, – что эти шиллинги на фунты мистер Айвз наверняка уплатил из кармана Пеннфорда Деверика. Не сомневаюсь, что мистер Айвз и был тем своим человеком в фирме.
Медленно и постепенно жуткая улыбка расползлась по лицу Кирби, и Мэтью показалось, что сейчас этот человек заорет. Но Кирби лишь сказал негромко:
– Победитель получает все, не правда ли? Видите, как я стал закален? Как – не боюсь этого слова – покорен судьбе?
– Более точным словом было бы «одержим». – Оба они друг друга стоят – котелок и чайник, подумал Мэтью. Чтобы понять глубину этой одержимости, ему самому стоило вернуться на пару недель назад, когда он с ума сходил от мысли, что Эбен Осли избежал ответственности за преступления против своих воспитанников. Он отмахнулся от воспоминания. – И я полагаю, вам трудно было снова стать Тревором Кирби, почувствовав вкус жизни Эндрю Кипперинга? И вы решили найти себе здесь место, чтобы лучше было скрадывать дичь? И что же вы сделали? Вернулись в Лондон и купили паленые… извините, поддельные  документы, чтобы представить себя птицей более низкого полета, чем были?
– Именно так, – был ответ. – Я приехал убить этих троих, и каждому из них шепнуть перед этим в ухо имя моего отца. Мне очень повезло получить место у Полларда. Пусть это была всего лишь малая доля тех денег и той работы, к которым я привык. Полларду нужен был в партнеры наглый слепень, быть может, слегка скучноватый. Это я увидел сразу – ему нужен был напарник для таверн. Больше показухи, чем работы, и я сложил рассказ о своих прошлых грехах, который его заинтриговал. Понимаете, Джоплину нужна помощь, хотя он хочет сам всеми лошадьми управлять. Но – поверенный Деверика и Осли! Мне так легко было проследить, когда и куда они ходят.
– И доктора Годвина тоже? – спросил Мэтью. – Вы стали торчать у Полли Блоссом, чтобы проследить… когда и куда он ходит?
– Да. И я ждал, пока подвернется момент.
– А в ту ночь, когда вы убили Деверика? Когда Грейс Хестер вдруг стало так плохо? Я полагаю, что так как вы были посредником, то проститутка, посланная за вами, обыскала ваши привычные таверны, и без успеха, потому что вы в этот момент снимали черную одежду, и ей самой пришлось идти за доктором Вандерброкеном? И вместе с ним она пошла к Уэйду и стояла на углу, пока доктор Вандерброкен разговаривал с преподобным?
Кирби пожал плечами:
– Знаете, в смерти Деверика и Осли есть и ваша доля работы.
– Моя?  Какая же?
Адвокат то ли хмыкнул, то ли засмеялся.
– Когда вы встали перед лордом Корнбери и предложили вывести на улицы больше констеблей и лучше обученных. Я испугался, что он согласится, и решил, что лучше мне тогда сделать работу побыстрее.
Мэтью чуть не ляпнул: «Рад был быть полезен».
– Хотите посмотреть на Маскера? – спросил Кирби.
– Простите, сэр?
– На Маскера, – повторил Кирби, отходя из круга света куда‑то в темноту.
Мэтью беспокойно оглянулся, оценивая, далеко ли лестница. Что‑то сбоку от него отодвинули среди коробок и ящиков. Послышался звук металла, ударившего в кирпич, и Мэтью вздрогнул. Потом звук отодвигаемых в сторону кирпичей. Еще несколько секунд – и бурый парусиновый мешок упал из воздуха с глухим стуком и облаком пыли прямо к ногам Мэтью.
– Он внутри, – произнес голос Кирби, и сам Кирби вошел в круг света.
Мэтью осторожно наклонился и заглянул в мешок. Там была черная одежда – один плащ, если не больше, куртка с капюшоном. Шерстяная шапка. Пара черных перчаток. Нет, две пары. Тяжелый запах запекшейся и засохшей крови. Какой‑то предмет поменьше. Потянув за оплетенную проволокой рукоятку, Мэтью неожиданно почувствовал, что предмет тяжелый. Рабочий конец этого предмета представлял собой кусок черной кожи, в который будто зашили свинцовый кулак. Джентльмен‑палач не забыл своей системы с бойни: сперва удар в висок, потом ножом по горлу.
Вдруг, резко и остро, Мэтью понял, что ботинки Кирби прямо рядом с его ногами. Когда он поднял голову, в руках у Кирби был зловещего вида небольшой нож с изогнутым лезвием.
К чести Мэтью, он не закричал, хотя и почувствовал, как отлила от лица кровь. Он встал, не сводя глаз с ножа, думая, куда от него уклоняться.
Кирби повернул нож в руке, черной рукояткой к Мэтью.
– Очень острый, – сказал он. – Легко порезаться.
Мэтью не протянул руки к ножу, и Кирби бросил его обратно в мешок с прочими предметами. И только тогда Мэтью заметил, что Кирби держит еще и какую‑то странную пару каминных щипцов.
– А, да. – Кирби поднял их, давая Мэтью рассмотреть заточенные концы. – Загоняете это между двумя расшатанными кирпичами, которые я однажды нашел. Вытаскиваете один кирпич, потом еще несколько – и открывается прекрасный тайничок. Не мог же я идти домой  в окровавленной одежде, правда? На глазах у Мэри Беловэр. Плащи и перчатки я нашел на дне вон в том старом сундуке. Гирька эта досталась мне от одного моряка, который хотел с ней расстаться. Нож я купил у разносчика из Нью‑Джерси. Знаете, в тот вечер вы меня едва не поймали. Не погонись вы за мной и не пытайся я удержать блокнот, я бы не оставил тот мазок на двери.
Мэтью показал блокнот:
– Расскажите мне, что это такое.
– Это вы мне расскажите.
Внезапно наверху открылась входная дверь. Собеседники замолчали. Дверь закрылась, послышались спускающиеся по лестнице шаги. И голос позвал:
– Эндрю? Эндрю, ты здесь?
– Джоплин, – тихо сказал Кирби Мэтью.
Поллард спустился по ступенькам, снова открылась и закрылась входная дверь.
– Бедняга, – сказал Кирби. – На самом деле – просто неуверенный в себе мальчишка. Ему всего лишь нужен товарищ – по барам ходить. Вообще у нас тут только Брайан работает по‑настоящему, мы ему оба свои документы скидываем. Джоплин мне сказал, что Брайан страшно страдает, если не загружен под завязку. Но вернемся к блокноту. Видели страницу, которую я отметил?
– Видел. Кстати, оценил вежливость вашего со мной обращения.
– Ничего личного. Я хотел оставить этот пакет возле двери Григсби, но увидел вас при свете углового фонаря с Уолл‑стрит, так что пришлось действовать быстро. Так вот, на этой странице – имена воспитанников. Я не ошибаюсь?
– Думаю, что не ошибаетесь.
– А числа рядом с ними? Есть предположения?
– Это шифр.
– Да, конечно, шифр, идиот вы этакий! Но что они значат? – Мертвые глаза стали наполняться злобой. Даже тень того, прежнего Кирби была внушительным зрелищем. – Думайте  же, черт бы вас побрал! Я пытался понять и не смог, но уж если кто и сможет понять, так это вы!
Мэтью открыл блокнот на этой странице и поднес к свету. Снова просмотрел числа туда и обратно.
– Вот это та проблема, Мэтью, где я рассчитывал на вашу помощь, – сказал адвокат. – Я видел, что Осли там то и дело что‑то пишет, и подумал, что эту книжку надо взять – там может быть ключ. Я знал, какую роль сыграли Годвин, Деверик и Осли, но кто поставил всю эту пьесу? Профессор Фелл? Кто‑то из его соотечественников? Явно не Осли, у него бы ума не хватило. Но кто‑то должен был быть здесь, на этом берегу пруда. Можете назвать его директором, если хотите.
– Директор, – повторил Мэтью, разглядывая страницу. У него в голове что‑то щелкнуло и встало на место.
– Я в ту ночь хотел сказать: «Эбен Осли продает своих воспитанников преступному миру». Не всех, конечно, но некоторых. Может быть, тех, у которых есть таланты, полезные этому директору. Из которых он может выковать себе инструменты и потом их использовать. Вот здесь видите слово «Чепел». Это может быть имя?
– Да, – ответил Мэтью, лихорадочно думая. «Директор. Ремесленная школа». – Это и есть имя. «Приходили какие‑то люди и устраивали нам испытания. Ну, знаешь, читать, переписывать тексты, разгадывать загадки…» – говорил Джон Файв. – Саймон Чепел. «Выясняли, что с нами раньше было, чего мы хотим в будущем». – Я думаю, это может быть…
– Что именно? – спросил Кирби, подвинувшись ближе.
«Даже пару раз приезжал один такой, который проверял, владеет ли кто‑нибудь из старших ребят шпагой или кинжалом».
– Я думаю, – начал Мэтью и тут же поправился: – Я уверен, что это оценки. Баллы. Эбен Осли оценивал этих детей. Может быть… какие‑то их особые таланты, а может быть, что‑нибудь совсем обыденное, вроде того, умеют ли они понимать и исполнять приказы. Некоторые воспитанники были жертвами насилия, как Джон Файв. Может быть, оценивалась их жестокость или умение драться. Может быть – насколько они подходят для преступной жизни. А вот это… это «отсеянные». Либо самим Осли, у которого был первый выбор, кого представлять Чепелу, кого нет, либо самим Чепелом впоследствии.
Ему вспомнился Сайлас. Сайлас с ловкими руками и проворными пальцами. Сайлас Оукли, представленный с высокими оценками директору Саймону Чепелу двадцатого июня – практически месяц назад.
«Я просто упражнялся», – сказал Сайлас.
Для какой же будущей цели? Конечно, не для шиллинговых карманных краж, это ниже уровня профессора Фелла. Что‑то должно быть более монументальное, более грандиозное. Кража ключа от несгораемого шкафа с дипломатическими документами, когда на карту поставлены судьбы народов и королей? Кража деловых писем, или охраняемых государственных печатей, или надушенных записочек любовников, которые могут вызвать скандалы и казни и падение империй в одну ночь… если не заплатить нужную цену за их возврат?
«Контракт подписан самим профессором», – сказал Кирби Безглазый Мальчик.
Потому что, подумал Мэтью, профессор был заинтересован увидеть воспитанников в деле.
«Новый Свет, – сказала миссис Герральд, – требует новых имен».
И не просто новых имен, понял сейчас Мэтью.
Новой крови.
Кирби ждал. Мэтью закрыл книжку и сказал с мрачной уверенностью:
– Профессор Фелл финансирует школу преступников. К северу, вверх по Гудзону милях в пятнадцати отсюда. Главным там человек по имени Саймон Чепел. Не думаю, что он и есть профессор, хотя могу ошибаться. Но где же еще искать потенциальных учеников, как не в приюте, полном мальчишек, уже познавших лишения и насилие? Неограненные алмазы, я бы сказал.
Кирби кивнул. Свет понимания озарил его, хотя его действия обрекли его на мрак тюрьмы.
Мэтью подобрался, снова отметив расстояние между собой и лестницей.
– Этот блокнот я отнесу в Сити‑холл, – сказал он, и голос, к счастью, не выдал, насколько свело ему живот судорогой страха. – Я отдам его Лиллехорну и расскажу ему все. – Он подождал, чтобы слова дошли до лихорадочно воспаленного мозга адвоката. Единственной реакцией Кирби было едва заметное быстрое подергивание рта. – И я бы хотел, чтобы вы пошли со мной.

Глава сорок четвертая

Где‑то под ярким синим небом плыл через реку паром. Где‑то пели птицы на зеленых джерсейских холмах. Где‑то невинные и счастливые дети играли в Джека‑Соломинку.
А в полумраке погреба адвокатской конторы на Брод‑стрит сидел Маскер с искаженным страданием лицом.
– Сами знаете, Мэтью, что я этого сделать не могу.
– Я знаю, что вы это сделать должны.  Что толку в этой книжице без ваших показаний?
Кирби смотрел в пол.
– Вы говорили… что в этой трагической истории еще есть надежда. Можно спросить, в чем она?
– Надежда, – ответил Мэтью, – в том, что если вы сегодня – прямо сейчас – сдадитесь властям, обещаю, что я и некоторые влиятельные люди обеспечим вам свидание с матерью до того, как вы пойдете в тюрьму.
– Вот как? Вы и некоторые влиятельные люди?
– Да. Это я обещаю.
– Хорошо. – Кирби натянуто улыбнулся. – И после этого мне должно сразу стать легче, не правда ли?
– А на что вы надеялись, Тревор? Вы думали, что я раскрою организатора этого преступления, чтобы вы получили шанс убить и его до того, как он попадет под суд? – нахмурился Мэтью. – Если так, то вы действительно безумны. А воспитанников, которые в этом участвовали, вы тоже хотите убить? Айвзу тоже горло перерезать? – Эта фраза повисла в воздухе, когда Мэтью увидел злобный взгляд пустых глаз Кирби и подумал, что слегка пережал. Все же он продолжил: – Мне кажется, что если вы снова начнете бриться и увидите себя в зеркале, то поймете, как на вас подействовало убийство. Вы не преступник в душе! И даже Эндрю Кипперинг, при всех его пороках, не убийца. Пора бросить это дело, и пусть закон завершит то, что начали вы.
– Ну вот, теперь вы начнете мне рассказывать о мощи закона! О величии судов! О том, что Правосудие, эта слепая шлюха, всегда торжествует!
– Нет, не начну. Вы юрист, вы знаете, что это не так. Ошибается и выносит неверные решения любой суд, даже руководимый самыми лучшими намерениями. Такова жизнь. Но я пытаюсь объяснить вам, что ваши показания свершат правосудие над большим числом негодяев, чем ваш нож. Всех  вы не убьете. Я даже не думаю, что в сердце своем вы хотели бы этого. Но ваши показания могут отправить их всех за решетку. Ваша история требует этого от вас, Тревор. Не продавайте истину задешево.
– Истину.  Я ничего не могу доказать.
– Это начало, – ответил Мэтью, поднимая блокнот.
Кирби пошатнулся. Тяжело заморгал, глядя на фонарь, потом уставился в пространство.
– Мне… мне нужно подумать. – Рука медленно поднялась ко лбу. – Я устал. Я так устал…
– Я знаю, – сказал Мэтью и дал последний свой залп: – Ваша мать спит, даже когда ее глаза открыты. Мне кажется, ей снится, что «Ответ короля» прибыл, что вы входите в дверь. Вот чего она ждет, Тревор. Своего сына, который придет разбудить ее. И если вы прямо сейчас пойдете со мной к Лиллехорну, у вас есть такой шанс.
По лицу Кирби пробежала дрожь – и тут же слезы выступили на глазах. Как будто на виду у зрителей злая буря разрывала на части прибрежный дом – так резко искривилось лицо Кирби, и тяжелое рыдание сорвалось с его губ. Мэтью подумал, что ни один человек не может издать такого звука: это был вопль проклятого, низвергнутого с Небес. Слезы побежали по щекам Кирби, и лицо его снова стало маской – хотя эта маска страдания была превыше любой кары, известной Человеку, – колени его подогнулись, и он свалился наземь, пополз, пополз среди ящиков и бумаг подбрюшья своей профессии биться всем телом о недвижные кирпичи.
Мэтью пришлось взять себя в руки, потому что он тоже был потрясен. Кирби отдал все – положение, невесту, жизнь. Он вел битву, чтобы отомстить за страшную несправедливость, и отдал в этой безнадежной битве свою душу. Мэтью теперь думал, что месть пожирает и невиновного вместе с виновным и обоих их сжигает, обращая в тот же холодный пепел.
Но Мэтью был уверен, что в одном никто не сможет отказать Тревору Кирби.
Он был хорошим сыном.
– Я иду, – услышал Мэтью свои слова, и рыдания стихли. – Вы пойдете за мной, когда сможете?
Ответа не было. Кирби прижимался к стене, пряча лицо.
– Прошу вас, – сказал Мэтью. – Ради нас обоих.
Взяв с ящиков свою треуголку, он надел ее, крепко держа блокнот, и повернулся к лестнице. Вздрогнул, услышав за спиной движение, но нападения не последовало. Он поднялся по лестнице, вышел в дверь – в тот яркий свет, в котором плыл паром, пели птицы и дети играли в свои радостные игры.
Направился он по Брод‑стрит к Сити‑холлу, шагая не быстро, но и не слишком медленно. Он просто давал хорошему, но заблудшему сыну возможность подумать. Воздух пах солью моря, иногда доносился аромат табака, если проходил джентльмен с трубкой. Мэтью смотрел на здание перед собой, составляя в уме речь, с которой он обратится к Гарднеру Лиллехорну. Как ему все это объяснить, если Кирби так и не появится? Его слова будут тогда бредом сумасшедшего. «Констебль Лиллехорн, желаете ли послушать мой рассказ о коварном сговоре с целью воспитания из приютских сирот профессиональных преступников на службе у…»
Чья‑то рука крепко ухватила его за правое плечо, прервав эти размышления. Он резко обернулся и увидел волчье, с запавшими глазами лицо Бромфилда, одетого в ту же широкополую кожаную шляпу и ту же охотничью одежду, в которой он был в имении Чепела.
– Смотри‑ка! – Другая рука выдернула из пальцев Мэтью блокнот. – Неожиданная награда, я бы сказал!
Бромфилд обнял Мэтью за шею, как старый приятель, нагнувшийся сказать что‑то по секрету, и столкнул его с тротуара в затененную нишу какой‑то двери.
– Тихо, тихо, – сказал второй человек – тот, что держал блокнот. – Только доброжелательность, только предупредительность. Не правда ли, мистер Корбетт?
Ошеломленный Мэтью заморгал, глядя в улыбающееся лицо Джоплина Полларда.
Мальчишеская физиономия адвоката наклонилась ближе. На губах держалась та же улыбка, но большие карие глаза искрились не добродушным весельем, а бритвенно‑резким блеском жестокости.
– Пожалуйста, совсем без шума. И без хлопот. Предъявите ему предмет, мистер Бромфилд.
Охотник вытащил из‑за спины другую руку и показал до жути знакомую соломенную шляпку. Не в силах сдержаться, он содрал с Мэтью треуголку и насадил шляпку Берри ему на уши.
– Вашу прекрасную подругу взяли загодя. – Поллард продолжал держать ладонь на груди у Мэтью. – К несчастью, она так пнула ногой мистера Карвера по голени, что у меня  зубы лязгнули. Так что когда вы ее увидите, она будет слегка в синяках. Но важнее ваше понимание, что ее жизнь зависит от того, что вы сделаете и скажете – точнее, не скажете – в ближайшие минуты.
– Что это зна…
Но Мэтью уже знал, несмотря на полное смятение мыслей. Понимание плеснуло ему в лицо ушатом ледяной воды. Было сказано, что Чарльз Лэнд – адвокат, практику которого унаследовал Поллард, – получил крупное наследство и вернулся в Англию, чтобы стать покровителем искусств и политической фигурой. Так профессор Фелл подготавливал место для новых инвестиций.
«Честолюбивый он, Поллард», – говорила вдова Шервин.
– Вы! – Мэтью произнес это слово как плевок. – Это вы все сделали?
– Все? Ну, это было бы преувеличение. Нет, не все. Просто следил, чтобы каждый делал то, за что ему платят, и чтобы все шло гладко. Это же и есть моя работа. – Он показал зубы. – Ровнять ухабистые дороги и следить, чтобы они сходились. Спасибо за блокнот, мистер Корбетт. Его я сегодня не ожидал получить.
– Можно мне дернуть его за нос, сэр? – с надеждой спросил Бромфилд.
– Никоим образом. Мы в общественном месте и соблюдаем приличия. Мистер Корбетт, вы пойдете с нами, и сделаете это без возражений и не привлекая внимания. Если через разумный промежуток времени вы не будете доставлены в имение мистера Чепела, то прекраснейшая мисс Григсби умрет такой смертью, о которой я даже не могу упомянуть, не потеряв свой сегодняшний завтрак. В силу этого я предлагаю вам следовать моим инструкциям: голову держать вниз, двигаться быстро, не говорить ни с кем,  даже если к вам обратятся. Вы готовы? Идемте.
На самом деле, готов он или нет, никого не интересовало. Почти все лицо ему закрывала шляпа Берри, и его тащили двое с двух сторон – по Баррак‑стрит, мимо того места, где было найдено тело Осли.
– Мы вас целое утро искали, – говорил на ходу Поллард. – Недавно я тут Брайана встретил на улице, он мне сказал, что вы приходили к Эндрю. Вы не против мне рассказать, зачем это вам понадобилось?
Мэтью был против, потому не стал рассказывать.
– Да не важно, – ответил адвокат на молчание Мэтью. – Я с Эндрю поболтаю и он мне все выложит. Мне кажется, или на самом деле как‑то неспокойно  было возле Эндрю последние дни? Как по‑вашему?
– По‑моему, идите вы…
Доблестный, но опрометчивый ответ был оборван парой грубых костяшек пальцев, вбитых в ребра через сюртук, жилет и промокшую от пота рубашку.
– Легче, мистер Бромфилд. Пока что в этом нет необходимости. А, вот мы и пришли.
На углу Барак‑стрит и Бродвея стояла карета с четверкой лошадей, но совсем не такая, которая отвезла в имение Мэтью в компании Чарити Ле‑Клер. Эта была пыльная и уродливая, специально сделанная похожей на обычные сухопутные паромы, что крейсируют между Бостоном и Нью‑Йорком. Такая карета не будет привлекать внимания в потоке пешеходов, фургонов, телег и двуколок.
На козлах сидели кучер и форейтор, оба – мальчишки лет пятнадцати‑шестнадцати.
– Внутрь, – сказал Поллард, подталкивая Мэтью вперед. Бромфилд швырнул внутрь его треуголку и отпер защелку на двери. Мэтью уже сел было в карету и тут увидел справа своего друга и одноклассника Ефрема Оуэлса. Тот шел по тротуару, футах в двадцати от кареты, опустив голову. Глаз не было видно за толстыми стеклами очков. Можно было бы позвать на помощь, но, во‑первых, эти люди могли с тем же успехом скрутить и Ефрема, а во‑вторых, жизнь Берри висела на волоске.
Ефрем прошел на расстоянии вытянутой руки. Тут же кулак Бромфилда уперся Мэтью в спину и запихнул в карету. Там уже сидел длинноволосый жилистый юнец, который был виночерпием на пиру у Чепела – Джереми, называл его хозяин. На волосах у него блестела помада. Как только дверь открылась, в руке у него появился невесть откуда взявшийся нож.
Мэтью сел на скамью напротив, рядом с ним сел Бромфилд, поднял руку и задернул холщовую занавеску на окне.
Поллард просунулся в дверь, отдал блокнот Бромфилду, который тут же сунул его под свой кожаный жилет.
– Вот и славно, – обратился Поллард к Мэтью. – Нет ни малейшей нужды устраивать неприятности. Мистер Чепел просто хочет с вами побеседовать.
– Побеседовать? Вы оговорились, наверное. Вы ведь хотели сказать «убить»?
– Мистер Корбетт, успокойтесь. Мы не разбрасываемся талантами, даже заблудшими. У нашего покровителя есть прекрасная деревенька в Уэльсе, где людям дают образование и правильные понятия о жизни. Но я бы действительно хотел знать: как попала к вам эта книжица?
Ответ найти надо было быстро.
– Мак‑Кеггерс ошибся, что в вещах Осли ее не было. Его невольник Зед кое‑что переложил в другой ящик. Я вернулся к Мак‑Кеггерсу и нашел.
– И это так и было?
– Так и было.
– Хм‑м… – Глаза Полларда изучали лицо Мэтью с таким вниманием, какого еще он прежде не замечал у этого молодого адвоката. – Надо будет мне спросить мистера Мак‑Кеггерса. Вы меня беспокоите, сэр, как беспокоите и мистера Чепела. И что‑то надо с вами делать.
– Девушка тут ни при чем!
– Тут – это где, сэр? – Поллард продолжал слегка улыбаться. – А, вы о вашей интриге с мистером Грейтхаузом, если я правильно понял? Нам хорошо известно, что вы раскапывали некую могилу на некоторой ферме. Мистер Ормонд был рад ответить на вопросы молодого представителя конторы коронера, который хотел уточнить некоторые детали.
– Я понятия не имею, о чем…
– Бросьте, не надо. Добрый, обязательный и глуповатый Брайан играет с прачкой в одну маленькую игру. Он ей сообщает какую‑нибудь тайну, она ему в ответ другую. Кажется, это единственный его порок, помилуй его Господь. Во вторник Брайан мне сказал, что его прачка слышала: не три убийства было в городе, а четыре. Нашли труп, прибитый рекой к ферме в десяти милях от города. Молодой мужчина, пока что неопознанный. На теле множественные колотые раны. И таинственный информатор прачки сам это видел.  Ну так вот, наш молодой представитель был вчера у мистера Ормонда и выяснил имена тех двоих, что вскрывали могилу. Хадсон Грейтхауз и – можете себе представить? – его помощник  Мэтью Корбетт. Забавно, не правда ли?
«Обхохочешься», – подумал мрачно Мэтью.
– Разумеется, с мистером Грейтхаузом мы разберемся в свое время. Но сперва вы. Будьте здоровы, сэр. – Поллард отодвинулся и захлопнул дверцу. – Пошел! – крикнул он кучеру.
Бромфилд перегнулся через Мэтью и задернул вторую занавеску с довольно неприятным звуком.
Щелкнул кнут, карета покатилась. Мэтью обливался потом в желтоватом сумраке. Слышен был рабочий дневной шум Нью‑Йорка – карета ехала по Бродвею на север. Мэтью не сводил глаз с ножа в руке Джереми – нож выглядел весьма живо и энергично.
Надо было искать выход. К сожалению, выхода не было. Мэтью поднял руку – снять с себя шляпку Берри, и тут же к нему метнулся нож, как жало гремучей змеи, а Бромфилд железной хваткой стиснул ему плечо. Эти мерзавцы мгновенно поняли, что он хочет сделать, и позволили ему снять шляпку. Он положил ее на колени, думая, что, будь он настоящим героем по образцу Хадсона Грейтхауза, то дождался бы первого серьезного ухаба, швырнул соломенную шляпку в глаза мальчишке, выхватил бы у него нож и всадил бы в цель побольше – то есть в грудь Бромфилда. Но, конечно, пробить кожаный жилет и блокнот – может быть, это была бы слишком необдуманная авантюра. Мэтью решил, что на свете есть только один Хадсон Грейтхауз, а в этой карете герою места нет.
Карета понеслась быстрее, свернув на Пост‑роуд и оставив город позади. Кнут щелкал налево и направо, четверка лошадей не жалела усилий.
«Прекрасная деревенька в Уэльсе», – сказал Поллард. Как раз такое место, где им с Берри провести старость. Ну, если таковая у них будет.
У них, отметил про себя Мэтью. Ни с кем никогда он еще себя так не объединял после случая с Рэйчел Ховарт в Фаунт‑Ройяле. Он вообразил тогда, что влюблен в Рэйчел, хотя на самом деле хотел только быть ее защитником. Любовь – он не знал даже, понимает ли он, что это такое. Желание – это он понимал, жажда общения – тоже… но любовь? Нет. Он был слишком занят, чтобы даже такая мысль пришла ему в голову.
Но сейчас ему светил долгий период – в лучшем случае – отставки. И вдруг он пожалел, что был слишком серьезен и куда как недостаточно… да, весел, как говорил Мармадьюк. Меньше шахмат, больше танцев. Или хотя бы больше внимания красивым девушкам Нью‑Йорка, которых в этом городе хватает. Забавно, как наставленный на тебя нож может повернуть мысли к предметам, еще недавно казавшимся легкомысленными и вдруг ставшим безвозвратно утраченными.
«Но нет, погоди, – сказал он себе. – Не торопись». Он еще жив, и Берри тоже жива. Еще может настать время рыдать и сокрушаться, причем очень скоро, к сожалению, но пока рано. Пока надо оставаться спокойным, сосредоточенным и готовым действовать, если представится подходящая ситуация.
Карета ухнула в рытвину почти такую же глубокую, как отчаяние Мэтью, и подпрыгнула. Момент для Мэтью швырять Джереми шляпку в лицо миновал. Героев в карете не обнаружилось. Но разве не героизм – просто держать себя в руках, не давая разгуляться нервам, так и пляшущим под кожей?
«Что будешь дальше делать, бледная немочь?»
Джереми положил нож на сиденье рядом с собой. Бромфилд запрокинул голову, полузакрыв глаза и покачиваясь вместе с каретой.
– Эй! – окликнул мальчишку Мэтью. Бромфилд тут же открыл глаза и выпрямился. Джереми смотрел на Мэтью пустыми глазами.
– Тебе сколько лет? – спросил Мэтью.
Джереми посмотрел на Бромфилда – тот пожал плечами – и снова повернулся к Мэтью.
– Пятнадцать.
– Я в пятнадцать как раз вышел из приюта. Понимаешь, я тоже там воспитывался.
– Во как?
– У тебя какая специальность?
– Чего  у меня?
– Ну, талант. За который тебя взяли из приюта в школу Чепела?
– Это тебе не школа. Это… – Он наморщил лоб, вспоминая слово. Явно не за сообразительность он попал сюда. – Это университет. 
– Уверен, ты далеко пойдешь после диплома. Так какой у тебя талант?
Мальчик поднял нож и посмотрел на лезвие почти любовным взглядом.
– Вот эту штуку, – сказал он с законной гордостью, – я могу кинуть с двадцати шагов прямо кому хошь в спину. Я так одного индейца‑пацана сделал, он у папаши моего кур воровал. Я ему красную глотку вспорол и скальп с него снял.
– Похвально. И сколько тебе тогда было?
– Одиннадцать вроде бы. А потом пришли индейцы и папашу моего с собой уволокли. А меня, чтоб их черти взяли, привязали к дереву и дом пожгли. Вот так я остался один.
Мэтью кивнул. Нечто вроде наемного убийцы? Артист холодного оружия, способный нанести удар издалека, из темноты? Очевидно, у Осли был талант распознавать в своих учениках скрытые способности – можно назвать их семенами зла, врожденными или созданными тяжелыми обстоятельствами жизни, – а потом Чепел из сырого материала лепил ценный товар.
– И что дает тебе мистер Чепел в награду за твою верность этому… университету? 
– Жрачку отличную, – ответил мальчишка. – Койку. Никто ко мне не лезет. И манда – сколько захочешь.
Ага, подумал Мэтью. Значит, Чарити Ле‑Клер – тоже ценный ресурс.
– А после одиннадцати лет тебе случалось убивать?
– Хватит, – предупредил Бромфилд. – Заткнись и больше пасть не разевай.
Голос ясно давал понять, что Мэтью не следует проявлять упрямство, если ему зубы дороги, и Мэтью откинулся на спинку сиденья. Джереми продолжал любоваться ножом, будто это была его декларация силы в том мире, который молодых людей растаптывает в кашу тяжелыми сапогами.
Наконец – нет, слишком скоро, – Мэтью ощутил, что карета замедляет ход. Форейтор прозвонил в колокольчик, перед остановившейся каретой открыли ворота. Лошади двинулись вперед, набирая скорость, и через сто ярдов раздался крик:
– Тпру! Тпру!
Карета заскрипела и остановилась. Дверца рядом с Мэтью распахнулась – и появился Лоуренс Эванс, отлично одетый, безупречно причесанный, стоящий в ярком свете дня. Но был он, конечно же, не один – вокруг стояли толпой и заглядывали в карету юные лица всех видов и, как говорил Чепел, возрастов от двенадцати до восемнадцати – двое или трое даже на пару лет постарше. Всего девятнадцать, как говорил Эванс. Может, и так, но Мэтью показалось, что их тут хватит дать отпор английской бригаде.
Первым вышел Бромфилд, потом Мэтью, конвоируемый Джереми с ножом. Мальчишки тут же завопили, заулюлюкали, загоготали, пока не раздался холодный голос Эванса:
– Хватит. Проявляйте уважение даже к врагу. И освободите дорогу немедленно.
Щелкнул кнут, карета покатила в сторону виноградника, а Мэтью был препровожден в особняк. Но на ходу он отметил, что «студенты» этого университета одеты более или менее одинаково: белые рубашки, черные или коричневые панталоны и кремовые чулки. Заметны были также бумажные значки на рубашках, разрисованные алыми и синими мелками треугольники, квадраты и круги, и быстро мелькнули только у старших юношей – синий круг в красном треугольнике, окруженном синим квадратом. Что‑то вроде медалей? Или для различения между «курсами», как в настоящем университете? Первый год обучения, второй и так далее?
Мэтью прошел в дверь. Когда она закрывалась за его спиной, кто‑то из мальчишек крикнул:
– Ну тебе сейчас и будет!
Что именно будет, даже думать страшно.
Его препроводили – достаточно грубо, Бромфилд подталкивал сзади – мимо лестницы в задрапированный гобеленами коридор, дальше в глубь дома, в столовую с веерами клинков, бывшую местом позднего и явно недавно прерванного дневного пира: тарелки с горками куриных костей стояли посреди серебряных подносов, солонок и перечниц, которые, по утверждению Чепела, создают стол джентльмена. Мэтью даже ощутил легкое злорадство, что его прибытие заставило Чепела оторваться от еды.
Дверь в левой стене была открыта, за ней виднелась лестница, ведущая вверх, освещенная узким и длинным окном.
– Сюда, пожалуйста, – сказал Эванс и пошел вперед.
Мэтью чуть не упал от толчка в спину, едва успев нащупать первую ступеньку. Лестница вела в кабинет с круглыми окнами в сад, похожими на корабельные иллюминаторы, повсюду сплошь кожаная обивка и темный дуб. Обычный кабинет человека со средствами: широкий письменный стол, кресла, картотечные ящики, книжные шкафы с томами в кожаном переплете, в которых при менее печальных обстоятельствах Мэтью рад был бы порыться.
Два предмета в этом вот кабинете неприятно выделялись. Первым был Саймон Чепел за столом, в косом луче солнца, громада плеч и таран головы, а вторым – Берри Григсби в абрикосового цвета платье с желтой кружевной оторочкой. Она сидела на отставленном в сторону стуле, руки у нее были связаны за спиной белым шнуром, и таким же шнуром она была привязана за талию к спинке стула. Волосы растрепаны и перепутаны, глаза дикие и очень испуганные, а на левой скуле наливался свежий и яркий кровоподтек.
– Добрый день, Мэтью! – Чепел сидел, опираясь на зеленое сукно стола локтями сплетенных рук, в очках ярко сверкало солнце. – Извините, что не встаю.
Никакого остроумного ответа у Мэтью не нашлось – рот пересох как колодец. Чарити Ле‑Клер, столь же элегантная и красивая, сколь испорченная и развращенная, стояла прямо у Берри за спиной. У противоположной стены раскинулся в кресле похожий на ящерицу граф Дальгрен, будто загорал на теплом камне.
– Мэтью, – хрипло проговорила Берри. Разбитая нижняя губа у нее распухла. На шее остались синяки от пальцев Карвера, когда тот задушил ее крик. Глаза молили о спасении, будто это какое‑то страшное недоразумение, и теперь все станет хорошо, потому что пришел наконец сэр Ланцелот.
Но рыцарь этой минуты отметил нечто весьма тревожное: на полу под Берри был расстелен кусок толстой парусины. Очевидно, для защиты толстого кирпично‑красного ковра от… от чего? Опять‑таки страшно было подумать.
– Вот чего у него с собой было, сэр, – сказал Бромфилд, вытаскивая блокнот и выкладывая его на стол. Чепел тут же открыл ее на странице, отмеченной Маскером.
– А, да. Очень хорошо. – Улыбка Чепела была как свежая рана. – Вот теперь могу вздохнуть спокойно.
Мэтью обнаружил, что в комнате присутствует еще одна личность. Справа, в тени, прижавшись к книжным полкам как черная паутина, стоял юноша непонятного возраста. Узкокостный, бледный, жутковато‑хрупкого вида. Шелковистые волосы цвета пыли. Одет он был в ту же форму, что и прочие студенты, на приколотой к рубашке табличке – круг. Тонкий и длинный шрам уходил от правой брови под волосы, а глаз с этой стороны поблескивал молочно‑белым.
– Связать его, – бросил Чепел, проглядывая записную книжку.
Стоящий за спиной Мэтью Бромфилд сгибом локтя сжал ему горло, а Лоуренс Эванс продемонстрировал подозрительное для бывшего клерка умение обращаться с веревкой. Руки Мэтью завели назад, обкрутили запястья шнуром и завязали так туго, что он чуть не обмочил собственные панталоны. Потом его пихнули на стул, услужливо подставленный под ягодицы.
Чепел взял понюшку из серебряной табакерки – по щепоти в каждую ноздрю, втягивая носом, но весьма по‑джентльменски. Белым кружевным платком он смахнул остатки табака с костюма – который, впрочем, сам был сочного табачного цвета.
– Я хочу знать, – спросил он, складывая платок и убирая его в карман, – где вы взяли этот блокнот. Не будете ли вы так добры мне об этом рассказать?
Мэтью как‑то сумел смочить свой пересохший колодец, чтобы ответить:
– Конечно, скажу. Все очень просто: коронер положил его не туда. В другой ящик. Я вернулся к нему и…
– А зачем бы он стал давать его вам,  сэр? – Топазовые глаза чуть‑чуть полыхнули огоньком.
Осторожно, подумал Мэтью.
– Он мне доверяет. Я ему сказал, что знаю мисс Ле‑Клер и отдам блокнот ей. Естественно, я собирался принести его сюда. – Возникла пауза, Мэтью ею воспользовался, чтобы продолжить: – Я то же самое сказал мистеру Полларду. Он сам поговорит с мистером Мак‑Кеггерсом.
– Он все знает, – сказал Бромфилд, и Мэтью захотелось двинуть его ногой в пах.
– Я знаю,  что он все знает, – раздраженно огрызнулся Чепел. – Может быть, не все, но достаточно. Ладно, Мэтью, отложим на время эту книжечку, сейчас меня интересует Маскер. Вы знаете, кто он?
– Нет.
– Вы абсолютно  в этом уверены?
– Я… да, я уверен, – ответил Мэтью, проклиная свою нервную дрожь.
– Видите ли, причина моего вопроса в том, что Маскер убил троих человек, игравших важную роль в нашем проекте. Вы ведь знаете, о каком проекте я говорю?
– Нет, сэр, не знаю. – И быстро добавил: – Нет никакой необходимости мне о нем рассказывать.
– Сэр? – подал голос убийца‑в‑спину Джереми. – Он меня по дороге спрашивал, в чем мой талант. И наш университет он, бля, школой  назвал!
– Прошу вас выбирать выражения. Ваша оценка поведения будет снижена. – Чепел перенес свое обжигающее внимание на блестящее от пота лицо Мэтью. – Кто загнул эту вот страницу? – Мэтью будто оглох и онемел. – Эту вот страницу с именами воспитанников? Кто ее загнул? Мистер Мак‑Кеггерс?
– Я полагаю, что он, сэр. Может быть, я сам случайно, я не помню…
– Вы лопочете чушь, – перебил Чепел очень спокойным голосом. Странно, как от такого спокойного голоса может дрожь пробрать до самого хребта. – Я думаю, вы знаете,  кто такой Маскер. Я думаю, что Маскер убил этих трех человек именно  из‑за одного из наших предприятий. Я думаю, у него есть какой‑то грандиозный план отмщения, и это означает наличие у него связей со Свенскоттами.
– С кем, сэр? – спросил Мэтью, хотя и несколько придушенным голосом.
– Мистер Бромфилд, если он еще раз заговорит, не будучи спрошенным, я прошу вас отреагировать очень резко. Однако прошу вас беречь ковер: он новый, и пятна крови мне на нем не нужны.
– Будет сделано, сэр.
– Итак, я говорил, – продолжал Чепел, – что Маскер связан с семьей Свенскотт. Это очевидно. Я думаю, что раз вы теперь младший партнер мистера Хадсона Грейтхауза в его весьма почтенном бабском агентстве, то по каким‑то своим причинам и, возможно, при достаточно странных обстоятельствах Маскер обратился к вам благодаря объявлению в газете. Итак, это должен быть некто, кого вы знаете, и кто знает ваши нынешние связи. Он передал вам блокнот, снятый им с тела Эбена Осли, этого убитого мудака. И теперь у Маскера проблема: он хотел бы знать, кто мог организовать мероприятие в Филадельфии в… какой это был год, Лоуренс?
– Тысяча шестьсот девяносто седьмой, сэр.
– Совершенно верно. Он желает, чтобы вы выяснили, кто составил этот план и хочет убить этого человека. Если вы еще сами не сообразили, мы говорим обо мне. К необходимости защищать собственное горло я отношусь весьма отрицательно, пусть даже я знаю, что этот Маскер попадет на бойню, стоит ему ногой ступить в стены этого имения. Поэтому… я желал бы знать имя этого человека, чтобы я мог привезти его сюда и вышибить ему мозги. Это имя сообщите мне вы, сэр. И сделаете это в течение одной минуты. Мистер Рипли?
Мальчишка змеиным движением выплыл из тени. В тот же миг Чарити Ле‑Клер обеими руками вцепилась в волосы Берри и закинула ей голову назад. Лоуренс Эванс, мастер на все грязные руки, шагнул вперед и прижал к правому глазу Берри какой‑то металлический зажим, не дающий векам сомкнуться. Девушка кричала и пыталась сопротивляться – тогда элегантная дама заткнула ей рот грязной кожаной перчаткой.
Скользящим движением Рипли вынул из кармана отточенную до синевы вязальную спицу.

Глава сорок пятая

Мальчишка плыл ангелом смерти. Сияние окружало его, эфирная голубизна – а может быть, отражался свет от спицы.
Он двигался вперед ровным шагом, без спешки и без промедления. Берри попыталась ударить его ногой – он уклонился, не сбиваясь с шага. Неуязвимый, как тень – но это была жуткая реальность. Берри попыталась перевернуть стул – красивая дама только крепче вцепилась в рыжие локоны.
Рипли дошел до своей жертвы, без колебаний поднес спицу к зафиксированному глазу Берри.
– Я скажу! – крикнул Мэтью.
– Остановитесь, мистер Рипли, – велел Чепел, и юноша немедленно послушался. Живой глаз на левой стороне, черный зрачок, дернулся в сторону директора школы. – Отойдите немного, но будьте готовы.
Чепел поднялся со стула, обратился к Дальгрену:
– Вставайте.
Фехтовальщик лениво встал. Чепел взял стул, подвинул к Мэтью вплотную.
– Держите ее вот так, – сказал он даме и Эвансу, сел лицом к лицу с Мэтью, почти соприкасаясь коленями. Потом наклонился так близко, что стало видно, как сочится масло у него из пор. – Вот так. А теперь говори имя.
– Можно мне воды? В горле…
– Мэтью, второй раз я не стану его останавливать. Какая мне разница, что она будет одноглазая? Имя.
– Хорошо. – Мэтью облизал губы. Дрожащая капля пота повисла на кончике носа. Очень трудно было говорить, когда Берри то мычала от боли, то пыталась что‑то крикнуть через затыкающую рот перчатку. – Только сперва я вам должен рассказать о нем.  – Он увидел, как Чепел поворачивает голову, готовый отдать приказ юному мучителю. – Сэр, умоляю вас! Я должен вам объяснить, что это сын Свенскоттов!
Чепел остановился. Массивный лоб в голубых венах нахмурился.
– Помнится мне… – Он постучал пальцем по лбу, будто подгоняя память. – Как мы выяснили, у Свенскоттов было два сына, умерших в раннем возрасте.
– Да‑да, эти два сына – Тоби и Майкл – умерли, это верно, но это другой мальчик, он работал на бойне, оттуда его и взяли. Свенскотты неофициально усыновили его, воспитали как сына, отдали в школу. Все, что могли бы сделать родители.
– Вот как? – Чепел подался совсем близко, почти нос к носу. Глаза его неотрывно смотрели в глаза Мэтью.
– Да, сэр. Он нехилое скопил состояние. Замаскировался. Он это назвал… птица высокого полета, летающая низко.
Чепел поскреб подбородок:
– Рассказывайте дальше.
– Он навел справки в Лондоне. На улицах предлагал деньги за информацию. Он все знает, сэр. Про отравленное вино и что дальше было.
– Это правда?
– Да, сэр. Он мне и отдал блокнот. Хотел, чтобы я выяснил смысл этой страницы – что значат отметки. То есть цифры.
– Очень хорошо. – Едва заметная улыбка появилась на лице Чепела. – Это и есть отметки. По крайней мере с ограниченной точки зрения Осли. Он по ним торговался о цене. Я свои оценки ставил потом.
– Он надеялся, что выведу его на вас. Я ему сказал, что он должен сдаться властям. Что им должна стать известна его история.
– И он действительно сдался властям? – Чепел правильно понял выражение лица Мэтью. – Нет, конечно. Он, пройдя весь этот путь, теперь должен быть почти безумным. Зачем бы ему сдаваться? И кому вы еще рассказали эту историю? Хадсону Грейтхаузу и миссис Герральд, я полагаю?
– Ни ему, ни ей. Это мое расследование.
– Но вы с Грейтхаузом выкопали тело Билли Ходжеса? Зачем?
– Мне о нем рассказал Мак‑Кеггерс. Главный констебль Лиллехорн не хотел, чтобы знал кто‑нибудь еще. Я думал… думал, что это может дать нам путь к Маскеру.
– Очень кружной, – сказал Чепел. – Бедняга Билли. Блестящий фальсификатор, но увы – слабый ум. Вы знаете, это ведь он был тем писарем, который подделал печать инспектора на складе Свенскотта. Интересно, что зачастую человек, которому пришлось научиться писать не той рукой, куда легче овладевает искусством подделки. Он был просто чудом, этот Билли. Еще кое‑какую работу делал для нас в Бостоне, но по мелочи – вроде мелких пунктов в реестрах недвижимости. Несколько лет он учил у нас молодежь… а потом, как ни грустно, решил нас покинуть. Ох уж этот Билли.
– Я бы предпочел, чтобы вы не рассказывали мне, сэр, – сказал Мэтью.
– Да нет, все в порядке! Я на вас ни капли не сержусь! – Чепел хлопнул Мэтью по левому колену. – Видит бог, даже и не думаю. Понимаю – это же просто работа. Вы хотели сделать себе имя в агентстве «Герральд» – это же естественно! Но скажите мне вот что… что вы чувствовали, помогая убийце планировать убийство?
– Я думаю… – Мэтью сглотнул слюну, – я думаю, что это просто работа.
– Вот правильный дух! – Чепел хлопнул в ладоши, оглядел всех присутствующих. Берри билась и дергалась без малейшего успеха, а Чепел просто сиял. – Истинная предприимчивость, друзья мои! Окончательное слияние того, что некоторые назвали бы демоническим и ангельским! Юноша хочет в жизни продвинуться – а потом строит заговоры вместе с безумным убийцей! Как вам такое?
– Весьма юмористично, – сказал Лоуренс Эванс без тени юмора.
Чепел повернулся к Мэтью, снова нос к носу. В линзах очков Мэтью увидел собственное лицо, перепуганное донельзя.
– Имя.
– Его зовут… – Мэтью запнулся, сердце стучало. Никто не спасет ни его, ни Берри. Он должен сделать что может, хотя бы выиграть время на обдумывание.
– Мистер Рипли ждет, – шепнул Чепел.
– Его зовут Диппен Нэк. Он констебль.
Комната будто застыла.
Чепел посмотрел на Эванса:
– Диппен Нэк? Что за имя такое странное? Вы его знаете?
– Нет, сэр.
– Бромфилд?
– Нет, сэр, – ответил охотник.
Чепел снова вернулся к своему пленнику, стал играть серебряными пуговицами на жилете Мэтью.
– Мистер Эванс, достаньте книгу с результатами переписи и посмотрите, есть ли там в списке мистер Диппен Нэк. А кстати, красивые пуговицы.
Эванс убрал фиксатор век от глазного яблока Берри, которое, наверное, уже и высохнуть могло. Берри заморгала, будто пыталась запихнуть его обратно в орбиту, не пользуясь руками. Эванс подошел к столу, выдвинул ящик. Вытащил тонкую книжицу в черном переплете – Мэтью узнал ее. Экземпляр результатов нью‑йоркской переписи, предпринятой в прошлом году по указанию ныне, увы, покойного мэра Худа. Мэтью ощутил, как потеют подмышки. Если у Нэка жена и полный дом детишек, или же он живет с матерью – все пропало.
– Диппен Нэк – это псевдоним, – сказал он, чтобы как‑то выпустить пар. – Настоящего его имени я не знаю.
Указательный палец Эванса бродил по странице.
– Вот он, сэр. Диппен Нэк. Живет на Нассау‑стрит. – Он протянул книгу, показывая имя и адрес.
– Очень хорошо. Что ж, значит, такой человек есть. Ни жены, ни детей, как я вижу. Скажите, Лоуренс, вы помните имена сыновей Свенскоттов? Действительно Тоби и Майкл?
– Я думаю, что да, сэр, но посмотреть в бумагах – дело одной минуты. Наверняка у нас где‑то записано.
– Тогда посмотрите.
Эванс подошел к картотеке, выдвинул ящик и начал перебирать бумаги.
Мэтью заерзал на стуле – насколько это было возможно. Берри издавала приглушенные звуки – что‑то среднее между криком боли и ругательствами. Безжалостные руки мисс Ле‑Клер все так же держали ее за волосы.
– Сэр, пожалуйста, – обратился Мэтью к Чепелу, – нельзя ли ее отпустить?
– Нет, – был ответ. – Но полагаю, такая суровость более не нужна. Чарити, одной руки хватит.
– Нашел, сэр! – провозгласил Эванс. Он подался вперед, читая какой‑то лист. – Да, так их и звали. Но погодите! – Он замолчал. – А вот это уже интересно, – проговорил он медленно, и от его голоса снова ужас охватил Мэтью. – Кажется, что у Свенскоттов…
Мэтью решил воспользоваться шансом, и если он ошибся – может быть, никогда больше ничего ему не придется говорить.
– Был третий сын, да, я знаю. Младенец, умерший сразу после рождения.
Эванс молчал, не отрываясь от чтения.
– Ну что? – спросил Чепел.
– Он прав, сэр. Здесь небольшая приписка. Младенец, умерший вскоре после рождения, согласно медицинскому свидетельству, полученному в Лондоне. – Он поднял пожелтевший пергамент. – Желаете видеть?
– Нет, – осклабился Чепел. – Значит, Диппен Нэк? Только одним способом мог Мэтью узнать о мертвом младенце – от члена семьи. От четвертого  сына. Конечно, неофициального. И смотри‑ка, складывается? Маскер – констебль? Может бродить всю ночь где хочет, подкрадываться к жертвам, и… – Жест пальца поперек горла завершил тираду.
По лестнице кто‑то поднимался, ковыляя, будто на деревянной ноге. Мэтью покосился в ту сторону и увидел, как Карвер, желтоволосый, коренастый, с тяжелым лицом – второй охотник, а иногда и громила, входит, хромая, в комнату.
– Мистер Чепел! – обратился он. – Виноват, но ребята знать хотят, будет ли игра сегодня.
– Будет, конечно. – Чепел встал. – Скажи там им, и скажи Эдгару и Гастингсу, чтобы все подготовили. Да… и еще. Когда вы это сделаете, возьмите с мистером Бромфилдом ваших лошадей и езжайте снова в город. Сперва на конюшню, и там возьмете третью лошадь. Оттуда. – он глянул на справочник, – на Нассау‑стрит, дом номер тридцать девять. Если надо, ждите до темноты, но привезите сюда человека по имени Диппен Нэк. Будьте осторожны – он опасен и не в себе, но не наносите – повторяю: не наносите ему повреждений такого рода, после которых любые физические травмы излишни и не эффективны. Вам ясно? – Он посмотрел на Эванса: – Кто сегодня на воротах?
– Енох Спек, сэр.
– Выезжая, скажите мистеру Спеку, что он может подключиться к игре, когда запрет ворота. Теперь ступайте. Оба.
Когда охотники вышли – Карвер явно при этом страдал от ушибленной голени, – Джереми по жесту Чепела перерезал веревки, привязывающие Берри к стулу. Мисс Ле‑Клер отпустила ее волосы, но Мэтью заметил, сколько рыжины прилипло между ее пальцев.
– Встаньте обе, – велел Чепел, подтверждая свои слова движением рук. – Мисс Ле‑Клер, выньте это у нее изо рта, будьте добры.
Берри повернулась лицом к элегантной стерве, подставляя перчатку. Мэтью заметил это раньше, чем мисс Ле‑Клер: алое пламя в глазах Берри, как далекий маяк на каменистом берегу: «Опасно! Здесь гибнут корабли!»
Перчатку извлекли только наполовину, как Берри вдруг запрокинула голову и резко ударила лбом в точеную переносицу мисс Ле‑Клер. Раздался звук, который могла бы издать дыня, упав с крыши стоэтажного здания – если бы подобное сооружение возможно было построить. Одновременно Чепел схватил Берри, юный палач мистер Рипли не вскрикнул, но совершенно без эмоций зашипел настороженно, а мисс Ле‑Клер пошатнулась, падая, с глазами, уже обращенными внутрь, в царство глубокого забытья и мучительного пробуждения. Переносица у нее стала плоской, словно выглаженная сковородой. Элегантная дама стукнулась затылком об стену, волосы взметнулись белокурыми змеями медузы, и она сползла на пол, поливая кружевное платье тугими струйками крови из маленьких ноздрей. По лицу быстро и уродливо, как чума, расползался синяк.
Берри выплюнула перчатку, и та ляпнулась на голову мисс Ле‑Клер, как модная парижская шляпка.
Мэтью подумал, что в этой семье не только дедушка умеет колоть орехи железным лбом.
Чепел развернул девушку лицом к себе, но руку держал перед собой – на случай, если она решит удвоить счет. Красные пятна гнева вспыхнули у него на щеках, но подчиняясь его железному самообладанию и – возможно – фатализму, почти так же быстро и погасли. Он даже сумел сдержанно улыбнуться в знак одобрения, глянув на поломанную куклу.
– Мастерская работа, – сказал он.
– Вы, суки! – вскипела Берри, обращаясь сразу ко всем. – Вы что это делаете?
– Выражения, – предупредил Чепел. – Всегда можно взять вторую перчатку.
Руку он держал перед собой, страхуя собственный лоб.
Предыдущий разговор об «игре» Мэтью очень не понравился. От этих слов колени у него дрожали и мочевой пузырь подергивался даже больше, чем от почти полного онемения в связанных руках.
– Нас отправят в одну симпатичную деревеньку в Уэльсе, – сказал он чуть более жизнерадостно, чем надо. – Правда ведь, мистер Чепел? В ту деревню, которую содержит профессор?
Все эмоции смыло с лица Чепела – стала восковая маска.
– Лоуренс, подержите эту ведьму. – Когда Эванс осторожно занял его место, Чепел позволил себе удовольствие еще по одной понюшке в каждую ноздрю. Потом, не торопясь, проговорил: – При всей неоценимой полезности мистера Полларда для поддержания порядка в наших делах язык у этого человека длинный и совершенно беспорядочный. Дела нашего покровителя – никоим образом не ваше дело, сэр. В мою  компетенцию входит решение вопроса, быть вам переданным дальше в нашу систему, или же вам не быть… – Пауза. Слово «переданным» не прозвучало. – Я принял решение в пользу второго варианта. – Где‑то вдали зазвонил колокол, и продолжал звонить, не смолкая. Глаза, смотревшие на Мэтью из‑за прямоугольной оправы очков, чуть смягчились, будто подернулись серой пеленой сожаления. – У вас есть ум, Мэтью. Есть предприимчивость.  В свое время вы могли бы стать весьма полезны нашему покровителю. Но я опасаюсь – и профессор со мной согласился бы, – что вы слишком далеко зашли.
Чепел покачал головой. С болью, но решение он уже принял.
– Вам надо было дать нам хотя бы один  глаз выколоть перед тем, как выдавать мистера Нэка, – сказал он.
Мэтью, ошарашенный, просто не нашел что ответить, а Чепел вернулся к столу, взял блокнот и положил его в ящик. Колокол все звонил и звонил – веселые похороны, подумал Мэтью. Берри смотрела на него, будто ожидая, что он разубедит ее сейчас – но как?
– Она пусть спит, – велел Чепел, когда Джереми наклонился к своему ценному ресурсу, начинающемуся на «м» и кончающемуся на «а». – Видит Бог, всем бы нам тоже неплохо отдохнуть. Выходи первым, Джереми. Только не наступи в кровь и не наследи на ковре, ради Христа!  Вот так, хорошо, можешь идти. Вы следующий, мистер Рипли. – Мэтью отметил, что даже Чепел старается держаться подальше от этого жуткого юнца. – После вас, мисс, – сказал он Берри, которая уперлась ногами, но тут же побежала вперед, подталкиваемая в шею рукой Лоуренса Эванса. – Мистер Корбетт и граф Дальгрен, прошу вас.
Оказавшись в столовой, группа подождала, пока спустится сам Чепел. Он спустился оживленный, насвистывая. Все в мире Саймона Чепела было в порядке. На глазах Мэтью он закрыл дверь кабинета, вынул из кармана ключ, запер ее и вернул ключ обратно. Вряд ли мисс Ле‑Клер проснется до сентября.
Мэтью покосился на Берри; она перехватила его взгляд и посмотрела в ответ. В глазах ее читался вопрос: «И что теперь делать будем?»
Он не знал ответа на этот вопрос, а тем, что знал, с Берри делиться не собирался. Шнуры у них на руках, более легкие и прочные, чем обычные хозяйственные веревки, были точно такие, как у Билли Ходжеса.
– Ну, пошли! – сказал, сияя, Чепел. Колокол все звонил.
– Сэр, – обратился к нему Мэтью, пока граф не толкнул его дальше, – а вам не кажется, что надо подождать? Хотя бы убедиться, что я правду сказал про Диппена Нэка?
– А зачем? – Лицо Чепела оказалось прямо перед Мэтью, сияющее, как луна. – Разве это не было  правдой? – Мэтью лихорадочно задумался, как ответить на этот обоюдоострый вопрос. Чепел расхохотался и хлопнул пленника по плечу: – Ваша беда, – сказал он чертовски добродушным голосом, – в том, что вы слишком  честны. Пошли, пошли.

Глава сорок шестая

Долгий путь к печальному концу под жизнеутверждающую панихиду колокола.
Бок о бок шли по дороге к винограднику Мэтью и Берри. Перед ними широко шагал Чепел, занятый беседой с Эвансом. Построившись треугольником вокруг беспомощных пленников, шли Джереми, Рипли и граф Дальгрен. А за ними, не отставая, мальчишки, вопя и смеясь от радости, отпихивая друг друга, чтобы получше разглядеть Берри, бросаясь вперед дернуть ее за платье или Мэтью за сюртук и со смехом уворачиваясь от почти шутливых выпадов ножа Джереми, отскакивая от угрожающих взмахов руки Дальгрена и его прусских выкриков. Но никто не трогал Рипли, и он тоже будто не замечал никого. Надев черные очки, он шагал угрюмо и неумолимо.
– Что они с нами сделают?
Берри подалась ближе к Мэтью, вздрогнула, когда желтоволосый юнец лет четырнадцати дернул ее за платье. Она было повернулась на него прикрикнуть, как уже на нескольких прикрикнула, но так как это вызывало только взрывы смеха, решила этого не делать.
Мэтью хотел сказать: «Не знаю», но время для подобной лжи уже явно прошло. И вообще, он же так чертовски честен. 
– Они нас убьют, – сказал он.
Берри остановилась, уставилась на него, разинув рот. Ее синие глаза прожигали у него в голове дырку, но тут Дальгрен толкнул ее так, что она чуть не налетела на Мэтью. Ох, как развеселились мальчишки! Один – темно‑рыжий бесенок лет двенадцати – начал потирать себе штаны спереди, отплясывая джигу и взметая сапогами пыль.
– Убьют? – ахнула она, когда к ней вернулась речь. – Убьют? Во что ты меня втравил?
– В приключение, – ответил он. – Я думал, тебе они нравятся.
– Мне нравятся такие приключения, когда я остаюсь жива! – Ее рот оказался так близко к его уху, что Мэтью подумал, как бы она его не откусила. Растрепанные и спутанные волосы девушки стали светлыми от пыли. Она отчаянно огляделась вокруг – но за стеной ржущих морд и пляшущих фигур виден был только лес. – Но мы же можем бежать?
– Не быстрее, чем они.
– Они не будут нас убивать! – Она дернула ртом, в глазах у нее стояли слезы. – Они же только хотят нас напугать, правда?
– Не знаю. Вряд ли меня можно напугать больше, чем я уже боюсь.
– Ты должен  что‑то сделать! – требовательно сказала она – и снова прямо ему в ухо.
Мэтью только хмыкнул.
«Что будешь делать, бледная немочь?»
Можно заплакать, подумал он. Разразиться слезами, чтобы они видели, насколько ты на самом деле храбр. Пусть видят, что получается, когда бледная немочь, любитель‑шахматист пытается строить из себя – какое он слово нашел в Филадельфии? – да, детектива.  Бу‑га‑га, как смешно. Из своего первого расследования надо живым выходить, подумал он мрачно. Еще раз напряг руки в путах, как делал уже не меньше полдюжины раз – но эти веревки спадут, только когда у него запястья станут потоньше.
– Кто‑то сюда едет, да? – взмолилась Берри. Голос ее сел, и она постаралась взять себя в руки. – Скажи, нам кто‑нибудь едет на помощь?
– Никто. И ворота заперты.
Не слишком ли он жесток? Он захотел обнять ее за плечи – тут же забытые путы напомнили о себе. Мозги у него плавали в крови – и очень скоро будут плавать в ней не метафорически. Да вообще сердце может разорваться, он упадет и умрет, не получив раны.
Но не избежав оскорблений, понял он, когда заметил, что наступил в кучу навоза, оставленного лошадьми из кареты на пути к конюшне. Хохот, вопли, кто‑то крикнул «засранец!». Нельзя ли умереть от смущения? – подумал он. Увы, нет.
– Мистер! – крикнула Берри. И громче, чтобы заглушить колокол смерти и вопли веселья: – Мистер Чепел!
Прервав разговор с Эвансом, Чепел подался назад:
– Да, мисс?
– Мы ничего не скажем! – заверила она его.
– Совершенно верно, мисс.
– Я серьезно! Мы будем молчать! Правда, Мэтью?
– О да, вы будете молчать, – согласился Чепел.
Внезапно Берри села на землю. Чепел сделал жест рукой – и рой мальчишек тут же радостно бросился выполнять распоряжение. Мэтью показалось, что с Берри сейчас сорвут одежду, ее груди и интимные части тут же были ощупаны всеми наличествующими руками. Она вскочила, вся красная, с выпученными глазами, отбиваясь, пока граф Дальгрен не шагнул вперед, схватил ее за волосы, встряхнул ей голову как следует и проорал ей прямо в ухо:
– Шакай, шакай!
Кулак он уже занес, чтобы ударить раньше, чем она успеет ударить головой. Глаза у девушки остекленели, лицо обвисло. Мука хуже смертной сдавила ему сердце, когда она сделала неверный шаг вперед, и парад замаршировал дальше.
– Плохо она держится, – заметил Чепел, идя рядом с Мэтью.
– Ну, так ее же в первый раз убивают, – ответил он голосом куда более твердым, чем сам мог себе вообразить – если бы воображал подобную ситуацию.
– Вы слишком далеко не бегите, – посоветовал Чепел сочувственно. – Так, чтобы ребята размялись. А потом ложитесь, и пусть догонят. Это будет недолго.
– Я не понял, меня убивать собрались или вырывать зуб?
Чепел тихо засмеялся. Колокол внезапно смолк – и у Мэтью кишки заворочались, как бочонок свежевыловленной рыбы.
– От вас избавляются,  – ответил Чепел. – Как избавляются от использованного и бесполезного в дальнейшем ресурса. В общем, все люди именно этим и являются, если смотреть в корень. Вы согласны?
– Если я соглашусь, мне и девушке позволят жить?
Снова тот же тихий смех.
– Так для чего это все нужно? – В конце дороги виднелся виноградник и группа строений из белого камня. На одном из них была небольшая колокольня. – Здесь создают ресурсы, которыми будет пользоваться профессор Фелл?
– Да, или любой, кто за них согласен платить. Да ну, Мэтью! Вы же понимаете, как это важно для… как бы сказать…
– Преступного мира? – подсказал Мэтью.
– Братства, – ответил Чепел. – И сестричества, конечно, тоже – пополнять себя. Все мы – ресурсы. Наши таланты делают нас ценными – в различной степени для различных миров. Возьмем, к примеру, Билли Ходжеса. Как я уже говорил, он прекрасно для нас работал и стал преподавателем писарского искусства. Видите вон то здание слева? Рядом с тем, где колокольня? Там у нас главная аудитория. Билли там учил своих студентов. Некоторые из них далеко продвинулись, заняли должности в колониях и ждут сигнала. Других послали на работу в Англию. И с другими нашими специализация ми так же: искусство самообороны, финансы, техника управления людьми, искусство общения… и так далее, вплоть до самых специальных семинаров по наемным убийствам, поджогам, шантажу, воровству, похищению людей, карточному шулерству, карманным кражам, подлогам и…
– Отравлениям? – перебил Мэтью. – Как смешать зелье, чтобы убить пятерых невинных людей в филадельфийской таверне?
– Эти пятеро, как вы сами понимаете, случайные жертвы контракта, которым не повезло. Кто‑то  же должен был выпить это вино? Не могли же мы уничтожить Свенскотта и его предприятие, если бы никто не был отравлен?
– Просто прелесть.
– Необходимость.  Разве вы не видите, что все это – просто дело? Полно, Мэтью! И у этого дела огромное будущее. В Англии и Европе оно процветает уже много поколений. Сейчас, когда открывается Новый Свет с его огромным потенциалом, глупцами мы были бы, если бы не воспользовались открытой дверью. – Он вздохнул, понимая, что его слова не производят особого впечатления. – А насчет отравления – вам, может быть, интересно узнать, что когда мистер Нэк совершал свои акты мести, только мистер Деверик мог понимать, за что  ему режут глотку. – Чепел искоса глянул, оценивая интерес, который вызвали у Мэтью его слова, и все же продолжил свою речь, хоть и не увидел никакого. – Осли только поставлял человеческий ресурс, не зная, как именно он будет использован. А доктор Годвин – он после смерти своей жены крутил в Лондоне с одной молодой потаскушкой. Мы выяснили, что ее звали Сьюзен. Он в ней души не чаял, а она его использовала как своего кота.  Дурачила его как хотела. Полагаю, он готов был на все, только чтобы быть с ней, ибо такова иллюзия, которую мы называем любовью. Я бы на его месте выпустил ей кишки и выбросил ее в окно – но Годвин, очевидно, считал себя благородной душой, которая когда‑нибудь избавит свою возлюбленную от вторжения чужих членов и поведет к лучшей жизни. Так было, пока она не залетела и доктор не убил и свою милую Сьюзен, и ее ублюдка на абортном столе. Уверен, что совершенно случайно. Но вообще‑то его всегда притягивали ночные бабочки. Такой вот печальный эпизод в безупречной жизни – но именно такими эпизодами мы и кормимся. Они очень упрощают нашу работу. Когда мы обратились к доброму доктору с просьбой изготовить для нас небольшое количество яда – кстати, из белладонны, которую он купил в аптеке на Смит‑стрит, – он сперва был весьма неприветлив, пока мы не напомнили ему о Сьюзен. Можем ли мы это доказать? Мы ему ответили, что всегда можно найти свидетелей и написать письма. – Чепел размашисто подмигнул. – В нашем распоряжении есть дамы с большим воображением и не меньшим опытом. Но Годвин не был крепким орешком – терзаемый чувством вины, внушаемый, он сдался почти сразу. Если бы он попытался выйти на главного констебля, мы бы его устранили сами. Могли бы найти другого – такой же ресурс. Понимаете?
– Трагедия, – сказал Мэтью.
– Работа, – возразил Чепел. – Такая же работа, как любая другая, но с одной разницей. – Чепел задумчиво помолчал. – Меня, бедного, но честолюбивого сына жестянщика, она сделала очень, очень богатым.
Вдруг мальчишки побежали вперед – Мэтью показалось это зловещим предзнаменованием – и скрылись за углом здания с колокольней.
– Ах, эти грубые школы дают нам таких деликатных учеников! – сказал Чепел с намеком на злорадство. – А теперь слушайте и делайте, как я скажу. Немножко побегайте, чтобы они завелись, а потом ложитесь. И девушке скажите, если она еще вас слышит. Далеко вам все равно не убежать.
– А что вы сделаете с нами потом? Бросите в реку?
– Нет, конечно же. Билли спрыгнул вон с того обрыва, – Чепел мотнул головой в сторону Гудзона, – его не успели остановить. Он был полуслепой, не видел, куда бежит или откуда. Мы бы его похоронили, как обычно, в лесу, где закапываем все наши ошибки и неудачи. Которых, к сожалению, много – у нас высокие требования, как в любом университете. Из всех кандидатов, которых нам продавал Осли, мы выпускаем не больше где‑то шести в год. Да, теперь еще и эту проблему решать – Осли. Нам надо будет найти ему замену, и еще поставить нашего представителя возглавить приют для девочек – так что в ближайшие месяцы работы нам хватит.
Ум Мэтью зацепился за одну деталь, которую сейчас Чепел упомянул вскользь.
– Полуслепой? А отчего это был Билли полуслепой?
– А, так у него же вырвали глаза. Птицы.
– Птицы?
– Ну да, мои ястребы.
Тут они свернули за угол, и там вокруг большой вольеры под навесом ждала стая мальчишек. Трое самых больших держали на кожаных перчатках бурых с белым птиц в колпачках.
Берри издала такой звук, будто ее ударили в живот, у нее подогнулись колени, но галантный граф с садистским удовольствием толкнул ее вперед.
– Вы редкая сволочь, – сказал Мэтью Чепелу, стискивая зубы так, что они готовы были хрустнуть.
Чепел скромно пожал плечами, будто услышал комплимент.
– Молодые люди! – Лоуренс Эванс поднял с земли корзину и передал ее по рукам. – Вооружитесь, будьте добры. Осторожнее с клинками, чтобы без несчастных случаев.
Ребята – Мэтью увидел, что они уже без нагрудных табличек, и все в этом предприятии равны – стали запускать руки в корзину и вынимать оттуда ножи. Очень неприятно было разнообразие этих ножей: короткие, длинные, загнутые вверх или вниз, широкие, узкие, кургузые, зловеще изящные. Мальчишки расхаживали вокруг, пыряя и кромсая воздух, кто‑то с резким вывертом, кто‑то размашисто полосуя, будто уничтожая последние остатки детства перед тем, как переступить порог, из‑за которого нет возврата.
Вроде бы всем это было не в новинку, хотя некоторые – в том числе ловкорукий Сайлас – очень сильно… не побледнели, а позеленели даже. Но и эти тоже самозабвенно рубили и кололи.
– Ваш вариант профессорского прогона сквозь строй, – сказал Мэтью Чепелу. Точнее, сам услышал свой голос, потому что лицо и рот у него будто сковало льдом.
– Именно. Мой вариант с использованием давнего моего хобби. Мистер Грейтхауз хорошо вас школил, надо отдать ему должное. Но он тоже, можете себе заметить, скоро здесь будет. – Чепел подождал, пока Дальгрен подгонит Берри поближе, хотя она была слишком не в себе, чтобы постичь свою судьбу. – Мистер Эдгар! Где мистер Эдгар?
– Я здесь, сэр! – подал голос крупный широкоплечий молодой человек с коротко стриженными темными волосами.
Он вышел из тени здания, держа на сгибе мясистой руки маленького ягненка, а в другой – ведро, в котором, как ни странно, торчала малярная кисть. Эдгар слегка прихрамывал, лицо у него было в оспинах, глаза темно‑карие, под цвет волос, и нервные, быстро мигающие. Поравнявшись с Чепелом, он поднял взгляд и сказал почти застенчиво:
– Мэтью, здравствуй.
На секунду Мэтью онемел. Потом губы его шевельнулись, и он сказал:
– Привет, Джеррод.
– Я слышал, что ты тут будешь. Как жизнь?
– Нормально, а у тебя?
– У меня все хорошо.
В подтверждение своих слов Джеррод Эдгар кивнул. В его тусклых глазах отнюдь не горел самый яркий интеллект мира, но Мэтью его помнил вполне приличным парнем в девяносто четвертом, когда Мэтью было пятнадцать, а Джерроду двенадцать. К несчастью, Джеррод был предметом наиболее частого и интенсивного внимания Осли, и Мэтью бывал свидетелем, как он уходил в себя, унося в собственную скорлупу свой стыд и гнев. Потом во время одного наказания он украл зажигательное стекло, которым Осли раскуривал трубку, и стал им поджигать то листву, то страницы пожертвованного молитвенника, то кузнечиков, то собственные вырванные волосы. Когда другой мальчик попытался это стекло украсть, этого мальчика из приюта увезли в телеге в больницу на Кинг‑стрит, где он, очевидно, и умер – потому что не вернулся уже.
– Точно у меня все хорошо, – повторил Джеррод, отдавая ягненка Саймону Чепелу.
– А можно спросить, что ты тут делаешь?
– Не знаю. Все больше с огнем балуюсь. Я это люблю.
– Нож, пожалуйста, – сказал Чепел, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Другие ребята тем временем успокоились, перестали размахивать ножами. Они уже разогрели мышцы и теперь берегли силы. Мэтью заглянул в бездонные, но встревоженные глаза Джеррода.
– Джеррод! – окликнул он его.
– Да, Мэтью?
– Ты будешь меня убивать?
Эванс принес хозяину кривой нож, и Мэтью понял, что подобным же инструментом с бойни пользовался с таким успехом Кирби. Чепел погладил ягненка, успокаивая, приговаривая что‑то ласковое в ответ на жалобные взывания его к матери. Потом он одной рукой резко задрал ягненку голову, а кривым лезвием в другой перерезал ему горло от уха до уха. Ярко‑красная кровь хлынула в подставленное Эвансом ведро, журча ровным потоком.
– Да, Мэтью, – ответил Джеррод. – Придется, наверное.
– Ты можешь этого не делать.
Джеррод наклонил голову, слушая журчание стекающей в ведро крови. Три ястреба заерзали на перчатках, сжимая когти, углубляя и без того глубокие царапины.
– Не могу, – ответил он. – Если я хочу здесь остаться. Со мной тут обращаются хорошо, Мэтью. Здесь я человек.
– Ты всегда был человеком.
– Не. – Джеррод улыбнулся одними губами – глаза остались серьезными. – Я всюду был никто и звать никак.
Он еще недолго посмотрел на Мэтью. Из дергающегося в судорогах ягненка вытекла вся кровь, ведро наполнилось, ястребы копошились на перчатках, издавая жутковатый клекот. Джеррод отошел к стоящей на земле корзине и стал выбирать нож для себя.
Мэтью хотел подойти к Берри, чтобы сказать ей… а что сказать? – что‑нибудь такое, чтобы в себя пришла, но вдруг Эванс схватил его за плечо, и окровавленной кистью, пахнущей как старый голландский медный дуит, мазнул по лицу: лоб, щеки, вокруг глаз, вокруг рта и вниз по подбородку.
Один из ястребов, самый крупный – тот, наверное, что разорвал в клочья кардинала в саду, – дергал головой в колпачке, издавая высокие и резкие тихие звуки.
– Они натасканы на цвет, – пояснил Чепел серьезным тоном лектора. – Много сотен полевых мышей и зайцев, окрашенных кровью, отдали ради этого свою жизнь. Они и запах чуют, что им помогает наводиться на цель, но зрение у них просто великолепное.
Он положил труп ягненка в черный ящик и тут же закрыл его, чтобы не сбивать птиц ложной целью. Лоуренс Эванс шагнул вперед с ведром, чтобы так же покрасить лицо Берри – она посмотрела на него как на безумца, попыталась ударить его ногой, потом лбом по голове, но не вышло – граф Дальгрен схватил ее за волосы и уперся кулаком в спину, грозя сломать ей позвоночник еще до начала игры.
– Вам дадут фору. – Чепел отошел к водопойной колоде помыть руки. Ребята расхаживали возбужденно в ожидании охоты. Они не смеялись, переговаривались только коротко, сдавленными голосами. – До первых рядов виноградника, – показал рукой Чепел на солнечное поле ярдах в семидесяти. – Потом я дам сигнал сокольничим пустить птиц. Долететь до вас им – секунды. Ваши окровавленные лица они примут за мелких зверьков, пусть даже непростых в охоте. Кажется, особенно они любят глаза. Потом в выбранный мною момент я пущу ребят. Упражнение для всех, опыт для всех. И укрепление у каждого связи с братьями. Вы понимаете?
Мэтью смотрел, как дернулась Берри, когда кисть разрисовала ее лицо так же, как его. Страшнее всего были круги около глаз. Билли Ходжес прыгнул навстречу смерти, чтобы избежать не только ножей, но еще когтей и клювов.
– А если нам все равно погибать, зачем нам бегать?
– Видите ли, из имения вам не выбраться – стена вокруг, как вы понимаете. Но были случаи, когда молодые люди убегали из виноградника в лес и прятались там день‑другой. Иногда птицы отвлекаются или устают и сворачивают. Нам тогда приходится идти в лес на охоту. Очень хлопотно, но опять же – опыт. Итак: вы уверены, что хотите здесь стоять и умереть, не сопротивляясь? Я, конечно, рекомендовал бы вам не убегать в лес, поскольку это всего лишь отложит вашу неизбежную смерть, но если вы хотите, возможно, провести последнюю ночь перед уходом в общении со своим Создателем, или же цепляетесь за жизнь так, как это должно быть, вы нам покажете хорошее зрелище, не правда ли?
Мэтью посмотрел на группу юных убийц. Никогда ему еще не казалось, что девятнадцать – это так много. Может быть, призраки прошлых неудач влились в их ряды, в надежде исправить свои ошибки? Его внимание привлекло движение в окне верхнего этажа. Кто‑то выглядывал, отодвинув занавеску. Кто‑то из преподавателей? Там их квартиры?
– А, да. Еще одно. Мистер Гастингс! – На зов Чепела подошел крупный широкоплечий юноша лет семнадцати, с длинным узким ножом в руках. – Очистите, будьте добры, его карманы.
Добычу Гастингса составили несколько монет и серебряные часы, которыми тут же завладел Чепел.
– Я вам дам немного времени подготовиться, – сказал он, заводя свое приобретение.
Мэтью подошел и встал рядом с Берри. Она дрожала, слезы катились по кровавой маске, но из глаз ушла бессмысленная пустота. Она держалась.
– Послушай, – сказал он, глядя прямо ей в лицо. – У нас два варианта. – Резко вскрикнул один из ястребов. – Можем падать на землю и ждать, чтобы нас убили, а можем бежать. На нас выпустят ястребов, потом этих юнцов. Можем прорываться через виноградник в лес. Вон туда. – Он мотнул головой. – И можем успеть. Если мы найдем, где спрятаться…
– Где?  – перебила Берри с желанной яростью в голосе. – Где спрятаться?
– Если найдем место, где спрятаться, пока не снимем с себя веревки. – Как это сделать без ножа, он не стал думать. – Тогда сможем перелезть через стену.
– Готовы, Мэтью? А вы, мисс? А вы, молодые люди?
Кое‑кто из юнцов припал на одно колено по‑индейски.
– Беги, – говорил Мэтью. – Не падай. – Он боялся, что она его не слышит – покачивается тяжело и тупо моргает. – Берри, слушай! – Он сам слышал в своем голосе первобытный, панический страх. Руки его конвульсивно напряглись в веревках, которые не ослабевали. – Беги вперед, ты меня…
– Время!  – крикнул Чепел, и тут же мальчишки взвыли голосами режущими, как ножи в их руках.
Берри рванула с места, как олень, не успел Мэтью произнести слово «слышишь». Он побежал за ней и тут же рухнул на колени, споткнувшись, под грохот сумасшедшего ржания. Он встал, мысленно выругался, догнал ее. Она бежала быстрее и ловчее, чем он ожидал, волосы ее летели позади хвостом, лицо под кровавой маской было суровее могилы. Он догнал ее, и хотя она однажды споткнулась и влетела ему в бок, на этот раз никто из них не упал, и они вбежали на виноградник.
Вбегая в первый ряд лоз, Мэтью понял, что истинным урожаем этого адского виноградника служит вино запустения. Поле заросло бурьяном, серые гроздья сгнили и повысохли. Под солнцем от земли поднимался сладковато‑тошнотворный запах, как на кладбище. Оглянуться назад Мэтью не осмеливался.
– Сюда! – крикнул он и побежал вдоль ряда к линии леса, зеленеющей в ста ярдах. Зацепившись ногой за извитой корень, споткнулся и полетел вперед, но все же не упал, сумел выровняться. Берри была рядом с ним, волосы ее хлестали его по лицу.
Над ними прошла тень, за ней еще одна, еще одна.
Еще восемьдесят ярдов до леса, решил Мэтью. Они все еще летели на полной скорости, и слабая искра надежды стала разгораться в нем. Мэтью оглянулся посмотреть, не пустились ли за ними в погоню юнцы, и тут ястреб, пикировавший на него, расправил крылья для удара.

Глава сорок седьмая

Мэтью бросился в строну, и ястреб просвистел над правым плечом, хватанув когтями пустой воздух. С противоположной стороны налетел другой хищник, размытой полосой, и Мэтью сначала почувствовал режущую боль в левой щеке и лишь потом понял, что ранен.
Третий ястреб спустился почти лениво и вспорол Берри лоб. Она вскрикнула от боли, но не замедлила шага, только продолжала держать голову вниз, а еще один ястреб с визгом на высоких нотах лег на крыло, разворачиваясь для атаки.
Шестьдесят ярдов до леса. Вдруг в лицо Мэтью ударили перья, когти рванулись к глазам. Он поднял плечи, спрятал голову, когтистая лапа рванула левое плечо. Нельзя было терять времени – надо было бежать, и Берри тоже едва уклонилась от следующей атаки – она едва не лишилась левого глаза, сбавила темп, и у нее явно убавилось решимости выжить.
Еще две птицы пронеслись над самой головой Мэтью – одна справа, другая сзади. Третья с визгом метнулась вниз и на сей раз ударила слева в лицо Берри. Птица взмыла в воздух, Берри споткнулась и упала на колено, Мэтью стоял над ней, крича «Пошел вон! Пошел вон!» следующей налетающей птице, прошедшей на бреющем над головой Берри. Девушка встала, тяжело и отрывисто дыша, – тут Мэтью обернулся и увидел, что приближаются юнцы.
Солнце играло у них на ножах. Трое самых молодых и быстрых уже добежали до первого ряда лоз. Сзади смотрел Саймон Чепел, стоя между Лоуренсом Эвансом и графом Дальгреном. Еще четверых взрослых Мэтью не узнал – трое мужчин в сюртуках и треуголках и женщина под темно‑синим зонтиком от солнца. Преподаватели вышли посмотреть на учеников в действии. Желание жить полыхнуло у Мэтью пламенем. Если бы только освободить руки…
Берри снова вскочила и бежала дальше, к лесу. Трудно было сказать, где у нее над левым глазом кровь ягненка, а где – ее собственная. Мэтью бежал за ней. Ястреб промелькнул мимо лица с шумом, похожим на шкварчание сала на сковороде. В тот же миг пара когтистых лап скребанула по лицу, и резкая боль сказала, что его здесь на открытом месте разрежут на куски. Перед глазами плыл красный туман, и если Мэтью ему поддастся, упадет, он уже покойник. Высокий крик ястреба резанул уши, но Мэтью успел наклонить голову, избегая дальнейших ран.
Сорок ярдов, с каждым шагом лес все ближе.
Мэтью мог себе представить, что сделали ястребы с Билли Ходжесом. Трое на одного – это была резня еще до того, как подбежали ребята с ножами…
Вдруг самый большой ястреб оказался прямо над ним – непонятно, с какой стороны подлетел. Просто оказался рядом, расправив крылья, будто хотел завернуть Мэтью в них. Мэтью инстинктивно отвернулся и зажмурился – только это спасло его от слепоты, когда когти впились в лацканы сюртука и крючковатый клюв, нацеленный выколоть левый светильник, разорвал кожу на полдюйма от него. Когти хищника вырвали клок сюртука, сквозь прищуренные глаза Мэтью увидел вихрь бьющих крыльев, мелькнули красные глаза и щелкающий клюв. Удар в щеку точно под правым глазом, потом будто палкой огрели по затылку, и когти впились в волосы. Он услышал собственный крик боли и невероятного ужаса и сделал тогда единственное что мог: рухнул головой вперед в лозы с отчаянием обреченного. Покатившись по земле, он чувствовал, что ястреб все еще цепляется за одежду и старается выклевать глаз. Мэтью отчаянно вертел головой туда‑сюда, ссутулив плечи, крепко зажмурив глаза. Вдруг птица ухнула как человек и едва ли не пискнула – Мэтью открыл глаза и увидел, как ястреб отлетает прочь от удара ботинка Берри.
– Вставай! – крикнула она, поддела его ногой под мышку и помогла встать. Мир завертелся, солнце палило отчаянно, но одним хищником в воздухе стало меньше, потому что ястреб валялся у корней лоз, дергая переломанным крылом.
Берри бросилась бежать, Мэтью следом. Еще двадцать ярдов. Оглянувшись, он увидел блеск пота на лицах первых трех преследователей, отставших ярдов на пятьдесят, остальные шестнадцать бежали за ними.
Лес, предлагающий не безопасность, но некоторое укрытие от атаки сверху, был уже рядом, но тут одна из оставшихся птиц снова спикировала на Берри с яростью разбушевавшейся стихии. Ястреб ударил девушку в лоб, Берри вскрикнула и согнулась, прикрывая лицо, но продолжала бежать вперед. Ястреб запутался у нее в волосах и чуть не поднял ее с земли, вырываясь на свободу, потом все же вырвался и снова взмыл в воздух. Мэтью уклонился от внимания второго ястреба, и тот заорал возмущенно, когда преследуемые скрылись в лесу.
Но на солнечных пятнах поляны остановиться было нельзя – крики преследователей стали ближе. Бежать было труднее, надо было перебираться через выступающие корни и острые камни. Мэтью подумал, нельзя ли острым краем перерезать веревки, но не было времени ставить эксперименты, когда девятнадцать убийц дышат в затылок.
– Сюда! – крикнул он, резко сворачивая направо, между двумя массивными дубами. Берри не отставала. Мэтью не очень понимал, куда направляется: единственной мыслью было оставить как можно большее расстояние между собой и ножами за спиною. Глянув вверх, он увидел над головой парящих над верхушками деревьев ястребов. Преследователям достаточно было только следить, куда они летят, чтобы знать все о передвижении своих будущих жертв.
Впереди показался овраг. Мэтью побежал вдоль края, выискивая глазами стену имения. Но как на нее, черт побери, взобраться, даже если она рядом? Он нырнул под низкие ветви, Берри за ним, и вдруг мимо лица мелькнул ястреб. Мэтью продолжал уходить в чащу, лианы и колючки рвали сюртук. Еще один ястреб спустился сквозь ветви, вскрикнул так пронзительно и громко, что наверняка позвал юных убийц. Мэтью сообразил, что даже если им с Берри удастся найти укрытие, ястребы либо нападут сами, либо выдадут их. Останавливаться нельзя.
Слева послышался треск, но никого пока не было видно. Этот чертов ястреб вдруг кинулся на него с криком, когти полоснули волосы бритвами.
И тут лес стал редеть, раздаваться, и Мэтью с Берри оказались на дороге, ведущей из виноградника к центральному зданию. Пока Мэтью стоял, гадая, в какую сторону броситься, оба ястреба почти крыло в крыло пролетели над ними, заставив Берри отшатнуться от нового пореза на щеке. Ястребы поднялись выше, закружились для новой атаки. Мэтью посмотрел в сторону виноградника, потом в сторону дома. Вспомнилось, как Чепел спросил у Лоуренса Эванса: «Кто сегодня на воротах?»
«Енох Спек, сэр», – был ответ.
«Скажите на выходе мистеру Спеку, что может принять участие в игре, когда запрет ворота».
Ворота, подумал Мэтью. Они сейчас без охраны.
В привратницкой есть окна.
Стекло.
– Пошли! – крикнул он Берри, у которой лицо – как и у него – было все исцарапано под маской из крови ягненка.
Он бросился бежать со всех ног к дому, колени подкашивались. Слышно было дыхание Берри сзади вплотную – или это дышал он сам? Дорога сворачивала направо. Взгляд назад – шайка еще не выбежала из лесу. За поворот, и вновь ястребы налетели на них, и снова самый большой выбрал целью Мэтью. Он налетел яростно, как сам дьявол, целя клювом в глаза. Может быть, Мэтью снова получил удар или рваную рану, но все от подбородка до волос болело неимоверно, и он знал, отворачиваясь, что лишь вопрос времени, когда клюв или коготь если не ослепят его, то один глаз вырвут. Ястребы вновь набрали высоту под собственные жуткие выкрики.
Еще три шага – и Мэтью увидел на дороге навозную кучу, в которую вступил, когда его вели. Он остановился так резко, что Берри влетела ему в спину.
Отчетливо вспомнились издевательские слова Осли: «Такой рожей стервятников можно пугать, Корбетт!»
Ястребы кружили над ними, тени их росли.
– Ты что делаешь? – спросила Берри, с трудом шевеля разбитыми и распухшими губами. Ярко‑синие глаза смотрели из красных колец.
«Они натасканы на цвет», – сказал Чепел.
– Верь мне, – услышал Мэтью собственный дрожащий голос. Он рухнул на колени, сжал губы, плотно закрыл глаза. И сунул лицо в кучу. Когда он поднялся, на лице у него была маска из навоза.
– Ты с ума сошел! – попятилась от него Берри.
– Проверим, – сказал Мэтью, глядя вверх, на спускающихся ястребов.
Берри поняла, что он задумал. Ястребы с криками спускались вниз, были уже почти рядом.
– А, ч… – Она не договорила, встала на колени, как он только что, подалась вперед и с приглушенным стоном сделала и себе такую же травянистую коричневую маску.
Первым бросился большой ястреб, вытягивая когти. Мэтью не сдвинулся с места, глядя прищуренными глазами, готовый нырнуть в сторону, если его стратагема окажется в буквальном смысле дерьмовой.
Хищник расправил крылья, готовый ударить. Блеснули красные глаза. Мэтью напрягся, сердце стучало молотом.
За несколько футов от лица Мэтью ястреб внезапно втянул когти и взмыл вверх. Мэтью обдало воздухом от мощных крыльев. Второй ястреб тоже проплыл над головой Мэтью, но когти втянул. Берри поднялась с земли, и кровь на ее лице была скрыта темным навозом. Оба ястреба закружились в поиске неровными кругами, а потом, как любой практичный убийца, объявили конец охоты. Они полетели обратно к винограднику, к своему птичнику.
Если юнцы ориентируются в выборе направления на ястребов, то какое‑то время это даст, но очень небольшое.
– Привратницкая, – сказал Мэтью, и две грязные вороны полетели вдоль дороги к единственному выходу наружу.
Возле привратницкой не было никого. Над лилиями пруда порхали стрекозы, и вода манила вымыть лицо, но Мэтью и Берри знали, что нет времени останавливаться. Они пробежали мимо пруда, оба покрытые потом, легкие у каждого горели огнем. Еще сто ярдов – и вот привратницкая, с ее окнами в переплетах. Ворота заперты на железный засов. Мэтью тронул дверь – она распахнулась. Внутри были письменный стол, стул, на стене несколько крючьев для одежды. На одном крюке висел коричневый сюртук, с другого свисала фляга на кожаном ремне. Мэтью подумал, как лучше разбить ближайшее окно – мысли ворочались болотной тиной. Верхнее веко левого глаза распухло, губы будто разорваны в клочья.
– Встань спиной к спине со мной и держись твердо, – велел он Берри.
В этой позе он ткнул ногой в стекло, стараясь не выбить все осколки снизу. Стекло разлетелось с грохотом, и наверняка шайка убийц бросилась сюда, но Мэтью крикнул Берри:
– Наводи меня! – И она стала направлять его, пока он дергался всем телом, пытаясь краем стекла перерезать веревки.
Работал он со спешкой и не без боли – стекло резало не только веревку, но и кожу. Если он перережет себе артерию, все будет зря, но пока что он все же не нанес себе таких ран, чтобы пришлось остановиться. Он только стиснул зубы, изменил позу и продолжал пилить.
– Есть! – сказала Берри. – Перерезал!
Еще нет. Черт бы побрал эти шнуры, они крепче дыхания Хадсона Грейтхауза.
«Что будешь делать, бледная немочь?»
– Я тебе сейчас покажу, что буду делать, – сказал он, и Берри переспросила, но он только мотнул головой, думая лишь о том, что делает. Какая‑то дрянь заползла в рот Берри, и она энергично сплюнула.
– Следи! – сказал он ей, но думал – надеялся, – что юнцы все еще ищут их в лесу. Плечи готовы были выскочить из суставов, но тут он ощутил, что давление стало чуть легче и принялся пилить с яростью маньяка. Кажется, шнуры распались с легким треском, но слышал он этот треск или только придумал, не важно, потому что вдруг руки оказались развязаны. Кровь хлынула в затекшие кисти, и он тут же принялся резать веревки на Берри, хотя пальцы были кусками мертвого мяса.
Шнуры упали с Берри, она всхлипнула и чуть было не зарыдала, но Мэтью поймал ее красивое грязное лицо за подбородок.
– Прекрати, нет времени.
Она прекратила.
Он потянулся за фляжкой, налил немного себе в ладонь, но это была не вода. Ром, понял он, попробовав. Очевидно, небольшая премия за охрану ворот. От одного глотка ум прояснился, и Мэтью протянул флагу Берри. Хотя горлышко было вымазано конским дерьмом, девушка сделала глоток. Мэтью заставил себя отказаться от мысли обыскать карманы сюртука и ящики стола.
– Пойдем, – сказал он и вывел Берри к воротам. Железный засов был не так тяжел, чтобы кто‑нибудь из старших юношей не мог справиться с ним в одиночку. Мэтью распахнул ворота.
– На дорогу не выходи, – сказал он Берри, глядя ей в глаза. – Иди не останавливайся. Во что бы то ни стало иди. Я тебя догоню, как только смогу.
– Ты же тоже идешь, – сказала она, и это не был вопрос.
– Еще нет. Я должен вернуться за блокнотом.
– Мэтью, ты с ума сошел! Они тебя…
– Молчи, – велел он. – Не теряй времени.
И он толкнул ее наружу новообретенными и очень ценимыми руками.
– Тебе нельзя возвращаться! Если он…
– Я оставлю ворота открытыми. Они это увидят и решат, что мы ушли вдвоем. Вот почему я тебе и говорю не выходить на дорогу – они пошлют всадников. Иди! 
Она колебалась всего пару секунд, а потом побежала быстрее, чем заяц от ястреба.
Но зайцам иногда случается удрать, подумал Мэтью, возвращаясь в привратницкую. Особенно если заяц сможет сделать нечто непредвиденное.
Он отхлебнул еще рома и увидел звезды. Просмотрел карманы сюртука и ящики стола, но ничего не обнаружил ценного – например, многоствольного смертоносного пистолета, который, по словам Эштона Мак‑Кеггерса, придумали в Пруссии. Кажется, он для своей профессии родился лет на пятьдесят раньше, чем нужно – но уж если родился, то родился.
Если Чепел уничтожит блокнот – а он это сделает, как только решит, что Мэтью и Берри сбежали, – то единственное, что может Мэтью предъявить Гарднеру Лиллехорну – безумца в подвале.
Быстро войти, выломать дверь кабинета и быстро уйти. Сторожит ли кто‑нибудь дом? Или все в игре? А женщины, которые готовили еду для пира? Ладно, стоять здесь и придумывать вопросы, на которые не знаешь ответы, можно до самой смерти.
Мэтью было хотел допить напиток храбрости, но вместо этого выплюнул кусок дерьма и побежал навстречу своей судьбе.

Глава сорок восьмая

Перед тем как войти в особняк, Мэтью все же остановился возле пруда с лилиями, нагнулся и напился воды. Потом он сунул лицо в воду, потому что кровь с дерьмом привлекала мух. Сколько удалось, он с себя смыл. Пальцы нащупали рану от клюва и царапины от когтей, левый глаз заплывал и грозил закрыться, порез на правой щеке – оставленный, очевидно, когтем, – доходил, похоже, до кости. Неплохой шрам в коллекцию. При таких темпах ему скоро придется на публике маску носить.
Но зрение сохранилось, и он был жив, причем не настолько сильно ранен, чтобы хотеть умереть. Руки свободны и это счастье. Быстро вбежать и быстро выбежать, и молиться Богу, чтобы не успели кого‑нибудь из мальчишек оставить на воротах.
Но оставаться на открытом месте было смертельно опасно. Вдали справа слышались перекрикивающиеся голоса – мальчишки прочесывали лес, однако уже скоро они найдут открытые ворота. И в любую секунду кто‑нибудь может прибежать по дороге с ножом в руке и занять позицию на ступенях. Мэтью поднялся – сердце стучало так, что сотрясало все тело, – поднялся по ступенькам и попробовал дверь. Ни Чепел, ни Эванс ее не заперли, выходя на игру, и Мэтью вошел в дом. Закрыл за собой дверь.
В доме было тихо. Мэтью побежал по коридору в столовую, всеми чувствами готовый уловить любое движение или звук. Одна только дверь отделяла его от кабинета Чепела и последнего блокнота.
Конечно, он видел, как ее запирали, но по человеческой привычке не верить своим глазам попробовал ручку. Была заперта, и сейчас заперта.
И что делать?
Только применить грубую силу. Мэтью собрался и ударил в дверь ногой изо всех сил. Потом еще раз, но двери было все равно. Похоже, колониальный дуб не слабее, чем его английская разновидность. Эту штуку так легко не открыть, а возня с ней поднимет столько шуму, что восстанут безглазые ошибки с кладбища Чепела.
Мэтью в отчаянии огляделся. Вот – высокие подсвечники, которые лили столько света на блистающее столовое серебро. Ножки у них вроде бы достаточно крепкие. Мэтью поднял один – руки напряглись от его тяжести. Вот сейчас и посмотрим, что может эта бледная немочь. Ладно, он не сэр Ланцелот, но он отступил почти на длину комнаты, ухватив ножку подсвечника, как мог бы средневековый рыцарь держать рукоять копья. Либо дверь вылетит, либо ребра ввалятся внутрь.
Он разбежался, ударил дверь под ручку импровизированным копьем – секунду ему казалось, что он сам себя на это копье насадил. Это ребра у него лопнули с таким треском?
Нет, это вылетела дверь – распахнулась и ударилась в стену, безжизненно повиснув на одной петле. Точно так же сорванным с петель чувствовал себя Мэтью после эскапады с леди Ле‑Клер, которая, как он помнил, осталась спящей не‑так‑чтобы‑красавицей наверху в кабинете.
Кто‑то захлопал в ладоши.
Мэтью, не дыша, обернулся, не выпуская подсвечник из рук.
– Чудесный пример, как разломать отличную дверь, сэр, – произнес Саймон Чепел. Рядом с ним и чуть позади стоял граф Дальгрен. Лицо его было бесстрастным, но зеленые глаза блестели. – Вы это сделали с какой‑то целью или же просто так?
Мэтью чувствовал, что язык у него присох к гортани.
– А, понимаю, – сказал Чепел, быстро усмехнувшись – в усмешке этой не было ничего веселого. – Понимаю. За блокнотом вернулись? Конечно же. Без него у вас ведь ничего нет? И даже мистер Нэк это понимает. – Топазовые глаза за квадратными стеклами очков глянули вправо‑влево. – А ваша подруга? Где она?
– Ушла, – ответил Мэтью. – Через ворота.
У Чепела едва заметно дернулся рот:
– Через ворота? – Он взял себя в руки, как и положено честолюбивому сыну бедного жестянщика. – Ну, что ж, до города далеко. И до ближайшей фермы тоже. Мы ее найдем. – Он оглядел Мэтью от грязных ботинок до спутанных и прореженных когтями волос. – Может быть, вас все‑таки следует  отправить в ту деревню в Уэльсе, Мэтью. Профессора не может не заинтересовать эскапист такого масштаба. Да вы и веревки сняли! Потрясающе. Но тут несколько ребят прямо перед зданием, и ножи у них очень голодные, так что скажите мне, как вам удалось сбить со следа моих птиц? А мы тем временем…
Но его прервали – и грубо – крики и вопли перед домом. Даже Мэтью услышал, что это орут не одержимые жаждой убийства юнцы. В голосах взлетала вверх паника, как взлетают ястребы прочь от грешной земли.
– Это еще что? – спросил Чепел у графа Дальгрена, но ответил ему не пруссак, а щелчок пистолетного выстрела снаружи.
– Сэр! Сэр! – Это кричал прямо из дверей Лоуренс Эванс. – К нам ворвались! – верещал он высоко и тонко, охваченный страхом. – Там всадники!
Чепел задрожал, в секунду его лицо стало бледным, будто он замерз насмерть.
– Мистер Чепел! – вскрикнул Эванс еще раз, и теперь через открытую дверь и коридор доносились стук копыт, панические крики – и второй выстрел, от которого хозяин имения затрясся – его мирок сшибло с неба кометой Инкриза Мэзера.
Чепел повернулся с природной силой дикого зверя, пусть и раненого, ухватил Дальгрена за лацканы бежевого сюртука, чтобы оттолкнуть в сторону, но тут его взгляд упал на Мэтью, и слюна показалась в уголках рта. Из‑под маски джентльмена выглянула морда бешеного пса.
– Изруби его в куски! – бросил он Дальгрену.
Чепел бросился из комнаты в коридор, и Дальгрен вдруг двинулся быстро, как ртуть – схватил рапиру из экспозиции рядом с камином.
Мэтью глянул в сторону дверей, ведущих на террасу и в сад. Они были завешены винного цвета портьерами. Он подумал, что пытаться прорваться сквозь них – значит быть заколотым в спину. И если даже он прорвется, то просто умрет среди цветов.
Дальгрен наступал. Звуки схватки за стенами никак на него не действовали: он получил приказ.
Требовалось действовать. Мэтью сделал выпад подсвечником, метя Дальгрену в грудь. Граф ловко отступил в сторону, схватил рыцарское копье свободной рукой и вырвал его у Мэтью, в то же время направляя смертельный удар рапиры ему в живот.
Мэтью попятился, Дальгрен за ним, с прусской презрительностью отбросив подсвечник. Вдруг Мэтью обнаружил, что прижимается спиной к выставке клинков на своей стороне камина. Рука нашла рукоять рапиры раньше, чем мозги сообщили, что это глупость, но он уже выхватил оружие из ножен. Тут же Дальгрен встал в боевую стойку, тело его сделалось тонким, свободная рука сзади как румпель, колени согнуты не слишком сильно, ноги расставлены для равновесия, рука крепко сжата на рукояти, большой палец в замке. Вся эта чертова наука, которой учил Грейтхауз, мрачно подумал Мэтью.
Он знал, что у него шансов не больше, чем у снежинки на плите. Как только Дальгрен поймет, что перед ним бледная немочь, гравер может начинать писать имя на могильном камне.
Но снаружи кто‑то есть. Всадники, сказал Эванс. Сколько? Два пистолетных выстрела, хаос схватки. Если кто‑то прискакал на выручку, значит, надо прожить столько, чтобы его успели выручить.
Единственная возможность – блеф.
Он повторил стойку Дальгрена. Куда смотрит этот гад? На оружие? Нет, в глаза. Читает в них страх? Мэтью тоже уставился в глаза Дальгрена, где теперь светилась искра интереса. Из всех пор лил пот, но Мэтью медленно сдвигался влево, ожидая следующего выпада.
Дальгрен нанес удар – нет, финт. Слишком поздно: Мэтью стал парировать и потерял равновесие. Клинок зашипел, дернулся, ударил Мэтью в лицо змеиным жалом. Мэтью отдернул голову, отшатнулся на шаг назад, но Дальгрен наступал, улыбаясь, как безглазый череп.
Мэтью в панике метнул клинок как копье, не успев подумать, что это действие тут же выдаст в нем притворщика. Дальгрен своим клинком небрежно отбил летящую рапиру. Она звякнула, упав на стол посреди серебра, и сразу Мэтью, метнувшись обратно к выставке оружия, выхватил себе другую. Дальгрен был почти рядом, острие клинка направлено Мэтью в горло. Мэтью согнул ноги – черт с ними, с правилами – и отбил острие в сторону. Рука Дальгрена повернулась с невозможной скоростью, и вновь блеснуло острие, направленное Мэтью в грудь. Он увернулся, но недостаточно быстро, и лезвие пропороло верх правого рукава. Лезвие появилось снова, и на нем была кровь, но Мэтью уже не чувствовал боли. Он шагнул вперед, стиснув зубы, лицо свело маской ужаса. Выпад был направлен в лицо Дальгрена, но в ту же секунду рапира сломалась пополам – и запястье Мэтью чуть не сломалось вместе с ней.
Он выхватил третью рапиру. Когда он повернулся лицом к врагу, острие рапиры графа чуть не проткнуло ему нос. Мэтью поднырнул, отскочил, стараясь освободить себе место – Дальфен за ним.
Мэтью сжался – нервы его вопили. Дальгрен сделал быстрый финт вправо, но Мэтью реагировал медленно и не успел поддаться. Дальгрен чуть сильнее согнул колени, и Мэтью знал, что сейчас будет еще одна атака. Он попятился – и наткнулся на стол.
Рапира Дальгрена медленно сдвинулась справа налево, завораживая взгляд.
Мэтью позволил себе оглянуться на стол. Дальгрен бросился вперед, но Мэтью уже увидел и схватил левой рукой серебряное блюдце с перцем и метнул его содержимое в лицо противнику.
Дальгрен вскрикнул, закрыл глаза рукой, выпад ушел далеко в сторону над правым плечом Мэтью, который вдруг ясно увидел перед собой шахматную доску и понял, что следующий ход должен быть атакующим. Измерив дистанцию, он сделал быстрый выпад. Острие рапиры пробило ткань и вошло в грудь Дальгрена справа. Ощущение было совсем не то, что при протыкании соломенного чучела – скорее как будто тычешь ножом в бифштекс. Дальгрен пятился прочь от Мэтью, рапира его мелькала сверкающей полосой влево, вправо, вверх, вниз, а свободной рукой он прочищал себе глаза.
Мэтью бросился на него, замахнулся изо всей силы, метя Дальгрену в висок. Раздался лязг, когда клинки встретились, и снова половина сломанной рапиры полетела через комнату. Дальгрен часто‑часто мигал, но его глаза, хотя и налитые кровью, прояснились. Он ударил Мэтью наотмашь, и тот снова налетел на стол, пятясь, зажав в руке восемь дюймов от своей рапиры.
Дальгрен вычихнул из ноздрей перец, грудь его судорожно ходила вверх‑вниз. Он выплюнул на пол струйку яркой крови и встал в боевую стойку.
Мэтью бросил сломанный клинок, схватил серебряную тарелку с куриными костями и метнул в противника. Тарелка пролетела мимо головы и ударила в кирпичи камина. Вторая тарелка отскочила от плеча. Мэтью еще раз протянул руку и схватил на этот раз нож, блестящий от куриного жира.
Дальгрен отступил к ближайшей выставке клинков и выхватил вторую рапиру.
Мэтью тупо смотрел на обломок у себя в руке. Пальцы разжались, обломок упал на стол, а Мэтью подобрал свою первую рапиру, валявшуюся среди объедков.
Пруссак наступал, описывая двумя остриями тесные круги. Снаружи прогремел третий пистолетный выстрел, в коридоре слышался шум драки: смачный удар во что‑то мягкое и пронзительный крик боли.
Дальгрен надвигался как Джаггернаут, сосредоточившись, и только струйка крови свисала у него с нижней губы.
Выпад – одна рапира метила высоко, другая низко. Первую Мэтью парировал, даже не потеряв оружия, но вторая метила ему в пах, и уйти от нее можно было только на крыльях. Он извернулся и испытал почти облегчение, когда острие вошло в мякоть левой ляжки. Он уже думал, что боли не чувствует, но эта чуть его не парализовала. Стон вырвался из его губ, свежая испарина выступила на лбу, и он своей рапирой ударил пруссака в лицо. Дальгрен уклонился, но рана в легких сказывалась: кончик рапиры Мэтью пронзил ему правое ухо. Граф резко втянул в себя воздух и шагнул назад. Клинок Мэтью ушел от раненого уха, рапира графа вышла из пронзенного бедра.
Дальгрен принялся кружить вокруг Мэтью, выискивая очередную возможность. Спина его была обращена к открытой двери кабинета Чепела. Он делал обеими рапирами обманные движения, ожидая, чтобы Мэтью среагировал. Штанина Мэтью пропитывалась кровью, он пятился, боясь, что его сила проживет недолго, и он вместе с нею.
Дальгрен подпрыгнул приставным шагом к Мэтью, скрестив рапиры, но тут кто‑то с черным распухшим лицом вылетел из дверей у него за спиной, охватил его за плечи в мучительной мольбе.
Граф стал отбиваться от обезумевшей мисс Ле‑Клер, и Мэтью увидел свой шанс. Сделав корпус тонким, как учил его Грейтхауз, он сделал выпад, как только мог, хотя одна ляжка ощущалась как дыня. Дальгрен, даже вырываясь из лап Чарити Ле‑Клер, небрежно отбил клинок в строну. Лезвия зазвенели, мисс Ле‑Клер завопила, как ошпаренная кошка. Мэтью наносил удары высоко и низко, снова высоко и снова низко, и хотя всегда его рапира встречала рапиру противника, Дальгрен не мог ни сменить позицию, ни атаковать с повисшим на нем грузом. Потом он отбросил один клинок и схватил женщину. С криком, который мог быть прусским ругательством, он пронзил ее насквозь, равнодушно столкнул сапогом с рапиры и успел отбить следующий удар Мэтью. Мисс Ле‑Клер пошатнулась, упала на Мэтью, который как раз наносил удар наотмашь по голове Дальгрена – клинок выбило у него из руки, и он сверкнул в воздухе, а леди рухнула сперва на колени, потом ткнулась в пол остатками былой красоты.
Лицо Дальгрена свела судорога, на сюртуке выступила кровь. Стремясь прикончить противника, он налетел на Мэтью не с холодной логикой фехтовальщика, а с яростью дикого зверя. Лезвие мелькнуло у ребер Мэтью, он ушел от зловещего острия, схватил Дальгрена за руку, держащую оружие, и вогнал кулак ему в лицо. Изо рта брызнула кровь, и противники сцепились в рукопашной. Прямо перед собой Мэтью увидел зеленые глаза, подсвеченные красным пламенем, снова вогнал кулак в рот Дальгрену, рассек ему верхнюю губу и сам получил сокрушительный удар в левый висок рукоятью рапиры.
В этой беспорядочной и отчаянной драке, когда колени у Мэтью грозили подломиться и он цеплялся за руку противника из последних сил, свободная рука Дальгрена полезла под жилет, и Мэтью понял.
Рука не успела выйти обратно, как Мэтью ударил Дальгрена апперкотом в подбородок. Голова графа мотнулась назад, но Мэтью достался очередной удар рукоятью рапиры. Красным туманом заволокло глаза, он полетел через стол, увлекая за собой серебро джентльмена в хаосе гремящих тарелок, блюд и суповых мисок. Он лежал на полу среди обломков, руки зажаты под ним, и когда он сел – в голове звенели колокола и рычали звери, – Дальгрен обходил стол, шатаясь, занося рапиру для смертельного удара. Изо рта стекала кровавая слюна.
Мэтью встал. Толкнул стул навстречу пруссаку, тот отбил его ногой. Мэтью бросился навстречу как раз под выпад рапиры – она проткнула сюртук, но не тело, к счастью. Снова он ухватил противника за руку с оружием, снова пошла драка лицом к лицу. Мэтью молотил Дальгрена по голове, тот пытался нанести удар рукоятью рапиры и вцепиться в лицо Мэтью другой рукой. Они перевалились через стол и покатились по полу.
Сражаясь за свою жизнь, Мэтью все время помнил одно.
То, что говорил Хадсон Грейтхауз.
«Наступит время, и ты скрестишь оружие с негодяем, который постарается всадить тебе в брюхо короткий клинок. Когда ты увидишь этого негодяя, ты его узнаешь».
Мэтью узнал.
Левая рука Дальгрена ушла под жилет. Мэтью схватил ее за запястье, но удар рукоятью рапиры затмил ему зрение. Где рука Дальгрена? Мэтью охватила паника. Где…
Внезапно рука появилась, и у нее было шесть пальцев – шестой из смертельной и острой стали.
С мощным выдохом, с дьявольской силой граф вогнал свой спрятанный кинжал прямо в живот Мэтью.
Очень громкий сухой треск. И ничего больше.
Дальгрен вскрикнул, как женщина, упал на спину, кинжал повис в сломанной руке и выпал. Рапира тоже звякнула об пол. Глаза графа вылезали из орбит от болевого шока, но вылезли, наверное, еще больше, когда Мэтью вытащил из‑под собственного жилета серебряный фруктовый поднос – размером с открытую ладонь. Он сунул его туда для защиты от удара кинжала, который Грейтхауз с мудростью опыта научил его предвидеть.
Одно можно сказать о Дальгрене, подумал Мэтью. Этот человек умел держать большой палец в замке.
Дальгрен тряс головой, мокрые светлые пряди торчали, как рога. Мэтью воспользовался случаем и вмазал подносом ему в лицо. Когда Дальгрен отступил на несколько шагов, пошатнулся, прижимая к груди сломанную руку, Мэтью повторил удар. И третий раз, и пруссак налетел на винного цвета шторы, свисающие над дверями в сад, но этот гренадер не мог позволить себе упасть. Тогда Мэтью бросил поднос обратно в груду серебра, откуда взял, сорвал портьеры с крючьев и обмотал ими голову противника. Потом, медленно и осторожно от боли, но вполне целеустремленно, с трудом поднял стул и от всей души влепил графу Антону Маннергейму Дальгрену последний удар, от которого фехтовальщик, высадив двери, перевалился с террасы в бассейн с золотыми рыбками, беспорядочно дергаясь в своих пеленах.
Мэтью рухнул на колени.
Наверное, все‑таки не очень много прошло времени, пока он снова смог двигаться, потому что хотя смятение перед домом стихло, еще раздавались кое‑где крики и иногда проклятия. Мэтью подполз к Чарити Ле‑Клер и по стонам определил, что она еще жива, и если она проживет достаточно долго, то свое назначение в мире ей наверняка придется пересмотреть.
Он встал, на нетвердых ногах прошел через весь коридор.
В дверях валялся Лоуренс Эванс с огромным чернеющим кровоподтеком посреди лба. Нос тоже был разбит в лепешку, на полу возле его правой руки лежал нож. Неподалеку, прижимая руку к кровавому пятну на рубашке, сидел Диппен Нэк с белым пластырем на носу и подбитыми глазами – работа кулака Мэтью. Рядом с ним лежала черная дубинка, отдыхая после хорошо сделанной работы.
Мэтью стало понятно, что ему слишком сильно досталось по голове, раз он видит то, чего нет. Проморгавшись, он посмотрел снова.
– Ты на что это уставился, черт тебя побери? – буркнул Диппен Нэк.
Мэтью вышел на солнце, переступив через тело Эванса.
Битва, бушевавшая перед домом, уже закончилась, хотя в воздухе еще висела пыль, поднятая башмаками и копытами. Ясно было, кто победил и кто потерпел поражение. С поднятыми руками стояли юнцы – по крайней мере те, кто не валялся на траве, зажимая свои раны, – и победителями вокруг них, с тесаками, дубинами и шпагами стояли те самые констебли, которых Мэтью считал профессионально непригодными дебилами. Их он насчитал восемь – нет, вот еще двое идут и ведут пятерых юнцов, наставив клинки и мушкеты. Из дюжины лошадей некоторые тревожно фыркали, другие спокойно паслись, безразличные к войнам людей.
Вглядевшись сквозь завесу пыли, Мэтью увидел миниатюрного человечка в канареечно‑желтом сюртуке и треуголке. В опущенной руке он держал пистолет, стоя над чьим‑то телом.
Когда Мэтью подошел, Гарднер Лиллехорн поднял на него страдающие глаза. В ярком свете дня лицо его было мертвенно‑бледным, крашеные волосы, скорее синие, нежели черные, убраны назад и связаны желтой лентой. Он снова посмотрел на тело, и когда заговорил, голос у него был совершенно убитый:
– Мне пришлось стрелять – он шел на меня, не останавливаясь. Он… он ведь жив?
Мэтью наклонился. Пуля вошла возле самого сердца Джеррода Эдгара. Глаза юноши были открыты, но пламя в нем погасло. В правой руке он все еще сжимал большой нож.
Мэтью встал, вздрогнув от резкой боли в раненом бедре.
– Он мертв.
– Я так и думал. Я просто… я не… – Он замолчал, потом начал снова: – Я никого не хотел убивать.
– Чепел, – сказал Мэтью. Мысли мешались от потери крови – и от странной иллюзии, что он сочувствует главному констеблю. – Что с Чепелом? – Он потер лоб рукой. – И как вы тут оказались?
– Кирби, – ответил Лиллехорн. – Он мне все рассказал. Я собрал всех констеблей кого мог и приехал сюда. Бог мой, Мэтью! – Он тяжело заморгал, оглядел мальчишек, которым велено было сесть, скрестив ноги и положив руки за голову. – Они же такие еще дети!
Были когда‑то, подумал Мэтью, но не сказал вслух. Давным‑давно. Лишения, жестокость, черствость этого мира начали их образование, Осли и Чепел его продолжили, профессор Фелл пристроил к делу. Как сказал Джеррод Эдгар: «Здесь я человек, а там я был никто и звать никак».
– А где Кирби? – спросил Мэтью.
Главный констебль равнодушно махнул рукой в сторону дороги к винограднику.
Мэтью двинулся туда и вскоре увидел тело Саймона Чепела, распростертое на брюхе в дорожной пыли. Возможно, его перехватили по пути к конюшне за лошадью, подумал Мэтью. Как Диппен Нэк перехватил Лоуренса Эванса на пути к последнему блокноту или даже более важным документам в картотеке. На левом виске Чепела красовался черный кровоподтек длиной дюйма три, лицо его было серьезно деформировано либо кулаками, либо, что вероятнее, парой башмаков. Очень непривлекательное зрелище, и у Мэтью тошнота подступила к горлу при виде того, во что можно превратить лицо человека. Но лужи крови возле горла не было и, судя по нечленораздельным звукам из разбитых губ, Чепел еще не покинул земную юдоль.
– Я его убить хотел, – сказал Кирби, сидящий у дороги в тени дерева. Неподалеку паслась вороная лошадь с белой мордой. Кирби сидел, подтянув колени к подбородку, с дубинкой в руках. – Свой нож я отдал Лиллехорну, когда мы сюда ехали. Но я мог здесь взять нож у любого из этих мальчишек. И запросто перерезать ему глотку.
Мэтью подошел к нему – хотя бы чтобы не видеть больших зеленых мух, кружащих над кровавой маской бывшего лица Чепела.
– Поллард мне его описал, – продолжал Кирби. – Так что я его узнал. Понимаешь… я за тобой шел от нашей конторы. Хотел пойти с тобой, к Лиллехорну. Потом увидел, как тебя остановили Поллард и еще кто‑то. И когда я увидел, как Поллард взял блокнот… тогда я все понял. Я за ним пошел следом обратно в контору, и там мы поговорили.
Кирби закрыл глаза, прислонился спиной к дереву. На лбу и на щеках у него блестел пот.
– И где он сейчас?
– Душка Джоплин? Мой милейший собутыльник? Ну, сперва… до того, как мы поговорили, он пролетел целый пролет крутой лестницы. А потом… уже после  нашего разговора, мой добрый приятель разбил себе вдребезги обе коленные чашечки о пару каминных щипцов. – Он открыл глаза и уставился на беспомощного Чепела. – Я постарался добраться до него первым, раньше всех, потому что я хотел  его убить. Забить до смерти, если надо будет. Но остановился. – Он наморщил лоб, задумался. – Мэтью, почему я его не убил?
Мэтью тоже сперва подумал и лишь потом ответил:
– Потому что ты знал: теперь Фемида отлично видит Саймона Чепела и его преступления. Убивая его, ты бы только убил себя чуть больше.
– Да, – ответил сын миссис Свенскотт. Кивнул. – Наверное, так.
Мэтью опустился в тени на землю. Его неудержимо тянуло спать после таких передряг. Где Берри? Как она? Он этого не знал, приходилось верить, что все хорошо. А мальчишки? Поймали всех? Что с преподавателями? Есть ли такое место, где их всех можно держать до суда? Это же будет сущий кошмар для Лиллехорна… если он сумеет избавиться от другого кошмара: убийства юноши, который в душе наверняка приветствовал облегчение, дарованное смертью.
Странное место этот мир, построенный людьми. И этот Новый Свет еще более странен, чем Старый.
Светило летнее солнце, пели птицы, порхали желтые бабочки и гудели зеленые мухи.
Мэтью лег в тени на траву, закрыл глаза и дал себе немного отдохнуть.

Глава сорок девятая

Доктора стояли и ждали.
Один стоял собранно и спокойно, другой нервозно затягивался трубкой. Кто знает, что это может дать? Но попробовать надо, и оба врача с этим согласились.
Свет золотого дня лился в открытое окно, Королева Бедлама в своем лиловом кресле с высокой спинкой, хрупкая в этом просторном розовом халате, сидела, как обычно, созерцая сад, ничего не говоря и не меняя выражения лица.
В комнату вошел Мэтью Корбетт.
Он был одет для долгой верховой поездки от Нью‑Йорка сюда – светло‑коричневые панталоны, белая рубашка и чулки – все новое, с иголочки. Новые темно‑коричневые сапоги для верховой езды, пошитые на заказ сапожником Булливером Мартином. Иметь хорошо оплачиваемую работу в Нью‑Йорке – это совсем неплохо. К сожалению, получить десять шиллингов с Эстер Деверик не удалось, потому что хотя Мэтью и положил конец похождениям Маскера и Указу о чистых улицах, не было выполнено условие, чтобы ее проинформировали первой. Но Мэтью предпочитал быть живым, чем чтобы эти десять шиллингов бросили на его могилу.
Обидно, конечно, что раскрытие тайны Маскера и появление всей истории в «Уховертке» означало, что вдова Деверик не успеет достаточно быстро упаковаться для возвращения в Англию. Конечно, жители Голден‑хилла весьма уважают деньги, но предосудительно относятся к заговорам с целью убийства – во всяком случае, раскрытым и позорно опубликованным для всех, и знатных людей, и даже простолюдинов. И потому – «Прощайте, миссис Деверик!» – так было озаглавлено некоторое письмо в следующей «Уховертке»:

Возьмите свои черные платья, купленные на еще более черные деньги, и покиньте нас, чтобы здесь снова можно стаю дышать, и пусть честные коммерсанты нашего города увидят, что получается, когда испорченность души и жадность возводят на пьедестал более высокий, чем законы Бога, Страны и Королевы.
Молю нашего Создателя как можно скорее и надежнее доставить вас к месту вашего последнего назначения.
Искренне ваша,
Полли Блоссом

Несколько сурово, конечно, и не учитывая, что миссис Деверик абсолютно ничего не знала о темных делах своего супруга. Но миссис Деверик была самым яростным из ветров, желавших выдуть преподобного Уэйда из церкви Троицы, а без ее макиавеллиевских бурь этот корабль вряд ли тронется в путь.
Что же касается долгого страдальца Роберта Деверика – это совсем другая история.
Мэтью подошел к миссис Свенскотт. Он несколько щадил левую ногу, но воспаление от раны вовремя перехватили и вылечили, опухоль спала, и доктор Вандерброкен – который решил, что уход на покой, игра на скрипке и прочая муть не отвечают его пламенной натуре, – объявил, что опасности нет, и дал Мэтью подзатыльник за то, что тот вообще заставил его думать об ампутационной пиле. О других ранах Мэтью даже много говорить не стоило, если не считать большого пластыря, прикрывавшего жуткий разрез у левого глаза. Ну и еще два пластыря, поменьше, на щеках, царапины, ссадины и синяки, а также сильный запах окопниково‑чесночной мази на заживающих порезах под пластырем на лбу. Останутся ли у него боевые шрамы? На этот вопрос очень умелый, но вспыльчивый доктор сверкнул очками и ответил так: «Хотите боевых шрамов, молодой человек? Так вот, если вы насчет шрамов не заткнетесь, не будете держать раны в чистоте и пользоваться той мазью, что я вам назвал, я устрою вам такой бой, какого вы в жизни не видели».
А самую сильную боль, если уж об этом зашла речь, доставлял не порез от шпаги на правой руке – к счастью, он был неглубок и внимания не стоил, но рана на левом плече под мокрой повязкой из чеснока и окопника – рана от ястребиного когтя, вспоровшего сюртук и показавшего, как в долю секунды от кардинала остался только вихрь красных перьев. Эта рана тоже заживала, но Вандерброкен именно ее проверял чаще других, поскольку она доходила до кости, и Мэтью приходилось стискивать зубы, когда она болела, как последняя сволочь, обычно среди ночи. Та самая рука, которую так тщательно смял Одноглазый три года назад.
А в остальном здоровье у него было тип‑топ.
Он только боялся, как бы эта масса пластырей, царапин и синяков, называемая обычно «лицом», не напугала бедную женщину до окончательной потери дара речи. Мэтью оглянулся на врачей. Рэмсенделл кивнул, а Хальцен озабоченно пыхнул дымом из трубки.
– Миссис Свенскотт! – негромко позвал Мэтью.
Королева Бедлама моргнула, но не отвела глаз от цветов и бабочек. Мэтью знал: больше у нее ничего не осталось.
– Мадам Эмили Свенскотт! – повторил он. – Вы меня слышите?
Она слышала, он это знал. Это у нее цвет лица поменялся, едва заметно? Действительно чуть порозовела кожа, начиная от ушей?
– Эмили?
Мэтью осторожно положил руку ей на плечо.
Женщина резко повернула голову. Глаза были мокрые, и неизвестно, куда они на самом деле смотрят. Рот открылся, но слова не пошли. Женщина закрыла рот, сделала долгий‑долгий вдох, и Мэтью понял, что где‑то в самой глубине ее существа голос здравого смысла сказал так: «Я задам этот вопрос в последний раз, в самый последний раз – и потом уйду навсегда».
По правой щеке Королевы скатилась слеза.
Лицо ее было бесстрастным, царственным. Открылся рот, будто нечеловеческим усилием воли.
– Молодой человек, – сказала она сдавленным шепотом, – прибыл уже «Ответ короля»?
– Да, мадам, – ответил Мэтью. – Он прибыл.
И по его сигналу в комнату матери вошел Тревор Кирби.
Он снова стал красивым, в сером сюртуке в черную полоску, в сером жилете. Костюм успешного адвоката, выданный агентством «Герральд». Черные до блеска начищенные туфли того же происхождения. Хадсон Грейтхауз бился в припадке, но Мэтью был тверд как алмаз. А когда такое с ним случается, время прекращает свой ход на серебряных часах, которые он вернул себе, сняв с избитого Саймона Чепела. Часам тоже слегка досталось, но…
…но они работали.
Ванна, бритье, стрижка, нормальное питание и несколько суток отдыха уменьшили, если не убрали совсем огонь лихорадочной одержимости из глаз Тревора и остроту скул при запавших щеках. С расчесанными густыми волосами, вычищенными ногтями, с решительной походкой, он выглядел совершенно цивилизованно – похожий на троекратного убийцу не больше, чем Саймон Чепел на ректора университета.
Но шагающий решительной походкой Тревор запнулся, войдя, вопреки своим прежним намерениям, остановился, нерешительность облаком затуманила его лицо. Он нашел взглядом Мэтью, и только Мэтью мог понять глубину стыда и муки, какие прочел в глазах Тревора.
Миссис Свенскотт ахнула, уставившись на это видение за плечом Мэтью. На миг ее позвоночник будто окаменел, руки сжимали и отпускали подлокотники, сжимали и отпускали.
Потом она очень медленно отпустила свой трон и начала вставать.
Она встала. Из глаз хлынула влага, сдерживаемая ранее плотиной необходимости, и миссис Свенскотт очень отчетливо произнесла:
– Мальчик мой.
Рэмсенделл и Хальцен шагнули вперед, чтобы подхватить ее, если она будет падать, ибо дрожала она так, что этого испугались все. Но она стояла ровно и твердо, как ива, которая гнется и гнется, но никогда, никогда, никогда не позволяет себя сломать.
Без единого слова Тревор прошел разделяющее их расстояние, и Мэтью навсегда запомнил, как это было близко и как невозможно далеко.
Сын судорожно обнял мать, и мать положила голову ему на плечо – и заплакала. И Тревор заплакал вместе с ней, без стыда и страха, и если бы кто‑нибудь сейчас сказал, что все равно они не родные, Мэтью бы тут же дал этому человеку в глаз, будь он хоть сто раз Хадсон Грейтхауз.
Ему пришлось отвернуться, подойти к окну, выглянуть в сад, который так долго был спасением старой женщины. Королевы Бедлама не стало, да упокоит ее Господь.
– Я думаю, – сказал Рэмсенделл, подойдя к Мэтью, – что надо бы всем чаю принести.
Тем временем Тревор помог матери сесть в кресло рядом с кроватью и подтянул второе кресло для себя. Держа ее руки в своих, он слушал ее сны наяву.
– Твой отец, – сказала она, – вышел погулять. Ненадолго. – У нее выступили слезы снова. – Он последнее время очень волнуется, Тревор. Из‑за… из‑за… – Исхудалая рука вспорхнула ко лбу бабочкой. – У меня… у меня сегодня мысли немножко путаются, Тревор. Прости меня, ради бога.
– Все хорошо, – ответил Тревор с бесконечной добротой и еще большим терпением в голосе. – Это я прошу прощения. За то, что не приехал, когда обещал. Ты меня простишь?
– Прощу… тебя? – спросила она, будто сама подобная мысль вызвала недоумение. – Что мне прощать? Ты ведь уже здесь… ох. В горле пересохло. Говорить трудно, так пересохло.
– Чаю, – сказал Рэмсенделл, протягивая каждому из них чашку.
Миссис Свенскотт посмотрела на доктора и нахмурила брови, пытаясь понять, кто это такой. Потом взгляд ее обвел комнату, и даже Мэтью понимал, что какой‑то образ у нее в мозгу сдвинулся и стал разворачиваться из свитка, подобно длинной нитке с клубка в темном и неизвестном коридоре. Чтобы вернуться к тому, что ей было знакомо, она просто стала смотреть на Тревора и пить чай маленькими глотками.
– Твой отец, – начала она снова, допив чай, – скоро вернется. Он на прогулке. Ему многое нужно обдумать.
– Да, я знаю.
– А ты посмотри на себя, ты же просто красавец! – На губах появилась улыбка, хотя она и не согнала печали. – Как же ты красив! Расскажи, как Маргарет?
– Очень хорошо, – ответил он.
– Прекрасный сегодня день. – Она отвернулась еще раз взглянуть на сад. – Младенец похоронен прямо здесь. Мой маленький. Ой…
Что‑то глубоко ее потрясло – она опустила голову, плечи согнулись, будто под невероятным, сокрушающим бременем. Так она и сидела недвижно, и все, кто был в комнате, ждали.
– Оставайтесь на местах, – посоветовал Рэмсенделл, стараясь говорить будничным тоном.
Прошло пятнадцать или двадцать медленных секунд. Вдруг миссис Свенскотт резко вздохнула, будто вспомнила, что надо дышать, подняла голову и улыбнулась сыну – выжженными пустыми глазами.
– Твой отец вышел погулять. Скоро придет, очень скоро. И ты ему все расскажешь про Маргарет. Ах да! – Мэтью подумал, что сейчас случится еще один приступ страдания, но миссис Свенскотт всего лишь тронула Тревора за колено. – Путешествие! Как ты его перенес? «Ответ короля» – достаточно комфортабельно судно?
– Вполне комфортабельное.
– Я рада. Ты ехал навестить… у меня мысли путаются, Тревор. Я уже такая старая, что меня придется в ящик положить.
– Мама. – Он взял у нее чашку, отставил в сторону, снова взял ее руки в свои. – Послушай меня.
– Хорошо, – согласилась она. Но он молчал, и она спросила: – О чем?
– Обо мне, мама.
– Хорошо.
Он подался к ней поближе.
– Я не смогу остаться надолго. Мне нужно будет отлучиться. По делу. Дело, мама, понимаешь?
– Дело? Нет, не очень понимаю. Твой отец в делах разбирается. – Очевидно, она снова попала на больное место, потому что замолчала на несколько секунд. – Ты юрист, – сказала она наконец. – Твой отец очень, очень тобой гордится.
– А я горжусь вами, всей своей семьей. Тем, чего мы все вместе достигли. Мы же большой путь прошли, правда?
– Большой путь? Да, он гуляет долго. Но скоро придет.
Тревор посмотрел на докторов, ища подсказки, но они стали такими же немыми свидетелями, как Мэтью. Сыну миссис Свенскотт предстояло самому искать дорогу домой.
– Отец может прийти поздно.
Она не ответила.
– Он… он может не вернуться. – И Тревор быстро добавил: – Еще долго.
– Он вернется. Конечно же, он вернется!
– Мама… могло что‑то случиться. Что‑то очень… очень плохое. Быть может, несчастный случай. Я не знаю, я только предполагаю. Могло случиться.
Ее палец лег поперек губ Тревора.
– Тс‑с! – сказала она. – Ты же не знаешь, а ты спроси кого хочешь. Гордона спроси, он тебе расскажет. Когда Николас уходит гулять, это потому что… ему надо подумать.  Насчет какой‑нибудь проблемы. Неприятной проблемы, да. Он ушел гулять, потому что… – она проглотила слюну, – потому что были неприятности.
– Да, – ответил Тревор. – А ты знаешь какие?
– Я… нет, я не знаю. Что‑то было… вино… – Она затрясла головой, стараясь избавиться от воспоминания. – Николас последнее время очень волнуется. Здесь был адвокат. Этот самый мистер Примм. Я думаю… да, он остался обедать. Он говорил… – Тут она вздрогнула, как от физического удара, и не сразу смогла продолжать. – Он говорил, что мы должны это доказать. Доказать. Очень важно. – Она вдруг посмотрела на руки, расставила пальцы. – Боже мой! Мне надо кольца почистить!
– Мама, посмотри на меня. Пожалуйста.
Она опустила руки, на которых не было колец, и посмотрела на него.
– Видишь вот этого молодого человека? – Тревор показал на Мэтью.
– Да. – Миссис Свенскотт подалась ближе к сыну и прошептала: – Бывают же такие несчастья!
– Его зовут Мэтью Корбетт. Он мой друг, мама. Я уже сказал, что какое‑то время буду очень занят. Очень… связан. И не смогу тебя навещать так часто, как мне хочется. Может быть, я даже не смогу сюда приехать, – по ее лицу пробежала рябь отчаяния, и он быстро добавил: –…неизвестно, сколько времени.
– Ты очень занятой и успешный юрист, – сказала она. – Ты сам знаешь, что тебе делать.
– Мэтью будет навещать тебя время от времени. Он будет рядом с тобой и будет слушать, когда ты захочешь говорить, и будет говорить, когда тебе захочется слушать, или будет читать тебе вслух, если ты пожелаешь. – Он сжал ее руки в ладонях. – Я хочу, чтобы ты знала: когда рядом с тобой сидит Мэтью, я тоже рядом. Когда он читает тебе, читаю я, и когда он говорит с тобой, я слышу. Ты понимаешь?
– Я понимаю, что у тебя мозги немного съехали после далекой морской дороги. – Она высвободила руку, погладила его по щеке. – Но ты этой жизнью доволен, и ты так занят – так что да. Мы с отцом ничего не имеем против, чтобы твой друг время от времени приходил к нам в дом. Не пожелает ли он остаться к обеду?
– Да, мадам, с удовольствием.
– Он не из любителей дарового угощения? – Произнесенный шепотом вопрос был адресован Тревору.
– Нет, вполне респектабельный джентльмен.
– Что ж, так и должно быть,  ведь он же твой друг? – Она погладила его по щеке, как гладила, наверное, когда он был маленьким умным предприимчивым мальчишкой, и она видела открывающиеся перед ним возможности. – Сейчас ведь уже поздно,  не правда ли? – спросила она.
– Поздно?
– Для меня поздно. Я такая уже стала глупая старуха. Но перед тобой… перед тобой теперь чудесный путь. Твоя карьера, Маргарет. И дети, дети, не забывай. Ах, каким ты можешь стать, Тревор! Тем, кем ты и должен вырасти. Ты знаешь, твой отец так во многом еще мальчишка. Я думаю, он никогда уже не повзрослеет. Как получилось, что вы с ним так похожи?
– Я не знаю, – был ответ. – Я только знаю, что любил… и люблю отца, и тебя, мама. И я всегда буду любить вас обоих, и выше вас никого не будет в моем сердце.
– Ну‑ну! – Она игриво взяла его за подбородок. – Так говорят все сыновья, пока у них свои сыновья не появляются.
Тревор на секунду наклонил голову. Мэтью понял, как этот человек сумел скрыться за маской Эндрю Кипперинга, который скрывался за Маскером: когда Тревор поднял голову, он улыбался лучезарно, как человек, у которого нет ни малейшего огорчения на всем Божьем свете. Он поцеловал ее в щеку, и она сказала:
– Наверное, мне лучше пойти уже и лечь. Я так от всего этого устала.
Чего «всего этого», она не объяснила, но Тревор помог ей лечь на глазах у двух докторов. Когда сын ее уложил и укрыл одеялом, она улыбнулась и протянула ему руку.
– Обещай мне, – сказала она.
– Что обещать?
– Обещай мне… что пойдешь на кухню и скажешь Присцилле, чтобы налила тебе куриного супа до того, как ты уйдешь.
– Ну, я же не уйду без куриного супа Присциллы, правда ведь?
– Даже и не думай, – ответила миссис Свенскотт уже уплывающим голосом. – Когда я проснусь, все… все будет уже лучше, правда?
– Да, мама, конечно. Намного лучше.
– Человек может только надеяться, – услышал Мэтью ее шепот. Потом она вздохнула, выпустила руку Тревора и тут же погрузилась в забытье.
Рэмсенделл и Хальцен подошли к кровати, но только чтобы посмотреть, как она дышит, и проверить, что ночная ваза в пределах досягаемости. Рэмсенделл поскреб затылок.
– Долгий путь, зато мы хоть знаем теперь, в какую сторону идти.
Тревор встал:
– Она поправится? В смысле… будет она такая, как была?
– Сложный вопрос. Я лично просто не знаю. Но начинать нам придется медленно, конечно. Прежде всего надо будет дать ей понять, где она находится и кто такие мы. Потом мы доведем до ее сознания весть об утрате мистера Свенскотта, но лишь когда будем уверены, что она выдержит. И это может оказаться для нас всех долгой и трудной работой. Но я думаю, что, если мистер Корбетт будет приезжать ее навещать, все пройдет весьма удачно. Этих посещений она будет ждать, и рассматривать их как… как ваши посещения, как вы столь красноречиво сказали.
Тревор кивнул. Он отвернулся от кровати и с суровой решимостью поглядел на дверь. Потом сказал:
– Ладно. Я готов.
Он еще раз поцеловал мать в лоб и вышел, сопровождаемый Мэтью.
Снаружи ждал фургон. В кремовом костюме для верховой езды с ярко‑красным жилетом стоял у коновязи Гарднер Лиллехорн рядом со своей лошадью. Данте, конь Мэтью, также стоял привязанный к коновязи. На фургоне готовы были принять заключенного кучер и констебль по имени Урия Блаунт. Лиллехорн держал в руке наручники с цепью. Они звякнули у него в руке, когда он шагнул навстречу Кирби, будто ставя тяжелую точку.
– Могу я попросить не заковывать мистера Кирби? – спросил Мэтью, когда Тревор протянул руки.
Маленькие черные глазки сердито блеснули:
– Почему, сэр? Щадя вашу чувствительную душу?
– Нет, потому что, я думаю, в этом нет необходимости. Мистер Кирби обещал не причинять беспокойства. Я думаю, мы должны верить ему на слово.
– И потому он был закован на пути сюда, сэр? Потому что мы поверили ему на слово?
– Сделайте мне одолжение, – ровным голосом попросил Мэтью.
Лиллехорн хмыкнул, начал замыкать тяжелые браслеты вокруг запястий Тревора, но нахмурился и отступил, не застегнув их.
– Я уже сделал вам одолжение,  как вы выразились, разрешив этот совершенно не официальный визит. Теперь арестованный сядет в фургон. Мистер Блаунт, помогите ему. И все время держите пистолет наготове.
– Есть, сэр!
– Мэтью, спасибо тебе, – сказал Тревор, прежде чем залезть в фургон, где его будут сторожить всю дорогу до Нью‑Йорка. – Спасибо, что согласился ее навещать. И хочу спросить: ты думаешь, ей ничего грозить не будет?
– Думаю, что не будет. Никакой прибыли от нанесения ей вреда и никакого урока подручным. Так что я думаю, ей ничего не грозит.
– Поехали, джентльмены! – Лиллехорн сел на коня. – Или нам сейчас ввалиться в ближайшую таверну и слезами разбавлять пиво?
По дороге Мэтью подъехал на Данте к лошади Лиллехорна. Процессия шла шагом.
– Я очень ценю ваши одолжения, – сказал он. – Оба.
– Избавьте меня.
– Я только хотел сказать вам, что для Тревора очень важно было увидеть свою…
– Да что вы привязались со своим Тревором? Он ваш лучший друг? Вы вообще помните, что он убил троих, переломал ноги еще одному и четвертого тоже мог забить насмерть?
– Я помню, что он сдался вам и спас мне жизнь. Может, и не лучший, но друг.
– Вы мне еще в том проклятом имении все уши об этом прожужжали, – буркнул Лиллехорн мрачно.
Мэтью придержал язык. Гарднер Лиллехорн возвращался в свое обычное состояние. Конечно, его можно было понять, потому что он влип в жуткое болото. Тюрьма переполнена, временную тюрьму устроили в холодной, правоохранительные силы Нью‑Йорка разрывались на части от такого огромного числа преступников, которых надо где‑то держать да еще и кормить. Вся сцена превратились в веселую катастрофу – мальчишки выбрасывают в окна содержимое грязных ведер и мочатся на всех, кто неосторожно подойдет к решеткам. И двое арестованных, будто решивших воплями и поливом через решетку проложить себе путь к свободе, были Карвер и Бромфилд, схваченные на пути за Диппеном Нэком. Они столкнулись с Лиллехорном, Кирби и констеблями, и Кирби узнал в Бромфилде человека, который был с Поллардом. Тут же за ними бросились в погоню, и лошадь сбросила Бромфилда в заросли шиповника, а Карвер предпочел остановиться сам, когда мимо его уха свистнула пуля.
К этим веселостям добавить еще и осложнения – с загадками – папок и документов, найденных в кабинете Чепела, и можно будет не удивляться, что Лиллехорн сделался вспыльчив, как огниво. Пришлось оповещать прокуроров Чарльз‑тауна, Филадельфии и Бостона плюс еще множество городков и местечек поменьше о невероятном количестве поддельных контрактов и купчих крепостей, о планах поджогов, вымогательств, похищений и даже изготовлении фальшивых денег, уже осуществляемых или только задуманных к осуществлению с помощью этих мальцов – и молодых людей, – обученных в университете преступников и внедренных в эти города в ожидании сигнала. Полиция и судейские метались как в горячке от необходимости действовать по тридцати с лишним крупным преступлениям на разных стадиях планирования по всему Атлантическому побережью, при этом имея на руках двадцать пять уголовников, часть которых нуждалась в медицинской помощи. И еще некоторые вроде Чепела и Полларда привязаны к кроватям в больнице на Кинг‑стрит. Так что Мэтью отлично понимал и прощал Лиллехорну дурное расположение духа, поскольку ситуация действительно была отчаянная.
Но Мэтью считал, что его работа – поймать преступников. А дальше с ними что‑то делать – работа Лиллехорна.
– Гарднер, – сказал Мэтью, держась рядом с Лиллехорном. – У меня есть идея насчет центрального здания для констеблей. Помните, говорили на встрече с лордом Корнбери? Если такую станцию построить, ее можно соединить с новой тюрьмой. Современной, и будут там, скажем, двадцать камер. С кухней, чтобы еду можно было готовить на месте. Знаете, можно даже небольшой лазарет там сделать, чтобы раненых заключенных не увозить в…
– Молчать! – рявкнул Лиллехорн. – Ты как меня назвал?!
– Простите?
– Я спрашиваю: как ты меня назвал?
Мэтью вспомнил:
– Гарднер. Вашим именем.
– Так вот, сэр!  Вы не имеете права  называть меня как‑либо иначе, нежели главный констебль  Лиллехорн или же мистер  Лиллехорн. И уж точно не… как это вы  себе позволили. Наглый щенок! Уж не думаете ли вы, что из‑за… ну, того, что было там, в имении, из‑за моей секундной растерянности вы можете говорить со мной как с равным? – Безупречная черная бородка Лиллехорна даже затряслась малость. – Я – лицо официальное и облеченное властью, Корбетт! А вы – частный гражданин, и ненамного выше простого клерка, если хотите знать мое мнение – что бы вы ни воображали о себе с этим вашим агентством, которое наверняка обернется оглушительным провалом! Это мой город, Корбетт! Вам понятно? Он никак не ваш и не этого громогласного идиота Грейтхауза, и уж если вы думаете, что будете подрывать мой авторитет, поливая меня грязью перед лицом лорда Корнбери, то честью клянусь, вас ждет бой! Слышали? Настоящий бой! А если вы думаете, что Гарднер Лиллехорн хоть раз в жизни уклонился от боя, то я прямо вам в глаза скажу…
Мэтью решил дать волю потоку констеблева красноречия – все равно не в его силах было заткнуть этот фонтан. Было понятно, что когда он минут через пять снова начнет слушать, Лиллехорн все еще будет разливаться соловьем. Глядя внимательно на трясущееся красное перо на шляпе Лиллехорна, он лениво думал, почему ястреб никогда не появляется тогда, когда он нужен.

Глава пятидесятая

Всходило и заходило солнце, плыла по небу луна, меняя форму каждую ночь. Поднимались приливы и уходили отливами. Лето кончилось, наступил сентябрь.
Мэтью посмотрел на часы – уже девять, пора домой. Завтра утром надо будет записывать дело в книгу, а потом два часа фехтовальной тренировки с Хадсоном Грейтхаузом. Нельзя сказать, что он ждал этих часов с нетерпением, но ценный урок следования голосу опыта он усвоил.
– Твой ход.
– Да, я догадываюсь.
Мэтью протянул руку и глотнул сидра, заставляя Ефрема подождать еще немного. Шахматная доска на столе давала пример истребления, которое бывает, когда равные противники решают играть агрессивно. У игравшего белыми Мэтью остались на сосновом поле боя два коня, две ладьи и шесть пешек, готовых жертвовать жизнью ради своего короля и выигрывать войну. Черное воинство Ефрема насчитывало слона, коня, две ладьи и шесть пешек. Король Ефрема стоял на d7, король Мэтью забился в угол h1. Мэтью пил медленно, потому что ему не нравилось, какой оборот принимала игра.
– Очевидный же ход, – сказал Ефрем.
– Тогда ладно.
Мэтью был совсем не так уверен. Ладья Ефрема на h8 готова была побить белую пешку на h3 независимо от хода Мэтью. И слишком открытой получается позиция короля. Ладно, что‑то делать все равно надо. Мэтью передвинул ладью с a1 на e1, и ладья Ефрема обрушилась на беззащитную пешку. Их осталось пять.
Игра шла при свете ламп таверны «С рыси на галоп». Мэтью пришел по приглашению Ефрема с ним пообедать, с удовольствием съел отлично пропеченную рыбу, жареную картошку и зеленую фасоль, запив двумя чашками терпкого и вкусного сидра. Он теперь осторожно пил в тавернах – особенно вино из только что распечатанных бочонков, хотя и понимал, что невозможно всю жизнь жить и думать, что каждый твой глоток может быть отравлен белладонной. Понимал, но все равно от этой мысли трудно было избавиться.
Он сделал ход другой ладьей, и Ефрем без колебаний взял белого коня на h2 ладьей.
«Ах ты черт!» – подумал Мэтью. Кажется, надо было уйти раньше. Уже сыграно было две партии – первую выиграл Мэтью отвлекающим маневром в центре и атакой на королевском фланге, вторая закончилась вничью, а вот эта выходила неудачной. Ефрем явно прогрессирует. Впрочем, сам Мэтью прогрессирует в фехтовании. Вот смеху‑то будет, если он станет хорошим фехтовальщиком и посредственным шахматистом!
«Но не сегодня, друг мой Ефрем, не сегодня!»
Мэтью взял королем агрессивную ладью, ища выхода из западни, которую поставили на него черный конь и оставшаяся черная ладья. Нет, не сегодня.
Кое‑что из случившегося мешало ему сосредоточиться.
Здоровье его было в порядке, в общем, и это было в плюс. Повязки все сняли, кроме той, что возле левого глаза и под рубашкой на левом плече. От него по‑прежнему пахло чесноком и окопником, но все понимали причину.
А вот что не давало ему покоя в числе прочего – убийство Саймона Чепела и Джоплина Полларда.
Оно произошло в больнице на Кинг‑стрит две недели назад. Чепела уложили поправляться после грубой и жуткой перекройки лица. К этому добавилось заражение и воспаление, и он под бинтами молчал на все вопросы главного констебля Лиллехорна. Точно так же молчал и Джоплин Поллард – раздробленные колени заставляли его всякий раз закусывать палку, стоило доктору Вандерброкену к ним прикоснуться. Если бы он прожил достаточно, то к веревке палача ехал бы на тележке.
Поскольку Поллард и Чепел были единственными пациентами в этом отделении – так называемом тюремном, – за двумя запертыми дверями, и оба они получали сильно одурманивающие лекарства, чтобы хотя бы чуть‑чуть заснуть, их кончину можно было, очевидно, организовать относительно тихо. Что только придавало ей зловещую загадочность. Их нашел мертвыми первый пришедший санитар – молодой человек, уроженец Нью‑Йорка, известный своей тщательностью в уходе за больными. Из отчета Эштона Мак‑Кеггерса следовало, что смерть наступила между двумя часами ночи и тремя утра и была причинена тонким и длинным лезвием, проникшим в мозг через правый глаз каждого из убитых. Взломщик замков оставил лишь легкие царапины на двери.
Мэтью это очень беспокоило, и не только потому, что Чепел и Поллард избежали петли и унесли свое знание о профессоре Фелле с собой в могилу, но и потому еще, что среди мальчишек, захваченных в тот памятный день, не было мистера Рипли.
Черный конь сделал ход, заняв позицию для атаки.
– Слишком просто, – сказал Мэтью, делая ход королем.
– Да, – согласился Ефрем. Постучал, задумавшись, пальцем по подбородку. Карие глаза казались больше за стеклами очков. – Пожалуй, так.
И еще кое‑что не давало покоя мыслям Мэтью. Власть профессора Фелла требовать верности была такова, что у Лоуренса Эванса могло бы вообще языка не быть – на вопросы он не отвечал. Он сидел в тюремной камере, не произнося ни слова, и на лице его воцарилось вечное выражение молитвенного покоя. Он тоже думал, что покинет сцену раньше, чем прозвучит приговор судьи? Если да, то он был готов к путешествию.
Бромфилд и Карвер – это были мулы: они выполняли приказы и ничего не знали. Как и перепуганные говорящие по‑голландски женщины, которые готовили еду и искренне считали, что участвуют в масштабном эксперименте по организации образования. Чарити Ле‑Клер, занимавшая койку в женском отделении на Кинг‑стрит, растущая и убывающая, как луна, могла бы захотеть говорить в порядке мести, но когда ее понесло как в горячечном бреду, твердила она только об одном – как ее похитил Лоуренс Эванс в лондонском борделе в девяносто шестом, отмыл и одел и под действием всяких зелий заставил удовлетворять животные и жестокие – да, жестокие! – потребности такого количества обучаемых юных уголовников, что их бы хватило Нью‑Йорк два раза перевернуть. В подробностях недостатка не было. Мэтью отметил, что Лиллехорн и Байнс очень внимательно относились к ее показаниям, и клерк два пера сломал. К сожалению, мисс Ле‑Клер, хотя и обладала достаточно стойкой конституцией для женщины столь тяжелой профессии, вне этой профессии была бесполезна.
Ефрем сделал ход другой ладьей, пожал плечами и вздохнул, ставя ее на доску, будто ничего в ходе игры это не меняло. Мэтью понял, куда стремится эта ладья через два хода, и снова подвинул короля.
Он заметил, что сидит в глухой защите. Очень неудачное положение, если верить Грейтхаузу.
И еще. Налет на имение Чепела привел в сети закона еще двух человек – один за сорок, другой под шестьдесят, которых явно держали в преподавателях. Первый признал себя специалистом по шантажу – «прижимать пижонов», как говорил он, – и в различных методах вымогательства. Человек постарше был экспертом по финансам. Кажется, единственным его преступлением было умение рассуждать об иностранных валютах, обменных курсах и системах поведения на рынке что бекона, что редких драгоценностей, и рассуждать до тех пор, пока допрашивающему не захочется заткнуть ему пасть раскаленной кочергой. Оба они сознались, что видели в имении много убийств и показали Лиллехорну кладбище, где лежали тела, но история их найма была таким клубком, что распутать его можно было, только погрузившись в преступный мир Лондона, да и то не наверняка.
Проблема в том, думал Мэтью, глядя на доску, что видел он там четверых,  которых счел инструкторами. О третьем мужчине и о женщине с синим зонтиком даже и слуху не было.
Ефрем допустил ошибку – простую, но характерную. Мэтью перепрыгнул конем через черного слона и увидел свет в конце туннеля.
– Ох ты! – замотал головой Ефрем. – Не надо было мне эту ладью двигать.
Диверсия, подумал Мэтью. Он хочет меня отвлечь на погоню за ладьей. Нет, не погонюсь, разве что деваться будет некуда.
И еще был граф Антон Маннергейм Дальгрен – еще один ноющий зуб, даже целая челюсть.
Оставив Тревора Кирби сидеть под деревом, Мэтью вернулся в дом, через разгромленную столовую вышел на террасу, где собирался спуститься вниз, вооружившись рапирой, и вытащить Дальгрена из пруда с золотыми рыбками.
Портьеры остались в пруду, а графа не было.
Мэтью с четырьмя констеблями обыскал весь дом, другие здания и конюшню – безрезультатно. Будто зловещий гренадер расправил кожистые крылья и улетел в Пруссию – настолько бесследно он исчез. Мэтью казалось это потрясающим, даже невероятным: как настолько избитый и израненный человек смог так быстро удрать. И снова всплывало слово «демонический».
Ефрем хотел двинуть ладью – и остановился.
– Знаешь, Мэтью, я тебя сюда пригласил для определенной цели.
– Знаю. Пообедать и сыграть в шахматы.
– Ну… не совсем. – Он двинул ладью, угрожающую теперь коню Мэтью. – Я хотел знать, вот если… если…
– Да выкладывай уже.
Ефрем откашлялся.
– Если я приглашу Берри Григсби на бал «Молодых львов» в следующую пятницу, как ты думаешь, она согласится?
– Чего?
– Берри Григсби, – повторил Ефрем. – На бал «Молодых львов». В следующую пятницу. Как ты думаешь?
Мэтью выпрямился:
– «Молодые львы»? Давно ты член клуба?
– Месяц назад вступил. Сразу, как мне исполнилось двадцать один. Да ладно, нечего на меня так смотреть, Мэтью! Вполне нормальные ребята, эти «Молодые львы». Там же сыновья ремесленников…
– Я знаю, кто там.
– И у них действительно танцы хорошие. Этот бал будет в «Док‑хаус‑инн».
– Чудесно.
Мэтью сделал ход королем.
– Глазам своим не верю! Как ты мог сделать такой  ход?
Черная ладья сняла с доски последнего коня Мэтью.
– Да я пытаюсь в голове уложить, что ты вступил в клуб!  Ты же всегда говорил, что это пустая трата времени!
– Нет, Мэтью, – ответил Ефрем. – Это ты говорил. Твой ход.
– Нет, погоди, минутку только. Ты хочешь пригласить Берри?  Зачем?
Ефрем засмеялся:
– Мэтью, ты в своем уме?
– Был, когда садился за доску.
– Вот слушай. – Ефрем двинул вперед пешку. – Ты на Берри смотрел когда‑нибудь? Ты с ней говорил? Она красавица, и она очень… очень… даже не знаю, как сказать, но мне это нравится. Она не такая, как все,  Мэтью. Она… она за душу берет, наверное, это я хочу сказать.
– За душу, – повторил Мэтью, двигая свою пешку навстречу.
– Просто берет, и все. Я вот видел, как она сидит на молу и рисует. В то утро, когда я наступил на ту проклятую черную кошку и упал в бочку, спасибо тебе за смех, но именно это нас свело. Она мне помогла выбраться, и я сидел… то есть мы сидели и разговаривали, просто разговаривали. Мне нравится, как она смеется, нравится ее запах, нравится…
– Где, черт побери, ты ее нюхал? 
– Да ладно, ты меня понимаешь. Иногда просто как‑то донесет ветерком запах от волос или от кожи. Это прекрасно.
– Последний раз, когда я чуял ее запах, она совсем не так хорошо пахла.
– Прости?
– Ладно, ничего. – Мэтью попытался снова сосредоточиться на игре, и эта попытка жалко провалилась. Вдруг не стало никакой разницы между пешкой, ладьей и королем.
– Так вот, – напомнил Ефрем, – я спросил, как ты думаешь: пойдет ли она со мной на бал, если я ее приглашу.
– Не знаю. И откуда мне знать?
– Да ты же живешь в этом доме рядом с ней! Ты почти каждый день там завтракаешь и обедаешь у них на кухне, с ней за одним столом! Что это с тобой? – Он со стуком поставил ладью на доску: – Мат.
– Это не мат! – возразил Мэтью, но тут у него в глазах прояснилось, и он увидел треугольник из черной пешки, ладьи и коня, взявший его короля в плен. – Черт!
– Я думал ей цветы поднести, когда буду приглашать, – сказал Ефрем. – Как ты думаешь, ей понравится?
– Да не знаю я! Хоть бурьян ей поднеси, мне какое дело!
Но тут Мэтью посмотрел на Ефрема внимательно и понял, почему его друг ни с того ни с сего так разоделся в хороший темно‑синий сюртук, белую рубашку с жилетом, почему каштановые волосы с седыми прядями не торчат вороньим гнездом, а расчесаны как следует, и вообще он похож на молодого льва, которому есть куда пойти и которого ждет будущее блестящего портного в Нью‑Йорке.
Если Ефрем еще и не влюблен в Берри Григсби, то близок к этому.
– Фух! – Мэтью схватил кружку и допил ее залпом.
– Мэтью! Что‑то ты совсем ничего не соображаешь. Я про цветы. Какие нужно дарить?
– Цветы – это цветы.
– Ну да, но я думал, может быть, она… может, ты знаешь, какие она любит. Розы, или гвоздики, или… – Он пожал плечами. – Я же понятия не имею. – Быстрым движением поправив очки, он наклонился вперед: – Ты бы какие подарил?
– Я в цветах ничего не смыслю.
– Ну подумай. Ведь должны же быть какие‑то, которые ей нравятся.
Мэтью подумал. Это просто смешно – у него такое спрашивать. Абсурдно. Он потер лоб рукой и вздрогнул – шрамы еще чувствовались.
– Я думаю… я бы подарил… – Он спросил сам себя и ответил: – Полевые цветы.
– Полевые цветы?
– Да. Просто собери их где‑нибудь на лугу. Я думаю, она их предпочтет и розам, и гвоздикам… и всем прочим.
– Колоссальная мысль! – Ефрем даже хлопнул по столу ладонью от восторга. – Значит, полевые цветы. И даже деньги не придется тратить. Слушай, а какой цвет ты бы предложил?
– Цвет?
– Цвет. Синие, желтые, красные… что ей может понравиться?
Мэтью подумал, что за все годы его знакомства с Ефремом такого странного разговора у них еще не было. Но по выражению лица друга – сияющий восторг – можно было понять, что Берри Григсби произвела на него впечатление и много для него значит. Каким бы не от мира сего он ни был. Эти двое – вместе! Пара! Танцующая на балу «Молодых львов»! И даже больше, милостью времени и купидонова лука.
– Так как ты думаешь? Идеи есть?
– Есть, – ответил Мэтью после минутного размышления. Он смотрел на доску, на фигуры, объявившие мат его королю, но видел пятьдесят футов сгнившего причала и солнце, льющее свет на бруклинские луга за рекой. – Ты смотрел когда‑нибудь в кузнечный горн?
– Смотрел. Однажды у меня на глазу вскочил ячмень, и в этом случае очень полезен жар, чтобы он вскрылся. Если долго смотришь в огонь, чувствуешь, как этот ячмень… – Он остановился. – Слушай, а при чем тут горн?
– Вот такие должны быть цвета, – пояснил Мэтью. – Сердце земли.
– Что? – Ефрем сдвинул брови. – Знаешь, наверное, вторую чашку сидра тебе пить не стоило.
Вдруг на столе перед Мэтью оказалась изящная коричневая коробочка длиной десять дюймов, перевязанная белой лентой.

Глава пятьдесят первая

Удивленный Мэтью поднял взгляд к рубленому лицу с выдающимся носом и смоляными ямами глубоко посаженных глаз. Левую пепельного цвета бровь пересекал неровный шрам.
– Добрый вечер, мистер Грейтхауз, – сказал Ефрем. – Не окажете ли нам честь присоединиться?
– Нет, благодарю вас, мистер Оуэлс. Я просто мимо проходил. Поскольку я знаю твои привычные места, Мэтью, то и решил, что смогу тебя здесь застать за… – он с отвращением глянул на шахматную доску, – за тем занятием, за которым застал. А хотел я отдать тебе вот это. – Он кивком указал на коробочку.
Мэтью взял коробочку, повертел – что‑то внутри сдвинулось.
– А что это?
– Подарок от миссис Герральд. Она купила это для тебя перед отъездом. Просила меня придержать до тех пор, пока не разрешится ситуация с леди – я имею в виду миссис Свенскотт. Я думаю, мне хотелось подождать и посмотреть, как ты разберешься со своей второй проблемой.
Мэтью кивнул. Что в коробочке, он понятия не имел, а вот вторую проблему знал – он решил загадку Клуба Вечных Дев и их кокосовых пирогов. По всей видимости, Вечные Девы сложились, чтобы купить невероятно дорогой «фараонов орех» – кокос, и лучшая повариха клуба – Бабуля Фаркасон – испекла из него два пирога. Пироги поставили на подоконник остыть, и – увы и ах! – они исчезли. Обвинили соседку, о которой шли слухи, что она съедает в день столько печенья, сколько весит сама. Мэтью же по намекам и крошкам проследил путь пирогов к бродячему трубадуру, устроившему лагерь в тени ветряной мельницы на Винд‑Милл‑лейн. Его ученая обезьянка научилась без ведома хозяина снимать с себя цепь и дебоширить в городе, пока хозяин спал. Одну из украденных ценностей она уже употребила, а недоеденную вторую спрятала в дупле бревна. Для «Дев» было устроено бесплатное представление с таким флиртом со стороны красавца‑трубадура, что несколько дев постарше даже пересмотрели свои обязательства перед клубом, и все разрешилось наилучшим образом – насколько это возможно в деле, где участвуют деньги, мартышка и два кокосовых пирога.
Не очень серьезная проблема, но перекрыла ту, над которой работал Грейтхауз – куда более обыденная вещь: следить за женой богатого владельца причала, который заподозрил наличие молодого любовника. Но это работа и деньги, и Грейтхауз сказал Мэтью, что по мере того, как будет расходиться слух об агентстве, решающем проблемы, этих проблем будет становиться все больше, и будут они, даст бог, более интересными.
– Могу я это открыть? – спросил Мэтью.
– Можешь, но я думаю, миссис Герральд хотела бы, чтобы ты сделал это в одиночестве.
– Понимаю. – Он не понял, но ответил из вежливости.
– Вот такой ты и есть, – скривился Грейтхауз. – Главное – вежливо ответить.
– Тогда я ее открою, когда буду дома.
– И я бы тебе предложил выспаться получше. – Он оглядел обстановку «Рыси», где было слишком все мирно для его буйного нрава. – При всем том веселье, которое получаешь ты в этом склепе. – Он направился к выходу, остановился, потом вернулся к столу. – Да… Мэтью… я не слишком легко раздаю комплименты, но хочу сказать, что агентство очень гордится тобой в деле миссис Свенскотт. Я все равно считаю, что это был необдуманный риск, но… но ты натянул мне нос.
– У меня не было такого намерения.
– Не было, так не было. Я хотел бы также сообщить вам, сэр, что дело Маскера и Саймона Чепела я в полном объеме изложил в письме, которое только что отослал Кэтрин, и могу вам гарантировать, что она будет обсуждать это дело со своими партнерами и государственными чиновниками как в Англии, так и Европе, и таким образом ваше имя приобретет большую и заслуженную славу. – Грейтхауз осклабился: – Как тебе мой официальный стиль? Надо уметь так заливать, когда пишешь письма.
– Вам не идет.
– Я тоже так думаю. Именно поэтому я теперь писание всех писем свалю на тебя. Если не возникнет нужда нанять клерка, каковой пока нету. – Грейтхауз замолчал, но не отходил, и Мэтью понял, что сейчас последует продолжение: – Когда твое имя становится известным, в этом есть и хорошее, и плохое, – сказал он уже серьезнее. – И если ты еще не привлек к себе внимание определенного лица, то это все же произойдет.
– Я об этой возможности думал.
– Просто теперь ты будешь в курсе.
– Я планирую быть, – ответил Мэтью. – В курсе.
– И хорошо. Да, кстати: мы скоро начнем тренировки по рукопашному бою. В конце недели.
– Отлично. – Радость Мэтью не так чтобы сияла солнечным блеском. Сильно нужен ему был этот рукопашный бой, когда он дрался с той мартышкой в высокой траве. Но если вспомнить пару винно‑красных портьер в пруду с золотыми рыбками… – И чем раньше, тем лучше.
– Ты бы мог зайти по дороге в аптеку и купить мази, – предложил Грейтхауз. – Ту, что от боли в натруженных мышцах. И кстати… возьми для меня тоже. Доброй ночи, джентльмены, – сказал он и потом – Мэтью через весь зал: – Не торчи тут до ночи, бледная… то есть не засиживайтесь слишком поздно, мистер Корбетт.
И вышел прочь.
Мэтью взял таинственную коробочку и встал. Обещал Ефрему, когда будет время, замолвить за него Берри доброе слово, последний раз посмотрел недобрым глазом на матующий треугольник фигур на доске и направился домой.
Вечер был прекрасен. Переливались мириады звезд, прохладный ветерок тянул с моря, обещая осень. Из соседней таверны доносились скрипка и смех, на улицах было довольно много прохожих, направляющихся куда‑то по своим делам. Идя на восток через перекресток Краун‑стрит и Смит‑стрит, Мэтью увидел справа зеленый свет фонаря констебля, уходящего на юг, и вторую такую же лампу, идущую на север. И на каждом углу вдоль Смит‑стрит стояли деревянные столбы с фонарями. Установка фонарей на всех углах города еще не закончилась, но каждая маленькая свечка немножко отодвигает большую тьму.
Потом он поднял взгляд на вывеску по левой стороне улицы – свеженарисованное объявление «Кафе на Краун‑стрит». Окна еще были темные, но Роберт Деверик рассчитывал открыть его в ближайший месяц и работать каждый день допоздна. Приняв решение остаться в Нью‑Йорке, он пошел против собственной матери, что требовало храбрости Персея. Насколько понимал Мэтью, Роберт счел, что его образование должно на что‑нибудь пригодиться, и потому решил заняться импортом кофе в качестве партнера‑представителя вместе с неким молодым человеком, приехавшим недавно из Лондона, у которого были весьма экстравагантные идеи о том, чтобы добавлять в кофе – можете себе представить? – ароматизированные сливки. Мэтью мысленно пожелал Роберту удачи, решив про себя когда‑нибудь попробовать этот весьма новаторский напиток.
Он пошел дальше к гавани, свернул направо в сторону своего дома и тут увидел при свете углового фонаря на Краун‑стрит, что к нему быстрым широким шагом приближается не кто иная, как сама Полли Блоссом. Одетая в пышное платье, поддерживаемое изнутри нижними юбками, шляпу с перьями и белые перчатки с кольцами на пальцах. Она шла, опустив голову, слегка ссутулив широкие плечи, будто раздумывая о своей роли в спасении души некоего проповедника.
– Добрый вечер, мадам, – сказал Мэтью с коротким кивком, поравнявшись с ней и слишком поздно заметив длинные локоны белого парика и несколько лошадиное лицо.
– Добрый вечер, сэр, – ответил лорд Корнбери, и быстрое клацанье высоких французских каблуков по твердым английским камням унесло губернатора Нью‑Йорка, совершающего вечерний моцион.
Только напряжением всех сил Мэтью смог удержаться от комплимента: «Прекрасные туфельки!»
Пройдя еще несколько шагов, он остановился на гаванской улице, набрал полную грудь ночного воздуху и посмотрел на дома, лавки, таверны, на сверкающие огоньки фонарей.
И тут он понял, что настоящая Королева Бедлама – это город на острове между двумя реками.
В этом городе, где скоро будет больше пяти тысяч населения, есть губернатор, разгуливающий в женском платье, проповедник, всей душой любящий проститутку, печатник, раскалывающий лбом грецкие орехи, главный констебль, который застрелил мальчишку, магистрат, бывший когда‑то чемпионом по теннису, прачка, коллекционирующая тайны, и коронер, коллекционирующий кости. Есть парикмахер, владелец белки по имени Сассафрас, есть портной, умеющий опознать мертвеца по часовому кармашку часов, и черная великанша, готовая на пару секунд отложить лиру, чтобы тебя убить.
Если город, как корабль, представлять себе женщиной, то сидит она в царственной позе на своем троне, держа свои тайны в золотом кубке. Королева Бедлама, она может смеяться сквозь слезы и рыдать сквозь смех. Королева Бедлама, знающая коловращение человечества, знающая безумие его и мудрость. Королева Бедлама мечет кости, пьет беспробудно, совершает иногда жестокие поступки.
Но вот она – Королева Бедлама в своем платье ночи, расшитом желтыми алмазами фонарей. Вот она, безмолвная в своих мыслях и громогласная в своих желаниях.
Вот она, Королева Бедлама на самом краю нового мира.
Мэтью зашагал дальше.
Дом, где он жил, стал для него своим. В сарае, конечно, остался земляной пол, но зато он был почти весь укрыт новой красной дорожкой. Появился письменный стол, полка для нескольких книжек, куда можно поставить еще, удобная кровать, и симпатичное, хотя и сильно потрепанное коричневое кожаное кресло, где‑то раздобытое Григсби. На стенах крючки для одежды, под овальным зеркалом – умывальник с водой и полочкой для туалетных принадлежностей. Конечно, места оставалось столько, что там мышь не повернется, хвостом не зацепившись, но мышей, слава богу, не было. Как и – подумать страшно – тараканов.
А вот что было – это новое окно.
Когда ставни были открыты – вот как сейчас, – через стекла видна была гавань, кусок освещенной луной реки, а днем – участок зеленого Бруклина. Григсби бесплатно поместил в «Уховертке» объявления каменщика, плотника и стекольщика, а Мэтью настоял, что часть платы внесет он из своего первого жалованья, заработанного решением проблемы Свенскоттов.
Не особняк, но свой дом. По крайней мере на какое‑то время. Мэтью был слишком занят, чтобы подыскивать себе другое жилье, да и не мог пока себе этого позволить. И окно в мир меняло жизнь в корне. Следующий этап – оборудование очага, пусть даже карликового, потому что уютный летний дом – еще не комфортабельное зимнее жилище.
Сразу при входе Мэтью поднес спичку к двум свечам на стойке умывальника, рядом с дверью. Сейчас он второй спичкой зажег свечу на письменном столе и свечу на подоконнике, увидев, что в кухонном окне дома тоже горит свеча.
Он снял сюртук, повесил его на крючок, ослабил узел галстука и сел в кожаное кресло возле окна. Развязав белую ленту, он уже готов был открыть подарок от миссис Герральд, как в дверь постучали.
– Минутку!
Чтобы отложить коробочку, дойти до двери и открыть ее, потребовалось три секунды.
Берри держала в руке фонарь. Одета она была в свободный зеленый халат – очевидно, собралась ложиться спать. Свет играл в медных прядях волос, лицо сияло свежестью, в глазах посверкивали синие искорки. Царапины, синяки, порезы – кроме двух самых глубоких под пластырем на лбу – исчезли, как и у него, под благотворным влиянием времени. Но детишки в школе на Гарден‑стрит, где она стала учительницей с первого сентября в помощь директору Брауну, страшно хотели знать, с какого это дерева она свалилась.
После того случая она с Мэтью не разговаривала неделю. На вторую неделю лишь изредка удостаивала его словом. Но Мэтью понимал, что, если девушке пришлось пять часов шляться по лесу с лошадиным дерьмом на лице, она может питать некоторую неприязнь к человеку, который стал тому причиной. Хотя на самом деле она смыла с лица навоз в пруду в миле от ворот Чепела. Голландский фермер Ван‑Гуллиг хорошо знал английское слово «помощь».
– Привет! – радостно поздоровался Мэтью.
– Привет. Увидела твою свечу. – Она протянула ему кувшин.
– Спасибо.
Мэтью привык ночью брать воду в ближайшем колодце, но иногда бывало, что Берри уже набрала кувшин, как вот сегодня.
– Ты к ужину не пришел, мы тебя ждали.
– А, да. Мой приятель, Ефрем Оуэлс. Ты ведь его знаешь?
– Это который наступил…
– …на кошку. Случайно. Он меня позвал ужинать, я прямо из конторы туда пошел.
– Из конторы.  Как это официально звучит!
– Так и должно быть. В общем, мы заигрались в шахматы… ты же знаешь, как бежит время, когда ты рисуешь? Тут так же.
– Понимаю.
– Ага. – Мэтью кивнул, не очень понимая, куда девать глаза.
Берри тоже кивнула. Потом сказала:
– Какой прекрасный вечер сегодня. – И едва заметно на секунду нахмурилась. – У тебя все хорошо?
– Да, у меня…
– Мне просто показалось, что у тебя вид…
– …все хорошо, абсолютно…
– …будто тебя что‑то…
– …в порядке.
– …беспокоит. Что‑то не так у тебя? – спросила она.
– У меня? Не так? Нет, все более чем в порядке. Как ты сама только что сказала, прекрасный вечер.
– Ну, ладно, – сказала она.
– Все дело вот в чем, – ответил он, приподнимая кувшин и улыбаясь самой идиотской улыбкой, когда‑либо появлявшейся на человеческом лице.
– Мэтью! – Она взяла его за плечо. Не за раненое, она помнила.
– Послушай… – начали они одновременно.
– Давай ты, – предложил он.
– Нет, ты.
– Даму пропускают вперед.
– Ладно, слушай. – Берри выставила подбородок, собираясь сказать что‑то важное. – Раз ты согласился быть моим… ну, опекуном  и так… в общем, хорошо эту работу сделал, я бы хотела тебя спросить. – Она замолчала, Мэтью ждал. – Тут вечеринка будет в следующую пятницу. Я хотела бы спросить, не хочешь ли пойти? Как мой опекун.
– Вечеринка? Постой… в следующую пятницу, говоришь?
– Деда печатает афиши. У Салли Алмонд.
– А, у Салли Алмонд. В следующую пятницу. – Он прикусил нижнюю губу, зная, Что Берри внимательно за ним наблюдает. – Я… ты же знаешь, что я не танцую. Ну совсем.
– Я же не сказала, что это танцы. Вечеринка. Встретиться с людьми, познакомиться. Музыка, наверное, будет. Но танцы? Не знаю. – Она слегка наклонила голову набок: – А почему ты не танцуешь?
– Никогда не мог научиться.
– Это совсем не трудно. Просто делаешь то, что все вокруг.
– Ага, ты это моим ногам расскажи. – Он вздохнул. – Берри, честное слово, не могу. В следующую пятницу – никак. Мне надо будет, похоже, уехать в пятницу утром и вернуться только в субботу.
– Уехать? Куда?
– Наверное, пора мне снова навестить миссис Свенскотт.
– Понимаю, но почему именно в следующую пятницу?
– Единственный день в ближайшее время, когда я смогу вырваться. – Он опустил взгляд, тут же подумал, что она может принять этот жест за попытку прикрыть неправду, и посмотрел прямо ей в глаза: – Правда.
– Правда?
– Куча работы навалится, – вздохнул он.
– Я огорчена, – созналась Берри, – но я знаю, что у тебя работа. Как ты думаешь, прилично мне будет пойти одной? Хочется познакомиться с кем‑нибудь моего возраста.
– А? Да… хотя постой… вот есть Ефрем.
– Ефрем?
– Ефрем. И кстати, если ты любишь танцевать… – Что‑то перехватило ему горло. Он понятия не имел, что это, но надо было продолжать говорить, чтобы не задохнуться: –…я случайно знаю, что он член клуба «Молодые львы» и у них как раз в тот самый день будет танцевальный вечер в «Док‑хаус‑инн». Вот. Так что если вы с Ефремом… – снова тот же спазм в горле, – сперва пойдете на тот вечер, то потом можете успеть на танцы. Разумно?
Берри уставилась на него. Потом глаза ее загорелись, лицо осветилось улыбкой.
– Еще как! Но каким манером мне заставить Ефрема меня сопровождать?
– Ты забываешь, – ответил Мэтью, – что я зарабатываю себе на жизнь решением проблем.
– Ладно тогда. Но ты отведешь меня на следующий  вечер, и пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,  обещай мне, что позволишь мне научить тебя танцевать.
– Обещаю, что позволю тебе попытаться. Когда‑нибудь.
– Вполне справедливый уговор. – Она всмотрелась в его лицо. Он не мешал ей, хотя и не знал, что она там ищет. Что бы это ни было, ясно, что этого она не нашла. – Да! А что ты хотел у меня спросить?
– Знаешь, – ответил он, – я что‑то так устал, что мозги спотыкаются. Наверное, что‑то не очень важное.
– Может быть, потом вспомнишь.
– Наверняка, – согласился он.
Она кивнула. Легкий порыв ветерка шевельнул ей волосы, донес до него едва слышный аромат – чего? Что это было? Травянистый запах полевых цветов? Она чуть мотнула головой в сторону своего дома:
– Пойду я уже спать.
– Да, мне тоже пора.
– Тогда спокойной ночи. Утром придешь завтракать?
– Ни свет ни заря, – улыбнулся он.
Берри отступила от двери, повернулась и пошла к дому. Он смотрел ей вслед и думал, не похоже ли это ощущение на рапиру в сердце. Но почему? Они же друзья, и все. И только.
Она снова обернулась к нему.
– Мэтью? – спросила она с заботой в голосе. – Ты уверен, что все у тебя в порядке?
– Уверен, – ответил он, невероятным усилием сохраняя ровный голос. – Абсолютно.
– Я хотела убедиться. Спокойной ночи тебе и приятных снов.
– И тебе тоже, – ответил он, посмотрел, как она входит в свой дом, и тогда только закрыл дверь. И запер.
Снова достал коробочку, вернулся в свое кожаное кресло перед окном и открыл ее.
В коробочке лежал предмет длиной примерно восемь дюймов, обернутый синим бархатом. И письмо.

Дорогой Мэтью!
В агентстве «Герральд» есть освященная временем традиция. Ее создал Фичард, и я ее продолжаю. Если ты читаешь эти строки, это значит, что ты прошел свое вступительное испытание. Ты успешно справился с одной задачей из первых своих трех. Я приветствую тебя – уже не младшего помощника, но полноправного агента, имеющего в своем распоряжении все уважение и всю силу имени моего мужа. С его именем и с теми способностями, которые ты проявил, перед тобой откроются такие двери, само существование которых тебе и не снилось. Прими этот подарок как знак моей веры в тебя, и пусть с его помощью ты увидишь мир еще даже яснее, чем раньше.
С полным к тебе уважением и восхищением,
Кэтрин Герральд

Развернув синий бархат, Мэтью увидел увеличительное стекло. Его хрустальная прозрачность напомнила ему о цели миссис Герральд, а шероховатая деревянная рукоять – о предстоящей фехтовальной тренировке с Грейтхаузом. И о маленьком кусочке оконного стекла, подарке от старого директора Стаунтона, который привез его когда‑то в приют и открыл ему чудеса чтения и образования, дисциплины самоконтроля и самопознания. Тогда, как и сейчас, подарок был ясным окном в мир.
Настало время ночного отдыха, но оставалась еще одна вещь.
Мэтью встал, подошел к письменному столу и открыл первый ящик. Вытащил оттуда окровавленную карточку, подсунутую под дверь ночью три дня тому назад в простом белом конверте, запечатанном красным сургучом. Он подошел к креслу, уселся опять и повертел карточку в пальцах.
Конверт из магазина мистера Эллери. Мэтью туда заходил. Карточку он не стал показывать, но был уверен, что вряд ли она куплена в этом магазине.
Простая изящная белая карточка с кровавым отпечатком пальца в середине. И все.
Обет смерти.
Уйдут на то недели или месяц, год или десять лет…
«Профессор Фелл не забывает».
Он все вертел в руках карточку. Мелочь. Сущий пустяк.
Вопрос был вот в чем: кто подсунул это под дверь? Если не профессор, то кто‑то, им уполномоченный. Названый сын? Дочь? Кто? 
Мэтью знал, что высматривает Берри у него в лице. Знал, что он там все время скрывает – но он не мог дать ей это увидеть. Никогда. Потому что если он разрешит себе любить кого‑то, если осмелится  разрешить… убить двоих не дороже, чем убить одного, потому что убить душу можно, как и тело. Попроси Кэтрин Герральд рассказать о Ричарде.
Берри чуть не убили в имении Чепела. И никогда больше, никогда он такого не допустит. И держать ее будет на расстоянии вытянутой руки. Друзья. И только.
И только.
Не больше.
Он взял увеличительное стекло и рассмотрел через него отпечаток при свече.
Интересно, если сравнить эту карточку с той, что получил магистрат Пауэрс, совпадут ли отпечатки? Но нет, очень уж долго вытягивать эту цепь. Магистрат сейчас в колонии Каролина, его жена Джудит и сын Роджер устроились в городе возле табачной плантации лорда Кента работать у его старшего брата Дирхема. Его ведет Бог, и Бог защищает добрых людей.
Но профессор Фелл, рука смерти, не забывает никогда.
Мэтью поднес лупу к отпечатку и прищурился.
Как лабиринт, подумал он. Как неизвестные улицы и переулки чужого города. Вьются и кружат, кончаются здесь и возникают там, змеятся и петляют и перерезаны чертой.
Усиленный лупой взгляд Мэтью шел этим лабиринтом глубже и глубже, еще глубже.
И еще глубже, в самый его центр.